Шевченко Владимир


Немало стихов и песен посвящено земле-кормилице. Она сегодня как никогда нуждается в защите

С большим интересом прочитал статью известного агрария и публициста Альберта Сёмина «Хлеба и головы» («ЛГ», № 1–2, 3–4 2016). Своими доказательными суждениями, фактами автор словно бы отодвинул в сторону лукавую декорацию нашего правительства, которая закрывала от общества картину одного из самых тяжёлых кризисов в истории сельского хозяйства страны.

Не та еда,что на прилавке…

Нынешний кризис не похож на предыдущие, которые отличались тем, что население голодало, поскольку людям нечего было есть. Сегодня иная картина – еда стала слишком дорогой. У очень многих людей (и их становится всё больше) нет денег, чтобы её купить в нужном количестве, не говоря о качестве. В 90-е годы Россия пережила резкое снижение уровня продовольственной безопасности: средняя калорийность питания снизилась с 3300 ккал до 2530 ккал (почти на треть!). По официальным данным, оплата страной импорта основных продовольственных товаров в 2013 году превысила 43 млрд. долларов. Это выразилось в завозе к нам 1 285 тыс. тонн мяса, 523 тыс. тонн птицы, 775 тыс. тонн рыбы, 214 тыс. тонн молока и сгущённых сливок, 135 тыс. тонн масла сливочного и других молочных жиров. Закупили даже 447 тыс. тонн картофеля и 853 тыс. тонн томатов. Как будто всё это негде и некому произвести у нас!
Магазины и рынки до отказа заполнены продуктами. Поэтому, видно, власти делают вывод, что с едой всё замечательно. Тридцать лет назад прилавки магазинов были пустыми, хотя ежегодно в среднем в 1986–1990 годах зерна – продовольственной основы – производилось на двадцать с лишним процентов больше, чем в 2014 году. Нынче, при том что импорт превысил разумные пределы, душевое потребление продуктов питания ещё не достигло уровня 1990 года. Продовольственное благополучие – это не только наполненность прилавков разнообразной и качественной едой, но и экономическая возможность её приобретения представителями всех социальных групп.

Уроки Докучаева

В конце XIX века в Париже готовилась Всемирная выставка. Вольное экономическое общество предложило российскому правительству выставить на всеобщее обозрение то, что уже тогда представлялось дороже золота и нефти, – монолит чернозёма.
Кубический метр плодороднейшей в мире почвы привезли в Париж из нынешнего Панинского района Воронежской области. Ему завидовала вся Западная Европа. Наши чернозёмные почвы – одни из самых плодородных в мире. В России они занимают 1 905 тыс. кв. км, или 8,6 процента всей площади. Нам принадлежит около половины мировых чернозёмных почв. Кроме нашей страны они есть в Северной и Южной Америке, Африке, Европе, Азии, Австралии, но в небольшом количестве.
Тогда же, в конце ХIХ века, с проектом коренного преобразования сельского хозяйства выступил основоположник отечественного почвоведения профессор Петербургского университета Василий Васильевич Докучаев. Он писал, что аграрное дело «находится в таком надорванном, надломленном состоянии потому, что зиждется не на местных физико-географических, исторических и экономических условиях, а уподобляется азартной биржевой игре: выпадает счастливый год – будет хлеб, грянет засуха – снова неурожай и голод».
Он убедил правительство провести эксперимент по решению этой проблемы в самом засушливом районе Черноземья – в Каменной Степи (ныне Таловский район Воронежской области). Исследования там начались летом 1892 года. По мере накопления результатов и их обобщения экспедиция перешла к практической работе: были заложены первые полезащитные и противоэрозионные лесополосы, на оврагах и в балках построены каскады прудов, организованы непривычные для этой зоны орошаемые участки.
Каменная Степь, с её несокрушимыми докучаевскими бастионами на пути засух, оврагов и эрозии, и поныне живой памятник великому учёному. А тогда здесь была создана классическая экологическая и энергетическая модель будущего земледелия – Научно-исследовательский институт почвоведения. Каменная Степь уже второй век многому учит учёных и практиков, предостерегает от ошибок. Но не всем это впрок. Особенно чиновникам.

Не прокатит уж милый на тракторе

Мировой рынок зерна сейчас контролируют страны-экспортёры: США, Канада, Австралия, Аргентина, а также Евросоюз, представленные несколькими крупнейшими транснациональными зерновыми корпорациями. Их доля в торговле зерном ежегодно составляет до 86 процентов. На Соединённые Штаты Америки приходится 28 процентов, на Канаду – 17, Австралию и ЕС – по 15, на Аргентину – 11 процентов. Доля России в мировой торговле зерном – всего 4 процента.
Зерновое хозяйство на чернозёмах может стать одним из локомотивов экономики страны. Несмотря на сложную ситуацию, зерновая отрасль – это мощный, но пока не оценённый по достоинству источник экономического могущества и самодостаточности.
В последние 25 лет вынос питательных веществ из этих земель резко усилился. Они беднеют, истощаются, какими бы могучими ни были. Почему? Всё очень просто: нет возврата питательной основы почвы. ОАО «Мин­удобрения», которое производит на территории области удобрения, больше двух десятков лет отгружает за рубеж до 70–80 процентов продукции, помогая иностранным фермерам. А Воронежская область, внося ничтожное количество удобрений под посевы зерновых, всё-таки собирает по 30 центнеров хлеба с гектара, намолачивая 4,5 млн. тонн. Но качество зерна снижается. Если бы хозяйства давали полям хотя бы половину тех доз удобрений, которые вносят Германия или Франция, мы бы собирали хлеба вдвое больше и высочайшего качества. Чернозёмная зона могла бы поставлять на экспорт не менее 50 млн. тонн зерна (в два раза больше, чем Россия продаёт ныне), причём не в ущерб развитию животноводства, как происходило в последние годы.
В Центрально-чернозёмной полосе сложилась гиблая ситуация с обеспеченностью машинно-тракторным парком. В 1990 году тракторов было 1,7 млн. штук, в 2013 году – менее 500 тыс., а число комбайнов за это время уменьшилось с 370 до 130 тысяч.
Выбытие (как говорят на селе) техники почти втрое превышает её поступление в зерновые хозяйства. Физический износ зашкаливает за критический уровень: 73 процента тракторов и 58 процентов зерноуборочных комбайнов выработали срок службы и требуют значительных затрат на поддержание в рабочем состоянии. Необходимо срочно восстановить парк тракторов и машин.
Эффективное зернопроизводство невозможно без решения проблемы селекции и семеноводства. Никто не добьётся и маломаль­ских успехов без использования селекционных достижений. В мире новому сорту обычно принадлежит 30 и более процентов прироста урожая. В России доля сорта в формировании величины и качества урожая достигает более 50 процентов. Почему? Да потому, что большая часть земледельческой территории находится у нас в неблагоприятных, а нередко экстремальных почвенно-климатических и погодных условиях. Сорт и гибрид – инновационная составляющая успеха. Без возрождения селекцентров, семеноводческих хозяйств, разрушенных либеральными реформами, нам не выжить.

Самосвал за бесценок

Негативные трансформации на селе произошли не в результате разрушительной войны или интервенции, а инспирированы бездумными «реформами». Перекрыто развитие аграрной науки, дестабилизировано и практически разрушено сельскохозяйственное образование. Свёрнуты программы повышения квалификации сельхозработников, нет пропаганды передового опыта, в зачаточном состоянии остаётся консультирование. Продолжается распад материально-технической базы сельских товаропроизводителей и научных учреждений.
Сотни гектаров ценнейших земель ежегодно отторгаются, земля вывозится в другие места. Актом варварства мы по праву считаем то, что в годы фашистской оккупации чернозём эшелонами вывозился в Германию. Сегодня же московский дачник может купить самосвал чернозёма за 15 тыс. рублей. Да хорошо бы только это – тут он хоть будет как-то использован по назначению. Но ведь тысячи гектаров прекрасной земли ушли под строительство многоэтажек, промпредприятий, под свалки мусора. К чернозёму тянутся алчные руки тех, кто на продаже и перепродаже национального достояния сколачивает личный капитал.
Голос учёных и самих сельчан, увы, там, где надо, не услышан до сих пор.


