Он зашел в темную проходную двора, задумчивый и рассеянный, когда неожиданно перед ним возникла фигура и объявила женским голосом:

— Деньги давай!

— Сколько? — спросил безразлично, заметив в руках девушки ствол.

— А давайте все.

— На! — вырвал он театрально, словно сердце, бумажник из-за пазухи.

— Что же вы так без сожаления сорите деньгами? — взяла незнакомка кошелек, вытащила купюры и, бросив ему в ноги опустевший кожаный чехол, зачем-то пересчитала деньги.

— Скучно, — поднял он портмоне и сунул его обратно к сердцу.

— Так вы, наверное, только с хорошими людьми общаетесь?

— Пожалуй, если не считать вас.

— Вот и мне скучно.

— Так вы, наверное, никого не любите?

— Даже не знаю, что ответить. Выровняло всю любовь, как катком, плоская она стала что ли, — поежилась от холода девушка и втянула свою длинную шею в плечи.

— Замерзли совсем?

— Конечно, полчаса вас ждала в этом закоулке.

— Почему выбрали именно этот, здесь же довольно светло? Хотя могли бы шмальнуть по фонарю, чтобы запустить сюда мрак.

— Именно поэтому, — снова поежилась она.

— Чаю не хотите выпить? Я живу в этом дворе на седьмом этаже.

— Жаль, что не на седьмом небе…

— С вашей игрушкой это можно исправить.

— Вам не кажется странным, что жертва приглашает преступника на чай? — переступала стройными ножками на высоком каблучке девушка.

— Нельзя же вас отпускать в таком состоянии, вы ведь черт знает что можете натворить. К тому же у вас приятный голос.

— Спасибо, а с чем будет чай? — улыбнулась девушка и убрала пистолет в сумочку.

— С клубничным вареньем.

— Откуда у вас оно?

— Разве я похож на человека, у которого не может быть клубничного варенья?

— Очень похожи. У скучных людей даже с сухарями туго.

— Почему?

— Потому что они предпочитают есть в одиночестве пирожные в кафе.

— Давайте поспорим!

— Давайте, только чем вы будете платить? Ведь денег у вас уже нет.

— Может, дадите в кредит?

— К сожалению, мой банк только что закрылся. Есть другие предложения?

— Павел, — протянул он руку.

— Руку мне действительно давно никто не предлагал. Фортуна, — сняла она перчатку и в ответ протянула свою ладонь. — Кстати, у меня есть свежий батон. Не смогла удержаться, проходя мимо булочной.

— Тогда сам Бог велел.

— Что велел?

— Даже если вы на краю отчаяния, стоит ли бежать от чая?

— А с чего вы взяли, что я на краю?

— Преступление всегда край. Ну, так мы идем или нет?

— Страшно.

— Чего вам бояться, у вас же пушка!

— Вдруг соблазните меня и изнасилуете.

— Хватит уже мечтать, — едко пошутил Павел. — Еще раз повторить про пушку? Вон мой подъезд, — указал на серую скалу из кирпича, которая поблескивала стекляшками неспящих окон. В небе спокойно дремала луна, прикрывшись темным одеялом случайного облака. Даже свежий весенний воздух не вдохновлял ее на подвиги.

— Старый дом, — двинулась она в сторону подъезда, не глядя на попутчика.

— Кто здесь только не жил.

— Что, все умерли? — робко пошутила Фортуна.

— Только великие.

— А вы хотели бы к таковым относиться? — двигалась она медленной легкой походкой чуть впереди него.

— Уже нет. Хочется жить, а не относиться.

— А вы что делаете?

— Снимаю.

В этот момент Фортуна остановилась и обернулась.

— Я про квартиру, — затянул неувязочку Павел.

— Так лучше.

Неожиданно навстречу им выбежала какая-то шавка и начала истошно материться.

— Черт, бегают тут всякие, — вздрогнула Фортуна.

— Не бойтесь, она не кусается, — отозвался из темноты голос. Хозяин не спеша перебирал ногами вслед за четвероногим другом.

— Я тоже не кусаюсь, но зачем же об этом так орать?

— Она в наморднике, — не услышал ее слов владелец собаки.

— Лучше бы ей глушитель надели, — добавила еще тише Фортуна.

