Хочется чего-то спокойного, неправильного, теплого и рядом. Иду по улице и минут через десять понимаю, что в голове бьется одна и та же фраза - по слову на шаг, по слогу на вздох. И на выдох тоже.

Слова вдох и выдох неимоверно опошлены. Иногда кажется, что литература как предмет изучения только для того и придумана, чтобы затирать произведения до тех самых дыр, из которых вываливается серая вата. Пошлости, бессмысленности, пустоты и снова бессмысленности. Теперь уже не сюжетов или героев - слов.

- Вам что-нибудь нужно?

- ...

- ...

- Нет. Спасибо.

Ищу подарок своей мечты человеку, до которого дела нет, потому нет и человека. Читаю чужие письма совсем чужим людям, не сплю ночами - и даже нельзя пожаловаться на что-то сакрально важное, фантасмагорическое или даже на меланхолию. Потому что просто ремонт и пыль.

Мячиком играли в бейсбол. Мячик улетел в лес. Где-то рухнуло дерево, умер кот и растворилась ацетоном девочка. Мячик прискакал обратно, и его обслюнявил игрок, успевший добежать до базы. Спасибо, мячик.

Я прилегла. Я больна. Я не в силах.

Читать далее

За окном к дому напротив идет женщина, и невозможно хочется, чтобы это была преподавательница по математике, которая в этом самом доме живет.

"Крутите человеческий разум в бешеном вихре, быстрей, быстрей! — руками издателей, предпринимателей, радиовещателей, так, чтобы центробежная сила вышвырнула вон всё лишние, ненужные бесполезные мысли!" (Р. Бредбери)

С венца природы содрали плоть, насадили на штырь и поставили за стекло. Если добавить паутины и дать чуть больше свободы движению, смеющиеся барышни завизжат и убегут, но пока у них есть замечательная возможность повесилиться.
Право, когда в следующий раз они захотят подобного развлечения, почему бы им не наведаться в Морг. Экспонаты там, опять же, посвежее.

- Дорогая, ты меня слышишь? Могла бы хоть изобразить, что тебе интересно...

А мой город спрятан под снегом, и стал светлее, темнее, чище, молчаливее. Я хожу по нему, сжимая в руках моркую от снега книгу, сижу на остановках, с которых мне никуда не надо уезжать, пью плохой кофе в шумных кофейнях, и Невский за окном медленно тает, растворяется, превращается в заснеженный Стамбул - город, в который можно влюбиться, лишь увидев его чужими глазами, прикоснувшись чужими руками, полюбить чужой любовью, сказочной, ненастоящей - поверишь и исчезнет - ускользающей, словно узор на стекле, за которым медленно тает город.

Либо этой формулы просто нет, либо это что-то из области "однофазных асинхронных электродвигателей", которые отношения никакого к предмету не имеют, и тогда лучше б ее просто не было.

 Не могу просить прощения у N. Знаю, что невозможно неправа, но оттого еще больше хочется верить, что когда закрою глаза, все исчезнет, и оплошность, и глупая, ненастоящая ошибка. И можно просто подождать - снова ждать, ждать, ждать, и все сотрется, забудется, и не будет моих глупых, ужасных слов, и еще более ужасной злости, и на него, и на себя, потому что неправа, неправа, неправа - но можно поверить, что если не знала, то и не считается. Потому что, в самом деле, как можно было знать - можно, можно, можно было - но если нельзя, то все гораздо, нестерпимо проще.

Пишу и хочется стереть, закрыть, забыть - хоть здесь, сейчас, сделать вид, что не было, не было, не было, но все это сущая глупость, потому что

 потому что, потому что - это бесконечное что-угодно-мне-плевать-что, потому что я не неправа.

это правда, и кажется, пусть уж лучше правда будет неправой.

"Утро - это когда ты открываешь глаза". Поэтому утро - это потолок.

Вечер - это когда ты закрываешь глаза. Поэтому вечер - это обои на стене напротив.

Ночь - это когда ты спишь. Поэтому ночью мира нет.

День - это ночь наоборот. Поэтому днем мир есть. Но на самом-то деле ему только кажется, что он есть.