ЛГ 17-03-2016

Шевченко Владимир


Немало стихов и песен посвящено земле-кормилице. Она сегодня как никогда нуждается в защите

С большим интересом прочитал статью известного агрария и публициста Альберта Сёмина «Хлеба и головы» («ЛГ», № 1–2, 3–4 2016). Своими доказательными суждениями, фактами автор словно бы отодвинул в сторону лукавую декорацию нашего правительства, которая закрывала от общества картину одного из самых тяжёлых кризисов в истории сельского хозяйства страны.

Не та еда,что на прилавке…

Нынешний кризис не похож на предыдущие, которые отличались тем, что население голодало, поскольку людям нечего было есть. Сегодня иная картина – еда стала слишком дорогой. У очень многих людей (и их становится всё больше) нет денег, чтобы её купить в нужном количестве, не говоря о качестве. В 90-е годы Россия пережила резкое снижение уровня продовольственной безопасности: средняя калорийность питания снизилась с 3300 ккал до 2530 ккал (почти на треть!). По официальным данным, оплата страной импорта основных продовольственных товаров в 2013 году превысила 43 млрд. долларов. Это выразилось в завозе к нам 1 285 тыс. тонн мяса, 523 тыс. тонн птицы, 775 тыс. тонн рыбы, 214 тыс. тонн молока и сгущённых сливок, 135 тыс. тонн масла сливочного и других молочных жиров. Закупили даже 447 тыс. тонн картофеля и 853 тыс. тонн томатов. Как будто всё это негде и некому произвести у нас!
Магазины и рынки до отказа заполнены продуктами. Поэтому, видно, власти делают вывод, что с едой всё замечательно. Тридцать лет назад прилавки магазинов были пустыми, хотя ежегодно в среднем в 1986–1990 годах зерна – продовольственной основы – производилось на двадцать с лишним процентов больше, чем в 2014 году. Нынче, при том что импорт превысил разумные пределы, душевое потребление продуктов питания ещё не достигло уровня 1990 года. Продовольственное благополучие – это не только наполненность прилавков разнообразной и качественной едой, но и экономическая возможность её приобретения представителями всех социальных групп.

Уроки Докучаева

В конце XIX века в Париже готовилась Всемирная выставка. Вольное экономическое общество предложило российскому правительству выставить на всеобщее обозрение то, что уже тогда представлялось дороже золота и нефти, – монолит чернозёма.
Кубический метр плодороднейшей в мире почвы привезли в Париж из нынешнего Панинского района Воронежской области. Ему завидовала вся Западная Европа. Наши чернозёмные почвы – одни из самых плодородных в мире. В России они занимают 1 905 тыс. кв. км, или 8,6 процента всей площади. Нам принадлежит около половины мировых чернозёмных почв. Кроме нашей страны они есть в Северной и Южной Америке, Африке, Европе, Азии, Австралии, но в небольшом количестве.
Тогда же, в конце ХIХ века, с проектом коренного преобразования сельского хозяйства выступил основоположник отечественного почвоведения профессор Петербургского университета Василий Васильевич Докучаев. Он писал, что аграрное дело «находится в таком надорванном, надломленном состоянии потому, что зиждется не на местных физико-географических, исторических и экономических условиях, а уподобляется азартной биржевой игре: выпадает счастливый год – будет хлеб, грянет засуха – снова неурожай и голод».
Он убедил правительство провести эксперимент по решению этой проблемы в самом засушливом районе Черноземья – в Каменной Степи (ныне Таловский район Воронежской области). Исследования там начались летом 1892 года. По мере накопления результатов и их обобщения экспедиция перешла к практической работе: были заложены первые полезащитные и противоэрозионные лесополосы, на оврагах и в балках построены каскады прудов, организованы непривычные для этой зоны орошаемые участки.
Каменная Степь, с её несокрушимыми докучаевскими бастионами на пути засух, оврагов и эрозии, и поныне живой памятник великому учёному. А тогда здесь была создана классическая экологическая и энергетическая модель будущего земледелия – Научно-исследовательский институт почвоведения. Каменная Степь уже второй век многому учит учёных и практиков, предостерегает от ошибок. Но не всем это впрок. Особенно чиновникам.

Не прокатит уж милый на тракторе

Мировой рынок зерна сейчас контролируют страны-экспортёры: США, Канада, Австралия, Аргентина, а также Евросоюз, представленные несколькими крупнейшими транснациональными зерновыми корпорациями. Их доля в торговле зерном ежегодно составляет до 86 процентов. На Соединённые Штаты Америки приходится 28 процентов, на Канаду – 17, Австралию и ЕС – по 15, на Аргентину – 11 процентов. Доля России в мировой торговле зерном – всего 4 процента.
Зерновое хозяйство на чернозёмах может стать одним из локомотивов экономики страны. Несмотря на сложную ситуацию, зерновая отрасль – это мощный, но пока не оценённый по достоинству источник экономического могущества и самодостаточности.
В последние 25 лет вынос питательных веществ из этих земель резко усилился. Они беднеют, истощаются, какими бы могучими ни были. Почему? Всё очень просто: нет возврата питательной основы почвы. ОАО «Мин­удобрения», которое производит на территории области удобрения, больше двух десятков лет отгружает за рубеж до 70–80 процентов продукции, помогая иностранным фермерам. А Воронежская область, внося ничтожное количество удобрений под посевы зерновых, всё-таки собирает по 30 центнеров хлеба с гектара, намолачивая 4,5 млн. тонн. Но качество зерна снижается. Если бы хозяйства давали полям хотя бы половину тех доз удобрений, которые вносят Германия или Франция, мы бы собирали хлеба вдвое больше и высочайшего качества. Чернозёмная зона могла бы поставлять на экспорт не менее 50 млн. тонн зерна (в два раза больше, чем Россия продаёт ныне), причём не в ущерб развитию животноводства, как происходило в последние годы.
В Центрально-чернозёмной полосе сложилась гиблая ситуация с обеспеченностью машинно-тракторным парком. В 1990 году тракторов было 1,7 млн. штук, в 2013 году – менее 500 тыс., а число комбайнов за это время уменьшилось с 370 до 130 тысяч.
Выбытие (как говорят на селе) техники почти втрое превышает её поступление в зерновые хозяйства. Физический износ зашкаливает за критический уровень: 73 процента тракторов и 58 процентов зерноуборочных комбайнов выработали срок службы и требуют значительных затрат на поддержание в рабочем состоянии. Необходимо срочно восстановить парк тракторов и машин.
Эффективное зернопроизводство невозможно без решения проблемы селекции и семеноводства. Никто не добьётся и маломаль­ских успехов без использования селекционных достижений. В мире новому сорту обычно принадлежит 30 и более процентов прироста урожая. В России доля сорта в формировании величины и качества урожая достигает более 50 процентов. Почему? Да потому, что большая часть земледельческой территории находится у нас в неблагоприятных, а нередко экстремальных почвенно-климатических и погодных условиях. Сорт и гибрид – инновационная составляющая успеха. Без возрождения селекцентров, семеноводческих хозяйств, разрушенных либеральными реформами, нам не выжить.

Самосвал за бесценок

Негативные трансформации на селе произошли не в результате разрушительной войны или интервенции, а инспирированы бездумными «реформами». Перекрыто развитие аграрной науки, дестабилизировано и практически разрушено сельскохозяйственное образование. Свёрнуты программы повышения квалификации сельхозработников, нет пропаганды передового опыта, в зачаточном состоянии остаётся консультирование. Продолжается распад материально-технической базы сельских товаропроизводителей и научных учреждений.
Сотни гектаров ценнейших земель ежегодно отторгаются, земля вывозится в другие места. Актом варварства мы по праву считаем то, что в годы фашистской оккупации чернозём эшелонами вывозился в Германию. Сегодня же московский дачник может купить самосвал чернозёма за 15 тыс. рублей. Да хорошо бы только это – тут он хоть будет как-то использован по назначению. Но ведь тысячи гектаров прекрасной земли ушли под строительство многоэтажек, промпредприятий, под свалки мусора. К чернозёму тянутся алчные руки тех, кто на продаже и перепродаже национального достояния сколачивает личный капитал.
Голос учёных и самих сельчан, увы, там, где надо, не услышан до сих пор.


