Как много по всей Земле чудесных картин природы, открывающихся путнику на тропах и дорогах! Знаете ли вы, сколько существует тропинок, окаймленных бамбуком, или петляющих по благоухающим рисовым полям? Знаете ли вы, сколько на свете лесных тропинок, устланных разноцветными листьями, одаряющих прохладой и тенью? Все это доступно нам, и все же мы не можем получать радость от этого, потому что наши сердца не беззаботны, и наши шаги не раскованы.

Если бы у меня был взор Будды, и я мог видеть все насквозь, я бы мог разглядеть отметины тревог и горя, которые вы оставляете после себя на отпечатках своих следов, подобно ученому, различающему под микроскопом мельчайшие живые существа в капле прудовой воды.

Если бы у меня была сверхъестественная сила, я мог бы отправить вас в Чистую Страну Будды Амитабхи или в Царство Божие, если вы христианин. Я уверен, что там все было бы чудесно и чисто, там были бы прекрасные пейзажи. Но будь вы там, каковы же были бы ваши шаги? Можете ли вы быть уверенными, что следы ваших ног не несли бы отпечатки забот и горя, которые вы вынесли из самсарной, земной жизни? Если вы возьмете с собой свои заботы и печали в Чистую Страну, то вы загрязните Чистую Страну и сделаете ее менее чистой!

Некоторые говорят, что в Чистой Стране есть драгоценные лотосовые пруды, деревья семи драгоценностей, дороги, выложенные золотом, что есть особенные небесные птицы. Я не думаю, что мне бы это очень сильно понравилось.Я бы предпочел ходить не по дорогам, покрытым золотом, вымощенным мрамором даже здесь, на этой земле. Больше всего я люблю грунтовые дороги с лугами по обе стороны; люблю, когда дорогу устилают камешки и листья. Люблю кусты, ручьи, бамбуковые изгороди, переправы. Когда я был мальчиком-послушником, я сказал своему Учителю: "Если в Чистой Стране нет лимонных деревьев, тогда я туда не хочу". Он покачал головой и улыбнулся. Однако он не сказал, прав я или нет. Позднее, когда я уяснил, что и этот мир, и Чистая Страна происходят из Ума, я был очень счастлив. Я был счастлив, поскольку узнал, что лимонные деревья есть и в Чистой Стране, а также земляные тропинки с зеленой травой покраям. Я узнал, что если я буду, имея памятование, держать открытыми свои глаза, а шаги мои будут легки, я смогу найти свою Чистую Страну.

(Тик Нат Хан. "Руководство по медитации при ходьбе")

Полный текст здесь: http://ariom.ru/litera/2002-html/TikNatHan-01.htm

 

Я читал одну удивительную историю, написанную Шелом Сильверштайном. История называлась «Дарящее дерево».

Где-то далеко, в одной теплой солнечной стране росло дерево. Это было очень древнее дерево, очень большое, ветви его раскинулись высоко в небе. Во время его цветения ба­бочки всех видов и расцветок кружились вокруг него и танцевали прекрасный танец. Когда оно плодоносило, птицы из дальних стран прилетали к нему. Ветви были похожи на распростертые на ветру руки, это было так прекрасно.

Каждый день к дереву приходил мальчик и играл в его тени. И большое древнее дерево полюбило малень­кого мальчика. Большое и старое может полюбить ма­ленькое и молодое, если большое не думает о том, что оно большое. У дерева не было мыслей о том, что оно большое (только люди могут думать об этом), и поэтому оно полюбило мальчика. Эго любит величие. Эго всегда пытается завязать отношения с тем, что больше него самого. Но для любви неважно, большой ты или малень­кий. Любовь принимает все, что попадает в ее поле.

Ветви дерева тянулись высоко, но оно опускало их, чтобы мальчик мог вдыхать аромат цветов и срывать плоды. Любовь всегда готова кланяться, а эго не может себе этого позволить. Если вы подойдете к эго, оно вытянется, чтобы стать еще выше, оно сделается натянутым и неподвижным, что­бы вы не смогли задеть его. Тот, кого можно задеть или уязвить, считается маленьким. Тот, кого нельзя задеть, кто восседает на троне власти в главном городе страны, считается большим.

Ребенок приходил, и дерево наклоняло к нему свои вет­ви. Когда ребенок срывал цветы, дерево ощущало не­вероятное блаженство, все его существо наполнялось экстазом любви. Любовь счастлива, когда может дарить себя, эго же счастливо лишь тогда, когда ему удается что-нибудь заполучить.

