- Ой, прости, пожалуйста!

- сказал Пин.

- Прямо все до одной перемерли?

- Не перемерли они! - чуть не рассердился Древень. - Я же не сказал "перемерли", я сказал "сгинули". Запропастились невесть куда, никак не отыщутся. - Он вздохнул. - Я думал, все об этом знают, сколько песен про это: и эльфы их пели, и люди, от Лихолесья до Гондора, - как онты ищут онтиц. Надо же, совсем уж все позабыли.

- Вовсе мы ничего не забыли, - возразил Мерри.

- Просто к нам, в Хоббитанию, песни из-за гор не дошли.

Ты вот возьми да расскажи поподробнее, как было дело, а заодно и песню бы спел, какая лучше помнится.

Расскажи, а7 - Ладно уж, расскажу и даже, так и быть, спою, - согласился явно польщенный Древень.

- Поподробнее-то рассказывать некогда, придется покороче: время позднее, а завтра надо совет держать, заводить большой разговор, да, глядишь, и в путь собираться.

- Чудно об этом вспоминать и грустно рассказывать, - вымолвил он, призадумавшись - В ту изначальную пору, когда повсюду шумел и шелестел дремучий Лес без конца и края, жили да были онты и онтицы, онтики и онтинки, и тогда, в дни и годы нашей давней-предавней юности, не было краше моей Фимбретили, легконогой Приветочки, - где-то она, ах, да! Да! Так вот, онты и онтицы вместе ходили-расхаживали, вместе ладили жилье. Однако же сердца их бились вразлад: онты полюбили сущее в мире, а онтицы возжелали иного; онтам были в радость высокие сосны, стройные осины, густолесье и горные кручи, пили они родниковую воду, а ели только паданцы. Эльфы стали их наставниками, и на эльфийский лад завели они беседы с деревьями. А у онтиц под опекой были деревья малые, и радовали их залитые солнцем луговины у лесных подножий; лиловый терновник проглядывал в зарослях, брезжил по весне вишневый и яблоневый цвет, летом колыхались пышные заливные луга, и клонились по осени травы, рассеивая семена. Беседовать с ними у онтиц нужды не бывало: те лишь бы слышали, что им велят, и делали, что ведено. Онтицы-то и велели им расти как надо, плодоносить как следует; им, онтицам, нужен был порядок, покой и изобилие (ну, то есть нужно было, чтобы все делалось по-положенному). И онтицы устроили роскошные сады. А мы, онты, по-прежнему расхаживали да скитались и только иногда, редко навещали ихние сады. Потом Тьма заполнила север, и онтицы ушли за Великую Реку, разбили там новые сады, распахали новые поля, и совсем уж редко мы стали видеться. Тьму одолели, и тогда еще пышнее расцвела земля у наших подруг, и не бывало изобильнее их урожаев. Разноплеменные люди переняли их уменья, и онтицы были у них в большом почете, а мы словно бы исчезли, ушли в полузабытую сказку, стали темной лесной тайной. Однако же мы вот они, а от садов наших онтиц и следа не осталось. Люди называют тамошние места Бурыми Равнинами, Бурятьем.

И вот еще помню, как сейчас, а сколько времени прошло, - когда Заморские Витязи взяли в плен Саурона, очень мне захотелось повидать Фимбретиль.

Я ее помнил все такой же красавицей, хотя в последний раз она была вовсе не та, что в былые времена.

И немудрено: они ведь трудились не покладая рук, стали сутулыми и смуглыми, волосы у них выцвели под солнцем, а щеки задубели яблочным румянцем.

Но все же глаза у них наши - наши, зеленые глаза.

Мы пересекли Андуин, мы явились в тамошний край и увидели пустыню, изувеченную промчавшейся войной.

И не было там наших онтиц.

Мы их звали, мы их долго искали и спрашивали всех, кто нам ни попадался.

Одни говорили, что не видали, другие - что видели, как они уходили на запад, на восток, а может, и на юг.

Туда и сюда мы ходили: не было их нигде.

Очень нам стало горько.

Но Лес позвал нас обратно, и мы вернулись в любимое густолесье.

Год за годом выходили мы из Леса и звали наших подруг, выкликали их милые, незабвенные имена.

А потом выходили все реже, и выходили недалеко.

Теперь наших онтиц как и не было, только и остались у нас в памяти, и отросли у нас длинные седые бороды.

Много песен сложили эльфы про то, как мы искали наших подруг, потом и люди переиначили эльфийские песни.

Мы об этом песен не слагали, мы про них помнили и напевали их древние имена.