ЛГ 17-03-2016

Ливри Анатолий



Виноват ли философ Мишель Фуко в деградации Запада


Для писателя Анатолия Ливри многие сегодняшние проблемы Запада персонифицированы. Он эмоционально критикует концепции философа Мишеля Фуко. Именно в этой фигуре видит литератор глубинную причину деградации Европы.

Не столь давнее кровопролитие в Париже стало забываться. Между тем в ночь с 13 на 14 ноября 2015 года там погибли 153 человека и около 200 были ранены.
Можно утверждать: тогда в ноябрьском Париже взорвалась бомба замедленного действия, уже унёсшая много жизней. Искалечит она и души новых поколений по всему миру, а кто-то просто погибнет. В том же самом ноябре произошло ещё одно событие, которое следовало бы назвать родственным реальным терактам.
Парижское издательство Gallimard выпускает «звёздную» серию – La Pleiade, куда удостаиваются чести попасть литературные классики: Гомер и Овидий, Пруст и Гёте, Пушкин и Толстой. И вот новый поворот: в ноябре 2015-го серия короновала на трон классиков французского псевдофилософа Мишеля Фуко.
Фуко ввёл во французский университет систему нормализации извращений, провозгласив смертоносную для человеческой породы психопатию одной из форм здоровья. Внедрив в гуманитарные науки Франции образ «приемлемых» содомитов и лесбиянок как социальной группы, Фуко принялся распространять его и в обществе. Не потому ли политико-экономическая секта, предоставив ему трибуну в Европе, вывезла затем Фуко в США, чтобы он на университетских кафедрах от Нью-Йорка до Калифорнии смог заразить «элиты» западного мира, чья индоевропейская цивилизации была ему ненавистна?
Истерически презирая эллинские корни культуры своего континента и народа, Фуко упростил, опошлив их, сущность и процесс познания, провозгласив «относительность» мудрости. И вот философская наука всё более превращается в прибежище шарлатанов. Последовала за новым «вождём» и реальная политика стран Запада – демографическая, миграционная, религиозная, гендерная.
Американская рекламная агентка Фуко Джудит Батлер беспрестанно цитирует парижского апостола «перверсии» (это опасная патология, характерная отклонением в отношении сексуальной цели и объекта). Медицинский термин использован потому, что одной из первейших целей наследников Фуко стала организация международных конгрессов штукарей от медицины, объявивших извращенцев полноценными членами общества. Добившись статуса «социальной группы», содомиты и трибады стали источником огромных доходов клиник по смене пола и искусственному оплодотворению, а также торговцев детьми (часто будущих жертв растлителей). Каста извращенцев платит, а её представители получают в распоряжение редакции газет и издательств, входят в жюри литературных конкурсов, берутся за экспансию своей «доктрины» в Россию и другие страны, где защищается нормальная семья. И вот уже «гендерный» терроризм превращается в союзника всемирного обезличивания человечества, а следовательно, получает политическую власть. Критика извращенцев приравнена чуть ли не к подрыву государственных устоев стран Запада.
Конечно, если сейчас женщина заявит, что она стол и станет на четвереньки поперёк парижской улицы; если назовёт себя императором Наполеоном IV и полезет в президентский дворец; если начнёт вопить, что стала гиеной, и будет рвать зубами ребёнку горло, то её с сиреной увезут к умалишённым собратьям. Но уже теперь в случае, когда та же свихнувшаяся самка станет утверждать, будто, проснувшись поутру, превратилась в мужчину, и, цитируя Мишеля Фуко, прорвётся на профессорскую кафедру, ей предоставят академический чин, медийный рупор и право отбора педагогов для обучения детей.
Иными словами, всё чаще хроническим психопатам позволяют растлевать будущие поколения – совершать преступления против человечности и своего этноса. Интеллектуальный и нравственный терроризм подобных монстров опаснее демонизма парижских шахидов. Ведь на излечение нации от этих бесов потребуются столетия! Однако любая критика их запрещена, признана уголовным преступлением.
Мишель Фуко – крёстный отец нынешних террористов: и тех, кто заседает во французских правительствах, и тех, кто именем Корана отстреливает европейцев. Не будь таких «философов», Франция и вся нордическая Европа пестовали бы детей своего этноса, вместо того чтобы открывать границы перед ордами чуждых рас. Без манипуляторов, взращённых Фуко, правительство Франции не подталкивало бы крупнейших издателей к публикациям их трудов.
Стоит вспомнить, что как только нынешний президент Франции пришёл к власти (и вскоре легализовал однополые браки), он отдал приказ купить почти за 4 млн. евро архивы «великого Мишеля Фуко», это-де... «национальное достояние». Без Мишеля Фуко, извращенца, ушедшего от СПИДа на тот свет в 1984 году, Запад мог бы избавиться от позорного самобичевания, разбудить в себе древнюю мощь, некогда породившую великую культуру в традиционных общественных рамках, а следовательно, заключить логичный союз со славянским миром.

ЛГ 17-03-2016

Сухомлинов Владимир

Кто не хотел уходить?
В референдуме, состоявшемся 17 марта 1991 года, из 185,6 млн. (80%) граждан СССР с правом голоса приняли участие 148,5 млн. человек (79,5%); из них 113,5 миллиона (76,43%), ответив «да», высказались за сохранение обновлённого СССР. Только около половины москвичей и ленинградцев проголосовали за сохранение СССР. Так или иначе препятствовали проведению на своей территории референдума высшие органы власти Грузии, Латвии, Литвы, Молдавии, Армении и Эстонии; в них не были созданы центральные республиканские комиссии референдума. Тем не менее голосование на территории этих республик было проведено – в тех населённых пунктах, где были созданы участковые избирательные комиссии, а также в воинских частях.




Без атомной бомбы

Мы добились того, что собирался сделать президент Тpумэн с Советским Союзом посредством атомной бомбы. Правда, с одним существенным отличием – мы получили сырьевой придаток, а не разрушенное атомом государство, которое нелегко было бы создавать. Да, мы затратили на это многие миллиарды долларов…
Билл Клинтон
Подобно столь многим империям, существовавшим ранее, Советский Союз в конечном счёте взорвался изнутри и раскололся на части, став жертвой не столько прямого военного поражения, сколько процесса дезинтеграции, ускоренного экономическими и социальными проблемами.
Збигнев Бжезинский

Всё меньше сожалений

«Левада-Центр» провёл в декабре 2013 года опрос: исследовалось отношение жителей России к распаду СССР. Более половины россиян (57%) сожалеют о распаде, треть – нет. Аналогичный опрос ВЦИОМ 2012 года дал похожие результаты (сожалеющих 56%). Социологи утверждают, что среди испытывающих ностальгию по Советскому Союзу большинство – люди старше 45 лет с низким уровнем образования и «низким потребительским статусом». По данным ВЦИОМ, не жалеют о распаде СССР 33% опрошенных (в 2002 году – 27%). В основном это молодёжь (54%), люди с высшим образованием (37%) и активные интернет-пользователи (43%).