Мальчик рос. Иногда он спал в тени дерева, иногда ел его плоды, иногда из цветов дерева он мастерил ко­рону и представлял себя владыкой лесов. Человек становится царем, когда у него есть цветы любви, но он становится жалким и несчастным, когда шипы эго напоминают о себе. Видеть мальчика в венке из цветов, танцующего под ласковыми лучами солнца, было для дерева абсолютным счастьем. Оно переполнялось любовью. Оно склонялось в любви, оно пело на ветру. Мальчик стал старше, он начал залазить на дерево и качаться на ветвях. Дерево радовалось, когда мальчик отды­хал в тени его листьев. Любовь счастлива, когда может дать кому-то комфорт и отдых, эго же счастливо лишь тогда, когда забирает комфорт у другого.

С течением времени у мальчика появились другие дела и обязанности. В игру вступили амбиции. Мальчику нужно было сдавать экзамены, завоевывать друзей, по­этому он приходил к дереву уже не так часто. Но дерево ожидало каждого появления мальчика. Любовь всегда ждет. Дерево тосковало, когда мальчик не приходил. У любви лишь одна печаль: время, когда она не может поделиться с кем-то, когда она не может от­дать себя. Любовь счастлива, когда она может дарить. Когда есть возможность отдать всю себя без остатка, любовь приходит в полнейший восторг.

Мальчик еще повзрослел, и дней, когда он прихо­дил к дереву, теперь стало совсем мало. Он хотел многого достичь и занимался мирскими делами. У любого, кто растет в мире амбиций, остается все меньше и меньше времени для любви. Однажды,  когда мальчик проходил мимо, дерево позвало его:

—      Послушай! — его слова повисли в воздухе: — По­слушай! Я жду тебя, но ты не приходишь. Я жду тебя каждый день.

Мальчик спросил:

—      А что у тебя есть для меня? Мне нужны деньги.

Мотивы эго всегда таковы: «Что ты можешь мне предложить? Я могу прийти, если ты можешь мне что-нибудь дать. Иначе какая мне нужда к тебе идти?» Эго всегда должно знать цель. У любви вообще нет никаких мотивов, у нее нет цели. Любовь сама есть награда.

Ошеломленное дерево сказало:

—   Ты придешь ко мне, только если я тебе что-то дам? Я могу дать тебе все, что у меня есть.

Если мы утаиваем что-то, то это не любовь. Эго ута­ивает, любовь отдает безусловно.

—      У меня нет денег, - говорило дерево. -  Нам не знакомы изобретения человека. У нас, у деревьев, нет этого, мы радостны. На нас цветут цветы, на нас созревают фрукты. Мы даем путникам тень. Мы дарим уют птицам, которые прыгают на наших ветвях, щебечут... В день, когда мы начнем заниматься деньгами, мы тоже станем такими же жалкими и несчастными существами, как и вы, люди. А потом мы будем сидеть в храмах и слу­шать проповеди о том, как обрести мир и согласие в душе, как обрести любовь... Нет, нет, у нас нет денег.

Мальчик спросил:

—      Тогда зачем мне приходить к тебе? Я лучше пойду туда, где есть золото.

Эго просит денег, потому что деньги дают власть. А эго нуждается во власти.

Дерево глубоко задумалось. Через некоторое время оно воскликнуло:

—      Сделай так. Собери все мои фрукты и продай. За них ты получишь деньги.

Мальчик просиял. Он вкарабкался на дерево и собрал все плоды, даже те, что еще не созрели. Во время этого варварства ломались ветви и падали листья. А дерево все равно чувствовало себя самым счастливым на свете, его пере­полняла радость. Даже сломанные ветви делают любовь счастливой. Но эго несчастно даже тогда, когда получает, ему все время мало.

Уходя, мальчик даже не оглянулся, чтобы поблагодарить. Но дерево не обратило на это внимания. Оно по­лучило благодарность, когда мальчик согласился принять предложение любви, собрал плоды и продал их.

Мальчик не возвращался долгое время. Теперь у него были деньги, и он был очень занят тем, что добывал все больше и больше денег. Он совсем забыл о дереве. Прошли годы. Дерево грустило. Оно очень хотело, что­бы мальчик вернулся. Оно было как мать, чья грудь пол­на молока, а ее ребенок пропал. Все ее существо жаж­дет ребенка, тоскует по нему, хочет, чтобы он нашелся, чтобы облегчил ее тяжесть. Так же и дерево тосковало и плакало внутренними слезами. Все существо дерева было в агонии.

