Дмитрий Ольшанский

Постоянно приходится читать либеральные манифесты о неизбежности перемен.

Страна, мол, находится в тупике, на пороге — семнадцатый год, а раз магия цифр, то и реальная жизнь должна ей соответствовать: вот-вот люди поймут, что должны развернуть государство в другом направлении, должны добиться…

И много еще страниц бравых прогнозов и сравнений с событиями столетней и четвертьвековой давности.

Читается все это складно.

Но кое-что не сходится.

Разумеется, стремление некоторого количества людей в центре Москвы к «переменам» очевидно и неоспоримо.

Этих людей страшно раздражают и конфликт с Западом, и непредсказуемо-трудная внешняя политика, и санкции, и особенно — даже теоретическая возможность каких-то нелиберальных сценариев в действиях начальства.

Самый намек на такие сценарии — пусть совсем пародийный, как в ссоре артиста Константина Райкина с Министерством культуры, закончившейся возобновлением прежней крепкой дружбы, — сопровождается дружным воем московской общественности: караул! цензура! тоталитаризм! скорей бы грянул семнадцатый год!

Проблема, однако, в том, что для свадьбы нужны двое.

В том смысле, что для «перемен» — в том смысле, в каком их понимает общественность, — ее, общественности, мало.

Нужен еще и более широкий, народный, не побоюсь этого слова, запрос.

Так, две трагедии, произошедшие с нашей страной в начале и конце XX века, оказались такими масштабными именно потому, что любые придворные интриги, любые либеральные крики — сопровождались тектоническими сдвигами основ народной жизни, и желанием перемен, исходившим от миллионов людей, от этих самых основ.

В первый раз, сто лет назад, силен был утопический порыв России к модернизации — утопический, потому что изначально интеллигентская идея технического и социального прогресса, проходя сквозь толщу крестьянской общины, получила характер религиозного культа. Культа, включавшего в себя и «лампочку», и «вождей», и «классовую борьбу», и «врагов», — и которому, несмотря на всю его отвратительную жестокость, нельзя отказать в тогдашней массовой популярности, иначе бы прежнюю империю было бы не перевернуть.

Во второй раз, четверть века назад, уже городское, мещанское общество позднесоветской России было вдохновлено религиозным культом западного мира и тамошнего потребительского изобилия. На фоне действовавших не менее полувека и давно отживших свое грубых запретов сталинского государства — волшебная реальность, где были баночное пиво, джинсы, видеомагнитофоны, чулки и Рональд Рейган с Маргарет Тэтчер, казалась несчастному советскому человеку способной победить любые его проблемы. И, опять-таки, несмотря на всю наивность тогдашних заблуждений и отвращение к тогдашним преступлениям, нельзя сказать, что те перемены были каким-то верхушечным, надуманным явлением. Нет, их хотели — и получили миллионы.

В наши дни ничего подобного мы не видим.

Все либеральные разговоры год за годом остаются именно разговорами узкого круга, совершенно не переходя в жанр массовых надежд.

Больше того, лица, ведущие эти разговоры, ведут себя весьма откровенно — и даже на уровне сугубой теории, даже на уровне безответственных фантазий не пытаются сформулировать никакого политического предложения для подавляющего большинства населения страны

Предложения нет — потому что нет никакой, ну решительно никакой, даже спорной, даже обманчивой выгоды от этих «перемен» для народа.

Одно «покаяние», еще какие-нибудь «репарации», да еще ужесточение все тех же «реформ», которые и сейчас валятся людям на голову необходимостью платить только что не за воздух.

И люди, надо сказать, все это хорошо понимают.

Не только общественность глухо молчит насчет выгод, которые может принести ее «новый семнадцатый год» кому-нибудь вне центра Москвы — но и безусловное большинство настроено крайне негативно по части политических перемен. Не верит в них и боится их — даже с учетом того, что жизнь становится все тяжелее.

Люди понимают, что «перемены» — это сугубо придворная, элитарная история, осуществить которую можно только за их счет, причем при условии их полной покорности, и никак иначе.

Что же, в таком случае они справедливо считают, что лучше уж быть лояльными нынешнему порядку, который все же дает им некоторые положительные ощущения — в отличие от возможного «нового», который заберет и все то хорошее, что есть сейчас.

Иными словами, формула «обменяем патриотические чувства и антисоциальную экономику — на разрушение патриотических чувств и еще более антисоциальную экономику» — как-то не находит отклика в сердцах

Подозреваю, что и не найдет.

Нельзя сказать, что сама идея политических перемен всегда является злом.

Нет, это не так.

Но ведь надо и что-нибудь хорошее получить от этих изменений, не так ли? Ну так что именно?

И, пока ответа на этот вопрос нет, — я бы не ждал народной готовности к переменам.

https://um.plus/2016/10/31/my-ne-zhdem-peremen/

Да, времена изменились . 

Я помню ТО ВРЕМЯ

Я помню , как это выглядело карикатурным во времена болотной

 

Поэтому ситуация сейчас и вызывает осторожный оптимизм.

Серия сообщений "100 лет Революции":

События приведшие к Великой Октябрькой Революции

Часть 1 - «Кровавое воскресенье» 1905 года: как власть сделала революцию неизбежной
Часть 2 - Разведопрос: Егор Яковлев про мифы о Первой мировой войне и революции
Часть 3 - Почему нам грозят Февралём и подстрекают олигархов свергнуть Путина. О статье в «Файненшл Таймс»
Часть 4 - Рукопись о белом терроре в Перми
Часть 5 - Мы не ждем перемен!
Часть 6 - И хруст французкой булки ;-)
Часть 7 - Навстречу 100-летию Революции
...
Часть 16 - Большие Грабли Неизбежности
Часть 17 - День 7-е ноября - красный день календаря
Часть 18 - Праздновать Октябрь нам не дал Август