Не поколение «пепси». Оно просто другое

Рустамжон Абдуллаев, эксперт:
– В 1991 году за СССР у нас в Узбекистане проголосовало почти 94 процента населения. Однако 12 июня того же года РСФСР объявила о своём государственном суверенитете, что впоследствии и привело к распаду СССР. В этом были виноваты жаждущие власти русские националисты во главе с Борисом Ельциным. Узбекистан даже из рублёвой зоны вышел самым последним – в 1993 году. Надо очень осторожно писать о национальном вопросе, поскольку, как я вижу, среди них очень много провокационного характера.
Александр Тимофеев, политолог:
– За последние 20 лет доля тех, кто сожалеет о распаде СССР, уменьшилась. Это объективно – выросло поколение тех, кто родился после развала Союза. Они ничего о нём не знают, судят по публикациям и рассказам родителей. Но это поколение отличается тем, что имеет собственное мнение и имеет возможность его высказывать. Мы вспоминаем Советский Союз с ностальгией по стабильности и спокойствию: можно было планировать жизнь и быть уверенным в завтрашнем дне. А новое поколение мыслит другими категориями – молодые люди хотят сами делать своё будущее, хотят быть независимыми и знать, что их будущее зависит только от их собственных возможностей. Они не воспринимают жёсткой регламентации жизни, многие из них индивидуалисты, но не могу сказать, что новое поколение хуже, – они просто другие. Не надо ностальгировать по Советскому Союзу – его не вернуть. Мы не можем повернуть историю вспять, но можем построить будущее – это не должен быть Союз Советских Социалистических Республик, но это может быть Союз суверенных республик на основе экономической интеграции и общих интересов.

ЛГ 17-03-2016

Щипков Александр



Человечество снова оказалось на исторической развилке


17 марта исполняется 25 лет проведения всесоюзного референдума по вопросу о сохранении СССР как обновлённой федерации равноправных суверенных республик. Какие уроки следует извлечь из нашего недалёкого прошлого?

Вопрос об идеологии будущего ещё лет пять назад можно было отнести к области чистой футурологии. Сегодня он наполнился конкретикой, и его невозможно игнорировать. Общество, которое не ставит этот вопрос перед собой, рискует оказаться на обочине истории.
Речь не только о выводах экспертов. Интуитивно эту ситуацию ощущает и самый обычный человек. Он дезориентирован, не может справиться с противоречивыми потоками информации, представить, что ждёт мир хотя бы через неделю. Всё это – признаки идеологического вакуума. И он выявляет, что старая идеология утрачивает позиции, а новая ещё не появилась. Российскому обывателю это чувство головокружительного хаоса знакомо по ситуации развала СССР. Когда на референдуме большинство (76,43 процента) высказалось за его сохранение и обновление, а всё обернулось крахом страны. Сегодня западный мир оказался в похожей ситуации, ему предстоит собственная перестройка. Почему это произошло?
Либеральный монетаризм достиг потолка развития. Системе, основанной на экономике ссудного процента и глобальной зависимости, больше некуда осуществлять экспансию. «Центр» не может удерживать «периферию». Чтобы затормозить растущий кризис, применяются всё более грубые пожарные методы «стабилизации», связанные с ужесточением социальной политики, военной силой, искусственным разжиганием социальных, этнических и конфессиональных конфликтов – массовыми убийствами, как на Ближнем Востоке.
Но репрессивно-силовые подходы всё сильнее входят в противоречие с догматами поздне­либеральной идеологии. Правозащита, национальное самоопределение, монополия государства на насилие – применение этих презумпций становится всё более избирательным, несоразмерным ситуации и идеологически мотивированным. И это не может укрыться от взгляда людей, несмотря ни на какие «патриотические акты» и информационное неравенство.
Так возникает кризис легитимности доктрины неолиберализма и соответствующей ей социальной модели.
Сегодня развитие общества идёт не по марксовой спирали и не по либеральной прямой, а по принципу маятника. Движение направлено не вперёд, а как бы назад по исторической шкале. Этот феномен исторического реверса ещё ждет исследователей. Результатом регресса стала архаизация либеральной модели. Её признаки – штабная экономика, методы информационного контроля над обществом, утрата массовым сознанием научно-критических ориентиров, легализация и рост неофашизма.
Иными словами, либерализм сегодня, как коммунизм в ХХ веке, из политического учения превратился в жёсткую систему политических догматов, принудительных поведенческих сценариев и правил, словом – в навязанную жёсткую идеологию.
Уже очевидно, что нынешний мировой кризис не может быть разрешён в рамках прежней социально-экономической модели. А смена модели автоматически означает смену идеологии. Но вектор изменений также может быть направлен как вперёд, так и назад.
История знает всего три политико-идеологических направления – либеральное, консервативное и социалистическое. Причём первое в последние десятилетия поглотило два последних. Имели место разные комбинации направлений. Попытка изобрести «новую идеологию» на деле, как показывает опыт, сводится к одной из таких комбинаций.
Ныне при смене идеологической парадигмы неолиберализма возможна, на мой взгляд, лишь одна комбинация – лево-консервативная. В частности, потому, что остальные варианты и комбинации уже были полностью отыграны в официальной политике. Но это не единственная причина.
Идеологию будущего нельзя рассматривать как абстракцию, в отрыве от сопутствующих экономических факторов. Следует учитывать, что экономическая база либерального капитализма в сравнительно близком будущем будет утрачена, что и приведёт к смене парадигмы. В отсутствие глобальной долговой экономики, построенной по принципу пирамиды (зависимость периферии от центра) новым институтам придётся решать принципиально иные задачи, а государствам – рассчитывать на собственные силы, а не на ввоз капитала и ресурсов с окраин. Встанет вопрос о контроле государства над бизнесом и справедливом распределении благ.
Для такой модели потребуется эгалитаристская идеология, тяготеющая к социализму и социал-демократии при наличии сильной вертикали власти. Но для обоснования этого «нового этатизма» потребуется новая система ценностей взамен старой, связанной с советской моделью социализма. И эта система должна будет строиться на началах традиции, чтобы противостоять набирающему силу ультраправому тренду, который претендует на роль наследника либерализма. В этой ситуации вариант остаётся только один: это ценности апостольского христианства, которыми обосновано социальное государство и справедливое общество нового типа.
Собственно говоря, сегодня­шний выбор – это выбор между двумя сценариями будущего: неофашистским и христианско-социальным (для стран Европы). Вопрос в том, куда качнётся общество от провалившегося либерализма – влево или вправо?
Сегодня мы на исторической развилке. Идёт борьба между старым неолиберальным миром, который стремительно архаизируется, стремясь сохранить себя и возродиться в форме неофашизма, и миром христианским, который способен в ближайшем будущем создать справедливое эгалитарное общество. Выбор за нами.


ЛГ 17-03-2016

Четверть века назад, 17 марта 1991 года, состоялся референдум о сохранении СССР. Подавляющее большинство зачеркнуло в бюллетене слово «нет» и вздохнуло с облегчением. Главный лозунг перестройки «Больше гласности, больше демократии» не оставлял сомнений – страна выживет. Ведь референдум – это и есть та самая демократия, за которую был готов умереть Черчилль и лучше которой человечество ничего не придумало. Чем отличается демократия от воли народа? Демократия – это процедура, как любят повторять либералы. Нарушение процедуры может огорчить, вывести из себя и даже собрать митинг, но не заденет в русском человеке глубинного чувства справедливости. С волей народа по-другому. Против неё не попрёшь, а если попрёшь, то с серьёзными последствиями. Скажем, «Бессмертный полк» – это воля народа, очередь к поясу Богородицы – тоже. Если смотреть в ретроспективе, явлением того же порядка были похороны Сталина. А вот чем стал референдум за сохранение СССР – вопрос. Судя по тому, что Советский Союз всё-таки решились развалить, референдум являлся процедурой. Однако если вспомнить о кровавых трагедиях на пространстве Союза за последние 25 лет, убеждаешься: результаты всё-таки были волей народа. Если её игнорировать, рано или поздно наступают последствия. Война в Донбассе, присоединение Крыма – отложенная реакция на несправедливость, на пренебрежение выбора 1991 года.

Викторов Юрий


АМЕРИКАНКА. Женщина, вопреки распространённому мнению, округлых, шаровидных форм. Любит собираться в компании по 15, образуя при этом так называемую пирамиду.

БОЛГАРКА. С резким, трудно переносимым голосом. Как правило, привлекает мужчин рукастых и мастеровитых. Без соблюдения правил техники безопасности может нанести непоправимый вред здоровью.

ВЕНГЕРКА. Традиционно предпочитает военных всем другим мужчинам. В настоящее время редка, так как основная её любовь – гусары – исчезли как род войск.

ВЬЕТНАМКИ. Плоские, с минимумом удобств женщины.

ГОЛЛАНДКА. Тёплая, уютная. К ней хорошо бывает прижаться ненастным зимним вечером.