После многих лет мальчик, который теперь стал взрослым, вернулся к дереву.

Дерево попросило:

—      Подойди ко мне. Подойди и обними меня. Мужчина ответил:

—      Перестань болтать чепуху. Хватит с меня этих детских штучек.

Эго воспринимает любовь как чушь, как детские фантазии.

Но дерево продолжало приглашать его:

—      Подойди. Покачайся на моих ветвях. Давай по­танцуем вместе.

Мужчина возразил:

Прекрати эту никчемную болтовню! Я хочу по­строить дом. Ты можешь дать мне дом?

Дом? — воскликнуло дерево. — Я живу без вся­кого дома.

Но ты можешь сделать вот что: срежь мои ветви, и тогда ты наверняка сможешь построить дом.

Не теряя времени, мужчина принес топор и обрезал все ветви с дерева. Теперь от дерева остался лишь голый ствол. Но дерево было счастливо. Любовь счастлива, даже если ее руки служат любимому. Любовь дает, любовь всегда готова делиться.

Мужчина не утруждал себя благодарностью. Он по­строил дом. Шли годы.

На стволе, оставшемся от огромного дерева, начали расти небольшие тонкие ветки. Дерево все ждало и ждало. Дерево хотело позвать мужчину, но теперь у него не было тех раскидистых ветвей, не было листьев, теперь у него не было голоса. Ветер проносился мимо, а дерево не могло позвать. Лишь в душе оно твердило: «Приди. Приди, мой возлюбленный. Приди».

Много лет прошло с тех пор, и мужчина превратился в старика Однажды, проходя мимо, он подошел к дереву.

Дерево спросило:

—      Что еще я могу для тебя сделать? Ты очень долго не приходил.

Старик ответил:

—      Что ты можешь сделать для меня? Я хочу отпра­виться в дальние страны, чтобы заработать больше денег. Чем ты можешь помочь мне?

Счастливое дерево сказало:

—      Сруби мой ствол и сделай из него лодку. Я буду безмерно радо превратиться в лодку и помочь тебе до­браться до далеких земель, где ты сможешь заработать денег. И ты можешь продать лодку... Но, пожалуйста, береги себя и поскорее возвра­щайся. Я всегда жду твоего возвращения.

Старик принес пилу и спилил ствол.

Теперь от дерева остался лишь небольшой пень, но все его существо ждало возвращения возлюбленного. Оно ждало, но теперь ему нечего было отдавать. Возможно, старик вообще никогда не вернется – эго идет лишь туда, где можно получить выгоду. Эго не идет туда, где ему нечего взять.

         Однажды ночью я отдыхал возле этого пня. И он прошептал мне:

«Мой друг все еще не вернулся. Я очень волнуюсь за него, вдруг он погиб. Он мог потеряться в одной из тех дальних стран. Может быть, его нет больше в живых. Как я хочу знать о нем хоть что-то! Теперь мои дни сочтены, мне было бы достаточно какой-нибудь одной весточки от него. Тогда я могло бы умереть счастливым. Но он не придет, даже если я позову его. Мне больше нечего ему дать».

Эго понимает лишь язык «получения», а любовь — это язык «дарения».

Больше мне нечего сказать. Если жизнь станет как дерево, что широко раскинуло ветви, и люди находят отдых в его тени, а оно протягивает руку помощи всем, если это будет так, то мы сможем познать любовь. Нет рецептов, нет определений, нет никакой доктрины люб­ви. Нет каких-то определенных принципов и правил.

Когда я шел сюда, чтобы говорить с вами о любви, я не знал, что сказать. Любовь едва ли можно описать. Я мог лишь прийти сюда и сидеть в молчании, и если бы вы заметили ее сияние в моих глазах, это была бы любовь, или ощутили бы ее в движениях моих рук, это была бы любовь, и тогда я мог бы сказать: «Вот она. Вот любовь».

Но что такое любовь? Если ее нет в моих глазах, если мои движения не наполнены ею, тогда ее нет и в моих словах.

Ошо,  "Секс имеет значение"

Я беззаботно изучал пейзаж за окном, великолепный вид темного моря заставлял меня восхищаться вслух. Внезапно на ветку неподалеку села птица, напоминавшая сокола или ястреба. Я не задумываясь протянул руку в ее сторону. К моему величайшему изумлению и восторгу, птица села на протянутую руку, и вдруг я вспомнил слова суфия: Когда птица сядет на протянутую руку, тогда ты поймешь. (Стивен Лаберж, "Осознанное сновидение")

Человек всегда ищет что-то - одни ищут в бесконечном пространстве, другие пытаются сделать из того, что уже найдено, но никто не успокоился.