Дом был действительно пожилым и грузным, с лишним весом опыта и недомоганий. Шершавое мрачное лицо прошлого века, изъеденное окнами, лишний раз напоминало, что по ночам его мучила бессонница. А всякий раз, когда входили люди, он открывал рот, тяжело вздыхая и громко чмокая губами, провожал их в глубь себя, по широким бетонным лестницам, в свой внутренний мир, где теплилась жизнь. Он, как никто другой, знал, что жизнь — это цепь причин и следствий, которую надо постоянно смазывать любовью, чтобы не скрипела от обстоятельств. Гулкие шаги жильцов, как стук сердца, отдавались в его душе. Давление было ни к черту: то опускалось, то поднималось, как сейчас. Наконец лифт остановился на седьмом и из него вышли мужчина и женщина.

* * *

— Вы всегда с собой на дело берете батон? — с интересом разглядывал Павел красивые руки своей неожиданной гостьи, принимая из них хлеб.

Фортуна, гармонично встроенная в кухню Икеи, промолчала. Под ножом у Павла затрещал багет. Полетели крошки. Вместе с хрустом раздался запах свежего хлеба. Звук только усиливал аромат, будто хотел взять на себя его функцию. Павел смотрел на Фортуну, она на него. Они могли так бог знает сколько времени: он не знал, что сказать, и она не знала, что слова уже не имеют значения. Губы ее улыбнулись и закусили бутерброд с колбасой, который успел приготовить Павел, потом они приняли фарфор и горячий чай.

— Так что вас толкнуло на дорогу разбоя? — достал он из шкафчика клубничное варенье.

— Как любая женщина я способна на глупости, но это не от недостатка ума, а от переизбытка чувств. Недавно я расчувствовалась так искренне, что чуть не впала в депрессию: оттого что жизнь, которая незаметно проходит, так коротка, а я многого еще не попробовала, что мир такой большой, но я много еще где не была, а свободы оказывается так мало, что я решила начать с преступления. Захотелось каким-то образом выбраться из каменного бытового мешка.

— Странный способ. Помогло?

— Как видите. Только не надо ехидничать. Не будь я настойчивей, так и просидели бы весь вечер в одиночестве. И не заметили бы меня, не заставь я вас обратить на себя внимание.

— Нет, женщин я всегда замечаю, но это не значит, что я подхожу к ним с просьбой вытряхнуть из меня кошелек. Хотя если рассуждать фигурально, часто именно так и бывает, — посмотрел пристально в глаза Фортуне Павел. — Так зачем вам столько свободы?

— Накопилось капризов.

— Например?

— Я давно не была в кино, — с любопытством разглядывала кухню Фортуна.

— Снимем.

— Я давно не была на море.

— Слетаем.

— Я давно не была сама собой… Только сегодня… — добавила Фортуна после небольшой паузы.

— Кажется, теперь понимаю, почему я раньше вас не заметил. — Павел подошел к окну и занавесил темноту. — Так куда вы хотели бы выбраться?

— Туда, где валяются поцелуи, — выловила осторожно янтарную клубничину в сиропе Фортуна и спрятала за губами. — Обожаю клубнику.

— Я знаю такое место. Более того, я завтра туда лечу. Хотите тоже?

— Я же уже сказала. Там их много? — умыкнула она еще одну из вазочки.

— Чего?

— Поцелуев.

— Да, полно.

— С вами придется целоваться?

— Нет, боже упаси.

— Тогда я точно не поеду, — облизнула ложку Фортуна.

— Я хотел сказать, там можно найти губы и повкуснее: Италия — страна любви. Я больше не встречал земли, где так сильно любят женщин. Мне только нужны данные вашего паспорта, чтобы я заказал билет.

— А остальные данные вас не интересуют, — высасывала из клубники сок Фортуна.

— Вы будете жить в отдельном номере, — сделал вид, что не услышал, Павел.

— Я думала, что чудес не бывает.

— Но волшебники случаются.

— Вы хотели сказать — фокусники?

— Хорошо, пусть будут. Иллюзионисты.

— Спасибо, я уже живу с одним… сплошные иллюзии.

— Чувствую, сегодня нас ожидает вечер откровений, — подлил еще чаю Павел.

— Я могла бы быть откровенной, но вы же не пьете.

— Хотите?

— Нет, я пошутила, чая достаточно.

— Так вы замужем?

— Да.

— Мужу будете звонить?

— Он с сыном на рыбалке. Разве я уже дала согласие?

— Разве нет? — нарезал Павел кружочками еще немного колбасы и засунул себе в рот самый неудачный.