ИСПАНКА. Горячая, обжигающая. Нередки смертельные случаи при контакте.

КИТАЙКА. Мелкая, жёлтая, не сочная. На любителя. Но урожай большой.

КУБИНКА. Учёные до сих пор спорят, не город ли это под Москвой?

Но тот, кто общался с настоящей К., никогда её ни с кем не спутает, а только загадочно улыбнётся и глаза закатит.

РУССКАЯ. Она же «барыня». Терпелива, решительна, сильна (конь супротив неё – тьфу!), огнестойка.

ПОЛЬКА .Зажигательная, быстрая женщина размером 2/4.

ФИНКА. Холодная, практически стальная женщина.

ЧЕШКИ. Лёгкие, послушные. Как правило, встречаются парами.

ШОТЛАНДКА. Женщина простых геометрических форм. Измеряется в футах.

ЭСТООНКИ. Оочень доолгоо оостаются девушками. Прикоольно!

ЯПОНКА. Наиболее известная разновидность японок – гейши, японцев – самураи. Считается, что от гейш и самураев произошли все остальные японцы.

ЛГ 3-03-2016

Рыбас Святослав




Художник Валентин Серов. Портрет Николая II







Какие уроки преподносят Февральская революция, отречение императора Николая II от престола?

12 марта 1801 года, 215 лет назад, в Санкт-Петербурге в результате заговора был убит император Павел I. Одна из причин заговора – экономические проблемы российских помещиков, экспортёров зерна, которые из-за предпринятой Павлом блокады Англии несли огромные убытки.
В январе 1917 года российского императора Николая II одиннадцать раз предупреждали о готовящемся государственном перевороте. Он не поверил, потому что не ждал предательства от своих. Однако индустриальный модерн уже отвергал управленческие механизмы абсолютной монархии, и царь ошибся. 2(15) марта он отрёкся от престола.




Всеобъемлющий образ времени дал философ Пётр Струве: «Деньги, а не натуральный продукт – вот что взрывает покой вечности». Дворяне, «первое сословие», политическая опора трона и один из символов «вечности», сходили с исторической сцены.

Огромные выкупные платежи за землю, полученные после реформы 1861 года, улетели как дым. За переданную крестьянам землю они получили денег в три годовых государственных бюджета, которые были пущены в основном на непроизводственные расходы.

Крестьяне, вторая опора трона и второй символ «вечности», составляли 85 процентов населения империи, ещё были «вещью в себе». Только 10 процентов из них поставляли на рынок свои продукты.

Промышленники, банкиры, чиновники, интеллигенция были самой мобильной частью населения, которая по сравнению с дворянами и крестьянами жила в ином историческом времени. В 1860 году, накануне Великих реформ, в России было около 20 тысяч интеллигентов (иными словами, людей с образованием), к концу века – около 200 тысяч. Эта армия не могла долго оставаться без стратегии, штабов и командиров.

Философ С.Л. Франк объяснял политический и социальный радикализм русской интеллигенции её склонностью «видеть в политической борьбе, и притом в наиболее резких её приёмах – заговоре, восстании, терроре и т.п., – ближайший и важнейший путь к народному благу»; «насильственное и механическое разрушение старых социальных форм сами собой обеспечивают осуществление общественного идеала»; «ненависть занимает место других импульсов в психической жизни русского интеллигента».

Надо назвать ещё одного мощного, но закулисного участника политической драмы – после денежной реформы и введения золотого рубля в Россию пришёл европейский капитал, диктовавший капиталистические порядки.

Индустриализация велась за счёт сельского хозяйства, аграрный сектор платил налогов в 3–3,5 раза больше, чем промышленный, что увеличивало разрыв между «двумя Россиями» – модернизирующейся и архаичной. Обложение в русских губерниях тоже было в среднем на 59 процентов выше, чем в национальных окраинах, так что у русских крестьян были особые счёты с государством.

Столыпинская аграрная реформа, открывшая крестьянам земельный рынок и упразднявшая крестьянскую общину с её архаичным коммунизмом, привела к пробуждению крестьянского мира. Он стал раскалываться. В нём ещё действовала традиционная солидарность, и газеты были полны сообщений о том, что расправы из-за земельных разделов шли по всей Руси. И отступников, пожелавших стать независимыми хозяевами, убивали, жгли, изгоняли из сёл. Это была настоящая гражданская война. Но государство упорно вело реформы, рассчитывая преобразовать экономику в течение 20 лет, за которые должно было смениться целое поколение.

Несоответствие между экономически активной и образованной частью населения и «старосветским» характером государственного управления создавало буквально каждый день новые напряжения.

Террор экстремистов из «Народной воли», настигший Александра II, был в начале ХХ века продолжен иной идейной образованной молодёжью. Погибли тысячи людей – министры, губернаторы, генералы, офицеры, священники, купцы, крестьяне, простые обыватели, женщины, дети. Показательно, что слуги в царском дворце на выборах в Государственную думу голосовали за наследников «Народной воли», за эсеров!

Были убиты министр народного просвещения А.П. Боголепов, министр внутренних дел Д.С. Сипягин, министр внутренних дел В.К. Плеве. Противостояние коронной власти и общества дошло до немыслимого градуса, характерного только для революций. Например, в 1902 году Павел Милюков, помещик, ученик знаменитого историка В.О. Ключевского, будущий председатель парламентской партии конституционных демократов, высказался так: «Ещё два-три покушения на царских министров, и у нас будет конституция». Лозунг Милюкова: либо конституция, либо война.

17 октября 1905 года император подписал Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка». Россия из абсолютной монархии становилась конституционной. Каждый закон должен был приниматься парламентом, Государственной думой.

Была ли страна готова к таким свободам? Как с сарказмом писал великий князь Александр Михайлович: «Русский Царь стал отныне пародией на английского короля, и это в стране, бывшей под татарским игом в годы Великой хартии вольностей. Сын императора Александра III соглашался разделить свою власть с бандой заговорщиков, политических yбийц и провокаторов департамента полиции».

Можно проследить аналогию политической реформы 1905 года с советской перестройкой, в результате которой разрушился Советский Союз. Вопрос в обоих случаях стоял так: какими реформами начинать – политическими или экономическими?

Сошлёмся на принципиальный разговор М.С. Горбачёва и Дэн Сяопина, состоявшийся 16 мая 1989 года в Пекине. Касаясь идущих в Советском Союзе и Китае реформ, Горбачёв заявил: «Вы начали преобразования с экономики, а мы – с политики, но в итоге придём к одному результату».

Дэн Сяопин возразил: «Мы придём к разным результатам».

Евгений Примаков, сопровождавший тогда генерального секретаря, в беседе с автором этих строк подтвердил, что такой разговор был.

5-2-9.jpg
Участники Февральской революции

Реформы Горбачёва разрушили политическую систему СССР, базировавшуюся на конституционности партийных органов. Как только КПСС стала уступать власть, она превращалась в живой труп, от неё следовало скорее избавиться.

Нечто подобное происходило и в Российской империи. Узнав о разгроме российского флота в Цусиме, П.Б. Струве, сын пермского губернатора и внук знаменитого астронома, основателя Пулковской обсерватории, впоследствии с раскаянием признался: «Я дрожал от радости: и именно в этом сознании чувствовал себя патриотом». В мемуарах члена ЦК кадетской партии А. Тырковой-Вильямс царившие в партии идеи описаны предельно ясно. Формула кадетов (перефразируя древнеримского поэта): «Если боги не услышат нас, мы обратимся к Ахеронту», то есть к «реке Ада», царству дьявола.

После Манифеста 17 октября в политическую борьбу бросились экономически мощные силы, захватывая идеологические и политические плацдармы.