 Столько всего еще хочется прочитать, увидеть, узнать. Смотрю на окружающих людей - они ищут себе беды, чтобы сделать свою историю еще интересней, еще кассовей. А мне душно, и безумно кружится голова, и каждый вздох дороже чем тысячи их, и так хочется остановиться, замереть, но время стреляет, несется вперед,

N. назойлив и глупо-хвастлив, как никогда раньше, но теперь-то мне уже нельзя ждать, ждать, все время ждать его, настоящего, мелькающего между часами скучного, пустого хлама, теперь нельзя уже выуживать из словесного сора его мысли, искать чего-то, надеяться, и ждать, ждать, ждать очередной вспышки.

А он не понимает. Меняется, конечно, избавляется от всей этой шелухи, но слишком медленно, медленно, и слишком много еще ему остается понять, прочитать, сделать, сказать и подумать.

Я бегу вперед - за каждым новым вздохом - ну еще парочку, пожалуйста - а он все тянет, тянет меня к себе, и когда я уже готова развернуться и уйти, снова мелькает что-то, и я снова остаюсь. И жду, жду, жду - бесконечно.

N. обижается. Не понимает, когда я над ним смеюсь - считает это личным оскорблением. И обижается совсем по-детски глупо - потому что нельзя, нельзя, нельзя так. Но и мне нельзя, и я прошу прощения, но все без толку, потому что это очередное нельзя которое не забудется, которое вспоминается бессонными ночами и которое превращается - потом - в хроническую болезнь, старую историю - давай не будем об этом - в что-то вроде старинной травмы, место которой не болит, но назойливо ноет к плохой погоде. Я извиняюсь, пусть это и не считается, и N. краснеет, когда я целую его руки, и смущенно хихикает, как мальчишка, и прощает, прощает, прощает.

Просто есть вещи важные и неважные. Цвет свитера неясно кого является Не важным.

Когда все кончится, деревья позеленеют, а счастье станет долгожданно всеобщим, люди начнут молча вещаться. Случайно. И выпадать из окон. Ненароком. И так без конца. И даже улыбаться. Может быть.

А вот мне стоит закрыть глаза, запереться в квартире и прекратить, наконец, улыбаться. Потому что мечта, к черту ее, должна оставаться недосягаемой. Будь это книга, или дорогой N.

Приходите завтра. Завтра в театре обрежут провода, выломают дверь и вскроют стены. Приходите завтра, завтра, завтра, завтра. Завтра будет лучше, окна выше, а стены фиолетевее. Приходите завтра и сдохните на коврике под дверью.

Если сказать, что живешь кофе и Ремарком, можно с чистой совестью посоветовать себе помолчать и подумать над своим поведением. Потому что за словоблудие давно пора наказывать.

Истерики и страдания - просто прочитанный не в том ритме Бродский.

 Меня никак не покинет  ощущение, что я что-то упустила, проиграла, спустила в унитаз, и теперь даже вешаться поздно.

 Когда-нибудь я придумаю что-то глупее поиска тебя в Яндексе.

 Мистер Т., чтобы ему не предложили, на все отвечал - только по вторникам. Индейка на ужин - прости, дорогая, только по вторникам. После работы зайти в бар - только по вторникам. Терракт - простите, только по вторникам. Кража, убийство, понос, запор, алкоголь, сигареты, любовница - все только по вторникам. Мистер Т. умер в среду. Вот незадача.

Скоро исчезну и буду плавать дымом по трубам.

 если весь этот хлам продолжит претендовать на хоть сколько-нибудь значимое место, Буцефал этого, простите, не выдержит.

________________________________________

А если ты, ненаглядный N, будешь жить в Копенгагене, мир вполне может рухнуть, а солнце взорваться. Потому что Дания не считается.

За окном снег. На снегу сидит кот. Рядом с котом лежит труп. Подходите и ставите рядом с котом блюдце с молоком - все, хоть раз читавшие детские стишки, знают, что только так и надо делать.

Из курящих девушек вырастают курящие старушки и ничего омерзительней нет. Потому что все ненавидят время.