Убаюкивающие иллюзии, которые заменяют правду,  искажаются от простого, едва заметного дуновения тихого ветра. Их выравнивают, поправляют, корректируют и подстраивают, они уже с заплатами, в швах, подрисованные, но они еще здесь, потому что никому не хочется их отпускать.

Отпустив их, возникнет недовольство и новый поиск, и опять новая иллюзия.

У ищущего при любом раскладе ничего нет. У него и так нет чего-то... то есть существует недовольство данностью. Что может удовлетворить это недовольство? Неужто есть что-то, что может это недовольство удовлетворить? Недовольство ума - стремление не быть тем умом, коим являешься, надо стать умом высшего порядка. Недовольство телом - стремление здесь и здесь исправить. Хотя, не любовь ли это к телу и не любовь ли это к уму? Ведь нет ничего плохого в такой любви.
Вот только где де заканчивается недовольство? И что может вырасти из недовольства?
Разве семя потому вырастает в дерево, что было недовольным? Недовольным тем, что оно только семечко? Вовсе нет. Семечко выросло, потому что умерло - не стало семечка. Иначе, если бы оно росло из недовольства, не отдав себя, оно бы выросло в огромное-огромное семище, и все разбухало бы и разбухало, перекатывалось бы по земле, переваливалось кое-как, все раздавливая по дороге, потому что по-другому не может такое большое семечко, оно бы все ело и ело, а потом бы научилось производить такие же семечки, растущие, которым надо только плодиться и есть, плодиться и есть, и расти еще больше, и снова есть. Потом оно стало бы украшать себя, обтесывать края, придавать форму правильную, по первым попавшимся данным отыскивая образ, которому надо соответствовать, с которого форму эту срисовать, потому что оно знало бы, где-то далеко, в дальнем уголке души оно знало бы, что что-то потеряло, а теперь это потерянное оно хочет вернуть. И потом, нарисовав на себе отчаянную улыбку, оно стало бы пытаться глазам придать выражение, которое нельзя вот так взять и придать глазам.
Вот такое семечко могло бы пустить великий росток, который бы протянулся сквозь любые ветра, а потом расцвел бы деревом-великаном, но вот беда - что чем больше становится семя, тем толще его скорлупа. И теперь, чтобы эту скорлупу пробить - если возникнет еще такое побуждение, такой импульс - то для этого надо иметь в себе великую силу.
Умереть таким образом - это и значит подарить себя, это то, что происходит вокруг, там, где нет людей - ведь поэтому так привлекательна природа, и поэтому она вообще жива.
Человек думает, - а так ведет его само мышление, - думает, что заперев часть природы в клетку он поднялся над ней, а на самом деле он просто неспособен сам дать то, на что способна природа, и, по сути, он не царь зверей а просто гриб-паразит, который всех победил с помощью их же, всех. Вот его место в природе. И в глубине своей грибной души он знает, что живет только (исключительно!) за счет того, что есть другие. Не будет других - не будет и его. Но он гонит прочь эту мысль, заглушает ее слабостями развращенного тела и заедает незаработанным хлебом.

И вот, кто-то выращивает семечко, а кто-то дерево.
Здесь есть парадокс, и, видимо, он есть что-то поистине мистическое.
Ведь дерево притягивает к себе, а семечко, которое сберегли, начинает само искать как уйти от своего одиночества. Вот виднеется поблизости еще одно, такое же, одинокое.
Теперь мое одиночество украдет твое время. Оно не спит, оно не может спать, ему темно. А вдвоем уже не так страшно. Если бы задумалось оно, примерно так: Я ничего не знаю об этом, просто бреду по жизни, но бреду почему-то не так уж и просто. Бреду я к другу. Наша дружба - взаимное неуважение. Я спрятался от своего одиночества в его компании, а он в моей - от своего. А завтра - сколько нас еще, не пропадем. А не будет друзей, так есть множество  других вещей, ведь не в пустоте же мы в конце концов живем. А как устанем изводить друг друга, можно распрощаться и отдохнуть, под деревом.