Однако премьер-министр П.А. Столыпин надеялся проскочить между молотом модерна и наковальней традиционного общества. Следовало провести своеобразную «коллективизацию» – внедрить машинную обработку почвы на обширных площадях, элеваторы, ленточные конвейеры, складскую и транспортную логистику, дешёвые банковские кредиты. Стояла задача: сделать высокодоходным ведущий сектор экономики – сельское хозяйство. Получив землю, крестьяне напоминали армию без оружия. Государству следовало сделать решающий шаг для их поддержки, чтобы уменьшить хищничество экономически сильных игроков, среди которых выделялись французские зерновые монополисты. Хлебная торговля, основа существования массы домохозяйств, принадлежала посредникам и ростовщиками. Скупка урожая «на корню», выплата мизерных авансов под будущий урожай обогащала скупщиков, но лишала агроэкономику средств для развития.

Столыпин бросил вызов финансовому миру, потребовал, чтобы государственный Крестьянский поземельный банк перешёл в подчинение МВД (Столыпин был и министром внутренних дел) и выпустил облигационный заём на колоссальную сумму в 500 млн. рублей для поддержки сельского хозяйства. Однако финансовая элита во главе с министром финансов В.Н. Коковцовым заблокировала проект премьер-министра. Министерство финансов, несмотря на то, что российский золотой запас был самым большим в Европе, предпочитало держать народное хозяйство на голодном пайке.

Кроме того, недостаточное развитие промышленности и растущие потребности экономики вынуждали правительство поддерживать отраслевых монополистов («Продамет», «Продуголь», «Продвагон» и другие), что оборачивалось удушением средних и мелких производителей и монопольным ростом цен. А это, в свою очередь, заставляло Совет министров принимать ограничительные меры против собственных же партнёров. К тому же взаимодействие чиновников и промышленников создавало широкий простор для коррупционных сделок. Например, сенаторской ревизией сенатора Д.Б. Нейгардта (свояка П.А. Столыпина) была вскрыта коррупция в государственных заказах в транспортном и военном машиностроении в период 1901–1909 годов.

О силе банков (две трети принадлежали иностранному капиталу) можно судить по такому примеру. В 1910 году товарищ министра внутренних дел П.Г. Курлов обратился к Коковцову с предложением пресечь мошеннические действия управляющего одного из филиалов Азовско-Донского банка, близкого родственника председателя правления банка. Банк был одним из крупнейших (в нём участвовал французский капитал), финансировал оппозиционную кадетскую партию (идеолога и организатора будущего переворота). Коковцов ответил, что бессилен что-либо сделать. Два самых мощных министерства империи признавали своё поражение перед финансовым капиталом. Английский экономист Теодор Шанин считал предреволюционную Россию «полуколонией Запада».

Убийство Столыпина, по мнению Василия Шульгина, было обусловлено ничем иным, как борьбой за финансовый рынок. Оно и подожгло запал государственного переворота.

И чтобы закончить тему финансовой политики, скажем, что только после отставки Коковцова в январе 1914 года стратегия правительства радикально изменилась: финансы империи заработали «на началах производительных сил». Были приняты пятилетние (!) планы земельных улучшений и расширения сети железных дорог, включая Турксиб и Южно-Сибирскую магистраль, строительство электростанций на Днепре и Волхове. Но поздно! До начала Первой мировой войны оставалось восемь месяцев.

Кроме партийных и стоявших за ними экономических сил на сцену всё активнее выходила образованная молодёжь. По числу молодых людей со средним образованием Россия обогнала Францию, а по числу студентов вузов не уступала Великобритании. В идейном плане это был кадровый резерв либеральной оппозиции. И в чём-то они ощущали себя «лишними людьми».

Поясним ситуацию примером из недавнего прошлого. В 1980-е годы сильно изменилось качество советского экспорта: если в 1970 году доля машин и оборудования составляла в нём 21,5 процента, то к 1987 году она упала до 15,5 процента, зато в импорте их доля подскочила с 35,6 до 41,4 процента. При этом экспорт углеводородов вырос с 15,6 до 46,5 процента. Соответственно масса выпускников вузов оставались невостребованными, пребывая в роли вечно недовольных «младших научных сотрудников». Молодёжь империи тоже имела все основания для недовольства. Далеко не случайно в составе белогвардейских армий подавляющими настроениями были не монархические, а либерально-демократические.
Зададимся вопросом: могла ли страна со среднеразвитой экономикой, находящаяся в процессе догоняющей модернизации, мирно, без переворотов и революций разрешить свои противоречия?

Могла. Если бы не была втянута в мировую войну. Да, империя должна была отстаивать свои интересы на Балканах, Средиземноморье, Ближнем и Среднем Востоке. Она это делала всегда, ещё со времён Московского княжества. Но воевать с грузом внутренних проблем и конфликтов, какими она была увешана с ног до головы, было крайне опасно. Она переоценила и перенапрягла свои силы.

В дневнике французского посла в России Мориса Палеолога указываются главные причины российских бед и, в частности, бешеного роста цен: это закрытие иностранных рынков, перегрузка железнодорожного транспорта, «недостаток порядка и недостаток честности у администрации».

Колоссальное значение имело изменение психологического настроя генералов, которые, сталкиваясь с нерешаемыми проблемами в тылу, коррупцией, спекуляциями, кадровой чехардой в Совете министров, вмешались в политику. Они поставили перед Николаем II вопрос о национализации заводов, устранении из оборонной промышленности банковских посредников, которые взвинчивали цены, введения на заводах военной приёмки и (внимание!) учреждения поста «военного диктатора», который руководил бы всей страной. Царь отказал генералам.

Вслед за этим стал формироваться союз военных и оппозиции, поддерживаемый крупными политическими и финансовыми игроками. Общественные настроения были на их стороне.

В чёрно-белой картине пропаганды, свободно распространяющейся через думу и газеты, была намечена главная цель: император. Его следовало сместить, передать Думе исполнительную власть – и широкими шагами идти к победе. Распространялись слухи о пьянстве царя, о супружеской неверности царицы, демонизировалась личность Григория Распутина, который не имел реального влияния на государственную жизнь.

Началу переворота послужила информация английской разведки о переговорах в Стокгольме А.Д. Протопопова (на тот момент товарища председателя Думы) с немцами о якобы заключении сепаратного мира. На самом же деле главным в стокгольмских встречах Протопопова были контакты с представителями американских банков, претендовавших потеснить в России англичан. Вскоре Протопопов был назначен министром внутренних дел, к чему, надо признать, он не был подготовлен. Но страх перед выходом России из войны подтолкнул англичан к решительным действиям. Распутин (считающийся идеологом сепаратизма) был убит родственниками царя, причём убийство было организовано британским посольством через три дня (!) после того, как Германия предложила странам Антанты заключить мир. Контрольный выстрел в голову Распутина сделал английский разведчик. Как пишут современники, «Петроград три дня праздновал смерть Гришки». Это означало, что политическое насилие становится решающим аргументом.

Французский разведчик капитан де Малейси доносил в Париж о роли английского посла Дж. Бьюкенена в заговоре: «Посол превратился, если можно так выразиться, в суфлёра драмы и ни на минуту не покидал кулис».

Таким образом, у империи фактически не осталось реальных защитников. Куда ни глянь, все были против: члены императорской семьи, генералы, банкиры, промышленники, партийные лидеры, депутаты Государственной думы, члены Государственного совета, иерархи Церкви (да!), писатели, поэты, журналисты, адвокаты, студенты, гимназисты… Искры их недовольства посыпались на армию, состоявшую из крестьян, имевших свои претензии к государственным порядкам... Плюс решение союзников заменить российского царя…

Этот заговор подвёл черту постепенного реформирования империи и разрушил её. Разрушил потому, что правящая элита недостаточно быстро входила в требования промышленной революции. Об этом убедительно написал немец Макс Вебер в статьях о судьбе и перспективах России, утверждая, что царский режим падёт из-за несоответствия требованиям промышленной революции. Он предсказал: «Устранить эти трудности может только долгая социально-революционная диктатура. Под социально-революционным правлением я разумею не каких-то особых живодёров, а просто такого политического лидера, для которого «молодая» в российских условия частная земельная собственность, – а это, в основном, была собственность помещичья и феодальная по своей сути, – не является безусловной святыней. Есть ли в России такие люди, я не знаю, но прийти к власти надолго они могут, если будет заключен мир». Имеется в виду мир в Первой мировой войне.