— Что-то во дворе вы не были таким напористым и деньги мне сразу выложили.

— Мне показалось, что мы там были ближе.

— В смысле?

— Вы общались со мною на «ты». Кроме того, у меня есть один недостаток: я не дерусь с женщинами.

— Да уж, достоинством это точно не назовешь. А что вы с ними делаете?

— Летаю, например, завтра в Венецию снимать кино. На три дня.

— И много их будет, женщин?

— Женщин в кино много не бывает, если только это не кинотеатр.

— Я не очень люблю кино, — продолжала разглядывать кухню Фортуна.

— Что так?

— Не зовут.

— Как же? Вы просто не слышите.

— Со слухом у меня все в порядке.

— Нет, вы не слышите, как я вас зову, — отхлебнул чаю Павел и замер, уставившись на Фортуну.

— Кино, Венеция… с вашими козырями никакой игры. Павел, может, вы все же сядете, а то неудобно разговаривать.

— Любите игры? — добавил кипятка в заварник Павел и сел напротив.

— Только сексуальные, в них нет проигравших.

— Игры я вам не обещаю, но поцелуи точно будут. Пейте, чай остывает.

— Главное, чтобы вы не остыли, вдруг я соглашусь.

— А вы остры на язык.

— Вы же мне нож не дали.

— С меня хватило и пистолета. А пушка у вас откуда?

— Дедовский, наградной. Хотите взглянуть?

— Не знаю, я к оружию равнодушен. Пробуйте клубнику, может, она вам скрасит этот вечер, — пододвинул он варенье к ней еще ближе. — Откуда такая страсть к оружию?

— От беззащитности или от недостатка эмоций. Приходится выкручиваться. Зачастую именно чувство юмора позволяет покрыть недостаток всех остальных.

— Шутка была хорошая, если вы о грабеже, но мне почему-то было не смешно.

— Есть шутки замедленного действия. Потом как-нибудь она вас обязательно рассмешит. А у вас откуда такое равнодушие к оружию?

— По сравнению с вашими глазами это вообще не оружие, а кусок железа. Из всех мужских страстей, будь то оружие или машины, я предпочитаю женщин.

— И как вы их предпочитаете? — обменяла свою улыбку на комплимент Павла Фортуна.

— С клубничным вареньем, — достал из вазочки большую ягоду Павел и проглотил.

— Я давно уже не знакомилась с мужчинами.

— Не было времени?

— Скорее необходимости при живом-то муже.

— Вы его тоже убили?

— Нет еще, а почему тоже? — понесла ложку с вареньем ко рту Фортуна. Но одна тягучая капля медленно шмякнулась на скатерть.

— Ведь и меня вы могли прикончить.

— Вас нет. Смерть еще нужно заслужить, — стерла она пальцем сладкую слезу со скатерти и стала ее рассматривать.

— А он заслужил? — протянул ей Павел салфетку.

— Пожалуй.

— Чем?

— Не оправдал моих надежд.

— Каких надежд? Что бы ты хотела от жизни?

— Я хотела бы домик у моря с видом на настоящего мужчину.

— По-моему, вы только так говорите, на самом деле никуда вы не хотите, — напомнил ей Павел о своем предложении.

— Хочу. Хочу, чтобы вы мне рассказали, о чем будет фильм.

 

 

 

 

— Ты меня любишь?

— Еще бы.

— Не успеем, давай вечером, опаздываю на работу. — Она поцеловала губы, которые продолжали спать на моем лице, и стремительно выплыла из постели. Я приоткрыл глаза, но поздно. Взгляд мой остался без завтрака. Изящной фигуры Лучаны уже не было. О чем думает мужчина, когда остается без женщины? С одной стороны — облегчение. Но с другой… Другой нет. Да и нужна ли она, другая. Даже если с ней фантазия нарисует прекрасное будущее. Она ничем не будет отличаться от предыдущей: потеря времени, денег, достоинства. Необходимо научиться любить ту, что рядом. Мне повезло — я любил, и даже учиться мне не пришлось. Однако всякий раз, когда она уходила, меня не покидала навязчивая мысль: а если она уйдет навсегда?

— Ты вставать собираешься? — вошла она снова в мою жизнь.

— Нет. Хочу проваляться в постели до следующей субботы. Ты со мной?

— Я бы с радостью, но работа. Не жалко тебе жизнь на сон тратить?

— Нет, жалко тратить на пустую работу.