- Что значит НАСТОЯЩИЙ? – спросил однажды Кролик, лежа рядом с Лошадью в детской возле каминной решетки. - Значит ли это, что у тебя есть штучки, которые жужжат внутри, когда тебя заводят ключом?
- Настоящий не означает то, как ты сделан, - ответила Лошадь. – Это то, что с тобой происходит. Когда ребенок очень-очень долго любит тебя, не просто играет с тобой, а ПО-НАСТОЯЩЕМУ любит тебя, вот тогда ты становишься настоящим.
- А это больно? – спросил Кролик.
- Иногда, - сказала Лошадь, потому что всегда была честной. – Но когда ты настоящий, ты не боишься, что тебе сделают больно.
- А настоящими делаются сразу, также, как когда тебя заводят, - продолжал Кролик, - или постепенно?
- Это происходит не сразу, - ответила Лошадь. – Ты превращаешься. Это занимает много времени. Вот почему это не часто происходит с теми, кто легко ломается, или у кого острые края, или с кем нужно обращаться слишком осторожно. Обычно к тому времени, как ты становишься настоящим, почти вся твоя шерсть выпадает, глаза вываливаются, крепления расшатываются, и ты становишься очень потрепанным. Но все это совершенно не имеет значения, потому что когда ты настоящий, ты не можешь быть некрасивым, разве что только для тех, кто ничего в этом не понимает...
Если ты однажды становишься настоящим, то уже не можешь превратиться обратно в ненастоящего.
Настоящее - это навсегда.

Марджери Уильямс, "Вельветовый кролик"

Зачем мы живем? - спрашиваете вы. Трудный и легкий вопрос. Может быть, на него можно отвечать одним словом; но этого слова вы не поймете, если оно само не выговорится в душе вашей... Вы хотите, чтобы вас научили истине? - Знайте великую тайну:  истина не передается!

В.Ф. Одоевский

 

•  У каждого из нас - свое место в жизни.
•  Мой друг, случайности не случайны.
•   Разве что то должно случиться, чтобы захотелось увидеть старого друга!?
•  Нет ничего невозможного!
•  Выбрав дорогу ,чтобы уйти от судьбы, мы именно там ее и встречаем.
•  В волнении исчезает ясность, но если успокоиться , ответ стает очевидным.
•  Прошедшее забыто, грядущее закрыто, настоящее даровано. Поэтому его и зовут настоящим. 

                                                                                                                                                                                                                   (м/ф "Кунг-Фу Панда")      

 

Однажды шестилетняя девочка сидела на уроке на задней парте и что-то рисовала.

Она была очень увлечена и ей не было никакого дела до урока.

Учительница заинтересовалась, она подошла к девочке и спросила:

- Что ты рисуешь?

- Я рисую Бога, - ответила девочка.

Учительница сказала:

- Но ведь никто не знает, как выглядит Бог.

- Сейчас узнают, - ответила девочка.

Правитель некоего города неожиданно приказал бросить в тюрьму одного суфийского учителя. Ученики, которые пришли навестить своего учителя в заточении, были поражены, увидев, что он приветствует их так радостно, словно они пришли к нему домой.
— Учитель, что служит вам здесь утешением? — воскликнули ученики.
— Меня утешают четыре изречения, — ответил суфий.
Вот первое:

«Зла никому не избежать, ибо все на свете предопределено судьбой».

Вот второе:

«Что остается делать человеку в несчастье, как не терпеливо переносить свое страдание? Ведь во всей Вселенной не только ты испытываешь нечто подобное».

Вот третье:

«Будь благодарен судьбе за то, что не случилось худшего, — оно всегда возможно».

И наконец, вот четвертое:

«Избавление может быть близко, хотя ты и не знаешь об этом».

В этот момент стражники пришли с вестью, что суфий свободен, ибо выяснилось, что приказ был издан правителем по ошибке

53 просмотров

 

Те, кто поняли тайный язык "Весны", утверждают, что три фигуры с правого края полотна, несомненно связанные с тайным посланием всего произведения, объединены собственной отдельной темой. Зефир, принадлежащий орфическому измерению, не способный войти в явленный мир, вводит в него Хлориду, которая, превратившись во Флору, передает ему возможность воплотиться в весну. Поэтому Флора несет в своем подоле цветы, которые мифологический Зефир носил в своем плаще, и рассеивает их по поверхности земли. С другой стороны, Хлорида символизирует дух в чистом виде, начиная свой человеческий путь как весна - время года, символизирующее юность.