В общем, предсказание философа реализовали большевики, провели модернизацию с «живодёрской», можно сказать, решимостью, поскольку других средств у них уже не оставалось.

Сегодня стало общим местом обвинять во всех грехах большевиков. В частности, Ленина и Сталина. Для чего? Для успокоения мятущейся души? Но зададимся вопросом: не мешают ли нам подобные обвинения прямо взглянуть на современные угрозы? Ведь многое так или иначе повторяется. Или может повториться. Если бы автор этих строк был «директором» и имел фамилию на букву «П», он обязал бы каждого крупного руководителя повесить письменным столом памятку: «Не стань стране своей врагом!»


ЛГ 3-03-2016

Славин Алексей










Пуще богатств надо слова охранять.

Лукиан из Самосаты


28 февраля 1886 года родился выдающийся лингвист Макс Фасмер – автор Этимологического словаря русского языка. Как случилось, что один из самых главных справочников российской словесности составил немец? Кем был Макс Фасмер?




Космос русского языка

В его жизни отразились все изгибы русско-германских культурных и человеческих связей новейшего времени. Максимилиан Романович Фасмер – коренной петербуржец, из семьи выходцев из Голштинии, которых почему-то тянуло в Россию ещё со времён Петра III. Макс и его брат Рихард (в будущем выдающийся учёный-востоковед) учились в знаменитой школе Карла Мая, что на Васильевском острове. Её окончили поколения Римских-Корсаковых, Бенуа, Рерихов, Елисе­евых, Семёновых-Тян-Шанских; её аттестат зрелости получили М. Добужинский, Д. Философов, а позже Д. Лихачёв.

Тех, кого отбирали в гимназические классы, поступали на гуманитарные отделения университета, те же, кто был склонен к точных наукам, попадали на реальный курс и шли, как правило, в инженеры. Никакого противоречия: двуглавый орёл тогдашней системы образования.

Молодому Максу повезло: на филфаке его учителями оказались звёзды российской лингвистики И. Бодуэн де Куртенэ и А. Шахматов. Полное погружение в науку, а может быть, и коренная сила немецкого национального характера (вспомните лесковскую «Железную волю») защищали его от революционного брожения тех лет. Сокурсник Фасмера, а в будущем известный коминтерновец Дмит­рий Мануильский вспоминал, как Макс уговаривал его «делать вашу русскую революцию не столь громогласно: мешаете готовиться к сессии».

Вся дальнейшая жизнь М. Фасмера показала, что наука и политика в его понимании независимы. Он стал знаменитым учёным уже в 20 лет, опубликовав первую часть «Греко-славянских этюдов», посвящённых греческим заимствованиям в церковнославянском и русском языках. Нужно ли упоминать, что Фасмер в совершенстве знал древне- и новогреческий? Позже он едет в Салоники и Афины, где изучает местные диалекты. Во время пребывания на Балканах овладевает албанским языком, стараясь глубже понять языковые переплетения. В числе его открытий – исследование румыно-славянских языковых связей. Ему нет и 25.

Оказавшись по болезни в Финляндии, Фасмер изучает финский язык и одновременно готовит статью о финно-русских заимствованиях. В 1917 году, уже будучи профессором и зав. кафедрой сравнительного языкознания и славистики Саратовского университета, 30-летний Фасмер увлекается калмыцким и диалектом волжских немцев. Его цель – учесть все без исключения языки соседей славян.

Им уже разработана методология этимологических исследований, то есть каркас будущего словаря. Он поставил перед собой по-настоящему грандиозную задачу, ибо для того чтобы понять истоки языка, надо быть не просто лингвистом и полиглотом, но и настоящим энциклопедистом. Жадно осваиваемый мир, казалось бы, чужих слов, звуков, значений должен был стать реальной основой проникновения в глубины русского языкового космоса. Названия рек, гор, озёр, фамилии, прозвища, клички, животные, рыбы, звуки (здесь он ярый последователь Бодуэна де Куртенэ) – весь обозначаемый знаками шифр жизни и есть основа языка, его мощи и гибкости.

Загляните в Этимологический словарь! И убедитесь.


Не парадокс, а феномен

Ему повезло не только в науке, но и в судьбе. Октябрьский переворот застал его в Финляндии. Назад дороги нет. Он едет в Дерпт (Тарту). Владея финским и имея под рукой лишь Евангелия на двух языках да несколько книг, Фасмер выучивает эстонский, причём настолько, что начинает читать лекции в Дерптском университете.

После заключения советско-эстонского договора от 2 февраля 1920 года власти независимой республики поручают Фасмеру привезти назад уникальную университетскую библиотеку, которая в 1914 году была эвакуирована в Воронеж. Фасмер привозит не только университетскую, но и собственную библиотеку, которая вскоре стала незаменимым инструментом при возрождении славистики в Германии.

А вот брата своего Рихарда Макс переправить не смог. Да тот и сам особо не хотел, так как был одним из хранителей нумизматической коллекции Эрмитажа. Владел восемью восточными языками. Рихард погиб в 1938 году в узбекском лагере. Из выпускников школы Мая десяти предреволюционных лет лишь считаные единицы из тех, кто остался в России, перешагнули 50-летний рубеж. Честного «спеца» немца Рихарда Фасмера, чей брат был с 1928 года членом-корреспондентом АН СССР по разряду славянской филологии, обвинили в том, что он был членом некоей Русской (!) национальной партии и получал от того же брата «фашистские деньги». Причём через академика Вернадского. Вот так.

У каждого поколения своя судьба. И здесь уместен вопрос тем, кто десятилетиями льёт слёзы о трагической участи первой волны. Да, трагично, но всё же лучше крутить баранку в Париже, чем махать кайлом в Воркуте.

Ко времени смерти младшего брата, о которой Макс, понятно, не знал, работа над будущим Этимологическим словарём русского языка шла полным ходом. После командировки в США в Колумбийский университет она стала для Фасмера главной. Подготовительные материалы частично печатались в «Журнале славянской филологии», который основал и редактировал Фасмер. Нацистские власти, кстати, очень обиделись на Фасмера, когда он нашёл славянские топонимы чуть ли не у Гамбурга. Но, как ни странно, не препятствовали работе выдающегося учёного. Он не был членом НСДАП. В его кабинете не висел портрет Гитлера. И тем не менее Фасмеру иногда даже удавалось вытаскивать некоторых славистов из концлагеря.

В январе 1944 года при бомбёжке сгорели его библиотека, большая часть рукописей и картотека будущего словаря. И он в разрушенном городе в одиночку начал восстанавливать картотеку. Сразу после войны, оказавшись в Стокгольме, продолжил этот гигантский труд.

Став в 1949 году профессором Свободного университета в Западном Берлине, уже имея сотрудников, Макс Фасмер довёл работу до конца. С конца 1950 – начала 1951 года в Гейдельберге началось печатание первых выпусков словаря. В 1958 году появились все три тома. Тогда же на IV Международном съезде славистов возникла идея русского перевода. Он в 1959 году был поручен молодому кандидату филологических наук Олегу Трубачёву.

Всего через два года 3200 печатных страниц были переданы в издательство. При переводе объём словаря расширился примерно на одну треть. Дополнения были аккуратно заключены в квадратные скобки. Качество перевода, бережное отношение к оригиналу не вызвали возражений Фасмера и по отношению дополнений, сделанных Трубачёвым.

Сам автор не дожил до издания своего труда на русском языке. Он скончался в 1962 году. Через два года началась публикация четырёхтомника, которая завершилась в 1973-м году.

Теперь словарь – органичная часть русской словесности.

Вот слова академика Трубачёва о Фасмере: «По рождению, по культуре, приобретённой в детстве, по образованию он был русским человеком, учёным, сохранившим верность русской теме до конца жизни. Он был филологом русской школы. …Русская классическая русистика и славистика имеют право считать М.Р. Фасмера своим, и это не парадокс, а феномен сложной культурной ис­тории».


ЛГ 3-03-2016

Хочу рассказать бесхитростную историю короткой любви моих родителей, обычную для всех, переживших Великую Отечественную войну.




Мои родители. Июнь 1941 г.