— Кофе будешь или еще поспишь?

— Да какой сон без тебя.

— Сладкий.

— Тогда мне кофе без сахара.

— Что у тебя на сегодня? — спросила Лучана, поправляя волосы.

— Море любви. Поедешь со мной? — лежал я в постели, наблюдая за движениями своей женщины.

— Я же говорю, что на работу опаздываю.

— И с кем мне тогда там купаться?

— С добрым утром.

— Много ли в нем добра? Когда я не высплюсь, «доброе утро» звучит для меня как ругательство.

— Ты только представь: утро приходит. А тебя еще нет. Оно долго сидит в одиночестве, ждет. Открывает окно, как буфет. Достает солнечный мед. Варит чай. Ест и пьет, наблюдая фарфоровый хоровод облаков. Поглядывает на часы, молча думает. Тебя все еще нет. Наконец, не дождавшись, уходит, оставляя записку коротенькую на столе:

— Сто лет уже не получал записок. Красиво, но как-то реальности маловато. Твое утро не умеет материться.

— А должно?

В этот момент, подтверждая мою правду, завизжал будильник в телефоне.

— А как же. Человек нуждается в жестоком обращении, иначе не дойдет… до работы, — дотянулся я до телефона, обнаружил там время и отключил его. «Подумать только, его можно отключить одним пальцем», — осенило меня.

— Все, что тебе нужно, написано на моем лице. Читай внимательней. Ты дома будешь сегодня? — цокала каблучками Лучана.

— Да, надеюсь прикончить вторую часть книги.

— Я еще и первой не видела. Когда ты мне дашь уже потрепать свой роман?

— Тебе что — в жизни их не хватило?

— Нет, представь себе, не хватило. Как себя помню, читаю одну и ту же книгу: увесистый том, величественный талмуд, ходячую энциклопедию, священную Библию.

— Черт, после таких сравнений я начинаю себя любить несмотря на утро. Иди ко мне, я тебя почитаю, вслух, — хотел ухватиться я за подол ее платья, но поймал только его тень.

— Кто-то же должен работать, — собралась выходить из комнаты Лучана.

— Хорошо, что у меня нет долгов.

— А как же твои читатели?

— Я же с ними не живу.

— Зато они с тобой периодически.

— Что-то я не почувствовал.

— Вот! И я замечаю, что ты становишься бесчувственным.

— Это точно, когда я вижу тебя, нюхаю, трогаю, слышу, пробую, я все время думаю: зачем мне эти пять чувств, не будь шестого.

— Ну как мне после такого работать? — отпустила она ручку двери и подошла к кровати, где я тут же скомкал ее в свои объятия.

— Повышенная влажность белья?

— Откуда в твоей лохматой башке столько женщины? — начала она ласково шерстить мои волосы.

— От тебя.

— Или от тех, с которыми ты спал.

— Мне даже подумать страшно, с кем только я не спал.

Лучана глянула на меня неодобрительно. Как всякий голый мужчина, я начал оправдываться:

— Ты сама только что так сказала. А представь, со сколькими переспал Шекспир или Толстой? Спать с книгой считается изменой?

— А как же. Так что дописывай, чтобы я тебе не изменяла с другими. Все, мое время вышло, а я еще нет, — выскользнула она из мужских сонных объятий и поспешила в коридор к зеркалу, которому обязательно должна была понравиться, чтобы выйти из дома с подходящей маской.

* * *

— История любви? — поинтересовалась Фортуна.

— Мужчина и женщина. О чем еще можно снимать в Италии.

— А как они познакомились?

 

 

 

«Будучи женщиной самодостаточной, я легко могла привлечь, соблазнить, влюбить, но влюбиться… Как это было неосмотрительно с моей стороны, как опрометчиво, как безумно, как сногсшибательно…» — пыталась она причесать эту непослушную мысль, нежась в утренних лучах мужских поцелуев.

— Никогда не спала с первым встречным, — сказала она мне, лежа на кровати и наблюдая, как я натягивал джинсы.

— Ну и как? — застегнул ширинку.

— Что-то в этом есть.

— В этом — это во мне? — накинул рубашку на свое мускулистое тело.

— И в тебе тоже.

— На самом деле, это я был в тебе, — посмотрел на нее с улыбкой.

— Ну, и что там?

— Честно тебе сказать или соврать? — нашел под кроватью свои сандалии.

— Лучше соври, мне еще целый день работать сегодня.