(слева направо - Зефир, Хлорида, Флора, Венера, Три Грации, Меркурий)

Зеленовато-синий цвет Зефира,  - не просто каприз художника. Этот редчайший хроматический оттенок резко отличает его от остальных фигур, составляющих композицию. В классической мифологии Зефир был юным весенним богом, тихим ветерком, рассыпавшим цветы из своего плаща. На картине Боттичелли эту роль исполняет Флора, спокойная красота которой контрастирует с угрюмой гримасой  и землистой кожей бога. Таким образом, мы должны понять, что Зефир не таков, каким его представляли древни, он не живет на воображаемом Олимпе, ни в реальном, ни в явленном мире. Он действительно символизирует силу ветра, но ветра подземного мира, принадлежащего иному измерению, который появился здесь лишь для того, чтобы вытолкнуть на сцену нимфу Хлориду. Кто же в таком случае эта Хлорида? Ее имя происходит от слова "ясный", оно наполнено светом, белизной, чистотой и невинностью. Светлая и чистая душа, которой предстоит пройти кармический процесс, влекомая тайной энергией жизни на путь духовного совершенствования. На картине нимфа оборачивается к своему похитителю с выражением некоторого страха и протеста против этой силы, которая влечет ее и заставляет изменяться... Художник застает ее в момент превращения во Флору, блестящую красоту весны, которую символизирует ее платье и ее триумфальное выступление к выходу из картины (возможно, в реальный мир).

Боттичелли подсказывает это преображение одной деталью: левая ного каждой из девушек находится  в абсолютно одинаковом положениио и на абсолютно равном расстоянии от края полотна. Но если Хлорида опирается на нее, готовясь поднять правую ногу, ного Флоры только что коснулась земли, как если бы заканчивая движение, начатое Хлоридой, и обе девушки совершают один и тот же инициационный шаг.

Нечасто встретишь в произведениях искусства на мифологические темы полностью одетую Венеру, особенно, когда на той же самой картине присутствуют четыре почти нагие нимфы. Венера Боттичелли больше напоминает изображение Пречистой Девы, чем богиню любви. Очевидно, что художник, выбрав этот образ для центрального персонажа, придает ему герметическое значение.

Есть упоминания о космической двойственности богини: Венера Урания, небесная и нагая; Венера Пандемос, земная и одетая. Прочтенная таким образом сцена предполагает инициационный путь в явленном мире, где должна предводительствовать именно Пандемос.

Поэтому Венера развернута к трем грациям, на них же устремлен ее взгляд и свободная рука.

Скрещенные руки трех нимф образуют основной круг орфиков: emanation, raptio et remeatio (что можно было бы перевести как "давать, принимать и возвращать"), что одновременно является кругом посвящения и колесом жизни. В подобном контексте символично, что Кастита, символ чистоты, смотрит на Меркурия, как будто надеясь, что он к ней обернется.

На самом деле Боттичелли изображает не римского Меркурия, но его греческого предшественника Гермеса Трисмегиста, он же в свою очередь - греческая версия египетского бога Тота, повелевавшего тайной силой слова, и который, согласно некоторым источникам, был жрецом, в незапамятные времена возвышенным до бога. Предполагается, что Гермес написал ряд секретных книг об этих священных знаниях, составивших так называемыцй "Corpus Hermeticum".

На картине Гермес поднимаетв правой руке желзл-кадуцей (оливковую ветвь, увитую змеевидными гирляндами), символ своей власти, посылая энергию жизни в верхний план картины, где Боттичелли помещает золотые фрукты. Там эманацию жизненной энергии получает Любовь и передает ее Зефиру, который через Хлоридуу и Флору возвращает ее обновленной.

Что касается Купидона, а в действительности греческого Эроса, который летит над этой сценой с завязанными глазами, в системе орфиков он занимал место первобытного бога Любви, но Любви Священной. Повязка на его глазах олицетворяет любовь слепую, невинную, светскую.

(из книги  "Тайные послания шедевров искусства")

Умер Эйнштейн. Попал он на тот свет, и как только встретился с Богом, сразу решил задать ему вопрос:
- Бог, покажи мне формулу мира! Я целую жизнь думал... Все равно я ее уже никому не расскажу, а мне будет интересно...
Бог говорит:

-Ну хорошо, смотри.

Он хлопает в ладоши, перед ним появляется огромная доска, и Бог начинает на ней выписывать огромную формулу...
Эйнштейн смотрит и комментирует:
- Ага... Вот это я знал.  Вот это вывел... На счет этого догадывался... Слушай, Бог, а вот тут х**ня у тебя...
Бог:
- Да я и сам уже это понял...