- Спокойствие! - повелительно молвил Гэндальф. - Мы - ваши друзья и соратники, и всякая распря между нами на руку только Мордору - он отзовется злорадным хохотом. Время дорого. Прими мой меч, доблестный Гайма. Его тоже побереги: имя ему Яррист, и откован он эльфами много тысяч лет назад. Меня теперь можешь пропустить. А ты, Арагорн, образумься!

Арагорн медленно отстегнул пояс и сам поставил меч стоймя у стены.

- Здесь я его оставлю, - сказал он, - и повелеваю тебе не прикасаться к нему, и да не коснется его никто другой. Эти эльфийские ножны хранят Сломанный Клинок, перекованный заново. Впервые выковал его Тельчар - во времена незапамятные. Смерть ждет всякого, кто обнажит меч Элендила, кроме его прямых потомков.

Страж попятился и с изумлением взглянул на Арагорна.

- Вы словно явились по зову песни из дней давно забытых, - проговорил он. - Будет исполнено, господин, как ты велишь.

- Ну, тогда ладно, - сказал Гимли.

- Рядом с Андрилом и моей секире не зазорно полежать отдохнуть.

- И он с лязгом положил ее на мозаичный пол.

- Теперь все тебя послушались, давай веди нас к своему конунгу.

Но страж мешкал.

- Еще твой посох, - сказал он Гэндальфу. - Прости меня, но и его надлежит оставить у дверей.

- Вот уж нет!

- сказал Гэндальф.

- Одно дело - предосторожность, даже излишняя, другое - неучтивость.

Я - старик.

Если ты не пустишь меня с палкой, то я сяду здесь и буду сидеть, пока Теодену самому не заблагорассудится приковылять ко мне на крыльцо.

Арагорн рассмеялся.

- Кто о чем, а старик о своей палке, - сказал он. - Что ж ты, - укоризненно обратился он к Гайме, - неужели и вправду станешь отнимать палку у старика? А без этого не пропустишь?

- Посох в руке волшебника может оказаться не подпоркой, а жезлом, - сказал Гайма, пристально поглядев на ясеневую палку Гэндальфа.

- Однако ж в сомнении мудрость велит слушаться внутреннего голоса.

Я верю, что вы друзья и что такие, как вы, не могут умышлять лиходейства.

Добро пожаловать!

Загремели засовы, тягучим скрежетом отозвались кованые петли, и громоздкие створки медленно разошлись.

Пахнуло теплом, почти затхлым после свежего и чистого горного воздуха.

В многоколонном чертоге повсюду таились тени и властвовал полусвет, лишь из восточных окон под возвышенным сводом падали искристые солнечные снопы.

В проеме кровли, служившем дымоходом, за слоистой пеленой виднелось бледно-голубое небо.