— Хорошо. Там было необычно, — снова сел на кровать, которая еще не остыла от ночи, и обул одну ногу.

— Что значит необычно?

— Хочется повторить, — влез ногой во вторую.

— Спасибо! Из тебя вышел бы отличный любовник.

— К счастью, из меня могу выйти только я, и то не самостоятельно, а когда выведут. Забыл, где у тебя выход. Ты не помнишь, как я к тебе вошел?

— Через сердце, — стянула она с плеча простыню и оголила в знак доказательства левую грудь. — Выход там, — указала мне рукой на проем в стене.

— Никак не могу привыкнуть к твоему окну. Ну пока, — поцеловал я ее на прощание в сосок. — И извини, что вошел так бесцеремонно.

— К черту извинения, продолжай, ничего такого раньше не чувствовала.

— Я тоже.

— Позвони мне, если это желание у тебя не пройдет, — снова укутала она простыней открытые части своей суши.

«Все проходит, кроме меня самого», — подумал я и вышел в окно. Сделал по асфальту несколько шагов, оглянулся на древний дом. Тот уже просел и пустил корни, а посему первый этаж стал вровень с тротуаром. Достал из кармана сигареты, положил одну из них в рот. Прикурил и затянулся. Вроде бы выходишь в окно, а жизнь продолжается. И ничто ее не в силах остановить, кроме случайных знакомств.

* * *

— А как вы туда попали? — гладила чашку Фортуна, будто та должна была ей ответить.

— В Италию? — уточнил Павел.

— Ну да, в кино.

— Как и все, случайно.

Во всем виноват кофе. Я летел в отпуск в Болгарию. Обычный рейс, обычная стюардесса налила обычный кофе и передала мне. И вот когда кофе был у меня почти в кармане, сосед мой неожиданно решил поменять позу, да так, что кофе действительно оказался в моем кармане.

Мужчина, как мне показалось, не сразу понял, в чем дело. Глаза его были наглухо зашторены темными очками. Тихо сказал:

— Извините.

— Вы что — не видите? — оторвал я мокрую ткань своих брюк от ноги, чтобы не было так горячо.

— Я нет, — ответил он мне в тот момент, когда стюардесса уже стирала салфеткой пятно с моих штанов. Потом повторила маневр с кофе, снова наполнив мне пластмассу. На этот раз все прошло удачно. Я поблагодарил ее, она очаровательно удалилась обслуживать других пассажиров, оставив мне улыбку в качестве компенсации за нанесенный ущерб. Еще несколько секунд покатала мой взгляд на качелях своих впечатляющих ягодиц, пока те не растворились в проходе самолета. Приятная женщина. Злость мою сняло как рукой. Ее рукой.

— А что случилось? — произнес как ни в чем не бывало сосед сквозь очки.

— Штаны до сих пор дымятся.

— Что, стюардесса понравилась? Надо держаться.

— Поздно, уже пятно, — мне самому тоже стало смешно.

— На что похоже? — спросил он.

— Напоминает профиль моей бывшей жены. Пожалуй, так и оставлю.

— Ну что же, кофе здесь неплохой. Хорошо пахнет, — сделал он глоток из своего стаканчика. — Да и место для жены подходящее.

— Век готов с пятнами ходить, если такая женщина будет так усердно гладить мои ноги.

Я снова поймал полуулыбку стюардессы, которая уже не слышала нас и разливала кофе пассажирам, сидящим впереди.

— Вы уж не держите на меня зла, — продолжал сосед.

— Уже отпустил, нам же еще как-то надо жить вместе… эти два часа.

Он улыбнулся:

— А как выглядела ваша жена?

— Вы что, не знаете, как они выглядят? Правильные черты лица, нос с горбинкой. Яркие карие, словно гречка, искрящиеся глаза, волосы шелковые теплые густые, будто сумерки летом, растеклись по плечам блестящей на закате рекой. Худые ключицы, которые навечно врезались мне в память. Бесконечные тонкие сильные руки, два солнца трепетной груди, выдающиеся бедра и тонкие лодыжки.

— Чувствую, сохнете по ней до сих пор. Разлюбить не пробовали?

— Легко вам говорить, вы сами попробуйте.

— Если бы я такую попробовал, у меня бы тоже не получилось.

* * *

— Кто бы меня так полюбил? — неожиданно прервала рассказ Павла Фортуна.

 

Valiullin_-_Gde_valyayutsya_pocelui.html