В селе Ломовка Тульской области жила весёлая, жизнерадостная девушка Маша, которую родные и близкие любовно называли Марусенькой. Повзрослев, она поступила в Скопинский военно-строительный техникум. И туда же из Оренбургской области приехал учиться молодой парнишка Андрей. На первом же курсе он влюбился в Марусеньку, и она ответила ему взаимностью.

Сохранилась фотография выпускного курса. На её обороте дата – 21 июня 1941 года. Через много-много лет мама рассказала мне, что все эти ребята погибли на фронте.

Родное село Марусеньки было уже оккупировано немцами, и Андрей не раздумывая увёз её к своим родным в Оренбургскую область, где они и поженились, а уже в конце лета или в начале осени он уехал на фронт.

Мне врезался в память эпизод, о котором рассказала когда-то мама. Папа был на призывном пункте, и она пошла к нему попрощаться. Моя бабушка напекла пирогов, связала своему младшенькому сыночку тёплые шерстяные носки и варежки, сложила всё это в узелок, с которым мама и отправилась на встречу.

Дорога шла через железнодорожные пути, которые перегородил длинный-длинный товарный состав. Мама остановилась в раздумье, у неё уже был (по её выражению) большой живот, и перебраться самостоятельно через тамбур вагона она не могла, а обходить состав очень далеко. И тут мимо идёт какой-то мужчина. Увидел маму и говорит: «Давай-давай, милая, я тебе помогу. Обопрись на моё плечо, давай подержу узелок, вот так, залезай, залезай...» Мама с его помощью забралась в тамбур, а мужчина вместе с узелком быстренько-быстренько удрал. Пришла она к папе вся зарёванная, а он её утешает: «Что ты, глупенькая, нашла из-за чего расстраиваться! Давай только договоримся, никому об этом ни слова». Так и не узнала бабушка, что её любимый Андрюшенька ушёл на фронт без тёплых носков и варежек. А зима 42-го, как мы знаем из рассказов и школьных учебников, была лютая...

От папы пришло с фронта только три письма. В них он просил, если родится дочь, назвать её Светланой. Ещё он писал, что бои они ведут не за какую-то улицу или район, а буквально за каждый дом.

Я родилась 18 ноября 1942 года, а через полгода мама получила извещение о том, что старший сержант, помощник командира взвода Клюев Андрей Иванович убит в бою 17 декабря 1942 года и похоронен в Сталинградской области. То есть он погиб через месяц после моего рождения, и, учитывая, что письма в условиях войны шли долго, вряд ли он успел получить мамину весточку и узнать, что у него родилась дочь.

Только после смерти бабушки мне по её завещанию передали единственное сохранившееся письмо отца с фронта и извещение о его гибели. А точнее, мама передала мне всё это только после смерти отчима, который меня вырастил и, как говорится, вывел в люди, за что я ему очень благодарна.

Моих родителей уже нет в живых. Тётя рассказала мне, что в 60-х годах они вместе с мамой ездили в Сталинград, пытаясь найти могилу папы, но у них ничего не вышло. И мне очень захотелось поклониться земле, в которой он остался навечно. Отправила запрос в Центральный архив МО РФ и в Военный комиссариат Волгоградской области и 19 марта 2015 г. получила исчерпывающий ответ: «Ваш отец, старший сержант Клюев Андрей Иванович 1921 года рождения… внесён в списки захороненных и на мемориальную доску братского захоронения… которое находится на территории Сысоевского сельского поселения Суровикинского района Волгоградской области».

В прошлом году 9 мая я приехала на хутор Сысоевский, и мне показали мемориальную доску, на которой увековечена фамилия моего папы. Мои поиски увенчались успехом в год 70-летия Победы над врагом. И я счастлива, что пусть и на 73-м году жизни, но смогла поклониться земле, на которой погиб и за которую сражался мой отец.

Светлана КЛЮЕВА

ЛГ 3-03-2016

Болдырев Юрий


Вроде ясно, что делать. Но власти всё обсуждают, достигли ли «дна» или ещё нет.

Есть альтернатива. Московский экономический форум пройдёт уже в четвёртый раз 23–24 марта в МГУ им. М.В. Ломоносова (предварительно в Петербурге – 22 марта). А ранее, 12 февраля, в Орле прошёл форум под эгидой КПРФ, но выступали представители широкого спектра взглядов, в том числе руководители производства и органов госвласти.

Что объединяет эти форумы и отличает от форумов официозных, вульгарно-либеральных? Ни слова о «компетенциях», «лучших практиках» и «менеджментах качества». Исключительно – о развитии и его условиях. И о достижениях – не благодаря всему, что вокруг, но вопреки.

Главное – по основам стратегии развития среди созидательных сил есть согласие. Кроме тех вопросов, которые я затронул в предыдущей статье в «ЛГ» («Трагедия или шанс»), таких как финансово-банковская политика, недопустимость распродажи стратегических активов и попыток пересаживания с «иглы» нефтяной на «иглу» какую-либо иную (транзитную, земельно-рентную и т.п.), в своём выступлении форуме в Орле я перечислил ещё ряд пунктов нашего согласия. В частности:

– необходимость разрыва с кандалами ВТО;

– в налоговом регулировании – свободу производству и ограничение роскошного потребления, в том числе налоги на труд должны быть ниже, чем на ренту от капитала;

– инфраструктурные монополии – не бизнес, а обслуживание товарного производства;

– пресечение «оптимизации» науки, образования и здравоохранения, восстановление отданной под управление менеджеров-финансистов 300-летней самоуправляемой Российской академии наук;

– пенсии – от новых поколений детей и внуков, а не от обесцененных принудительных «накоплений»;

– ни копейки финансовым спекулянтам, в том числе через принудительные сборы на «капремонты» и «накопительные пенсии».

И ещё два важных пункта.

Первый: опасность ради видимости благополучия перед выборами перекладывать проблемы страны на детей и внуков – втягивать страну и потомков в очередную долговую кабалу.

И пункт второй: реальное обеспечение безопасности граждан, в том числе безусловное право на самооборону – без лицемерного оценивания «соразмерности» защиты от посягательств.

Но что делают наши власти? Противоположное:

– бездеятельность ЦБ – колебания рубля, значит, невозможно планировать производство;

– более триллиона рублей «остатков» бюджетных средств за 2015 год и предложение о новом «бюджетном правиле» – прежние игры в якобы «лишние» деньги и их упрятывание за рубеж;

– новые налоги – это и система «Платон» в грузоперевозках, и повышение акцизов на бензин – прямое удушение деловой активности;

– протаскивание мошеннически обосновываемой приватизации стратегических активов – нынешние планы приватизации были свёрстаны в 2010–2012 годах – задолго до бюджетно-финансовых проблем;

– нет стратегии развития – нет информации о завтрашних правилах игры, состоянии рынка, рубля и т.п. – не может быть инвестиций в развитие.

Зато три свежих инициативы:

– предложение вице-премьера А. Дворковича отдать японцам (у которых мы под санкциями!) контрольные пакеты наших месторождений;

– попытка вновь занять за рубежом на текущие госнужды (перекладывание проблем на потомков);

– «декриминализация» деяний, за которые ранее предусматривалось уголовное наказание, включая побои, угрозы нанесения увечий и убийства.

Но «Рим изменникам не платит». США порекомендовали банкам в кредитовании России не участвовать. Япония предложение игнорирует – ждёт ещё более самоуничижительных шагов от наших властей.

А мы? Понимаем ли, что происходит?

И ради чего расширение в стране безнаказанной криминальной «малины»? Не под предстоящие ли осенью выборы – чтобы и неугодных кандидатов, предлагающих альтернативную социально-экономическую политику, и наблюдателей можно было запугивать и избивать безнаказанно?



ЛГ 3-03-2016

Почему «невидимая рука рынка» писателя в упор не видит

Недавно один мой знакомый вернулся из Таллина и, радостно потирая руки, сообщил: «Сдал там несколько своих книг в русскоязычный отдел крупного книжного магазина, и мне сразу же за каждый ещё не проданный экземпляр заплатили по четыре евро!»


ГОНОРАР КАК ОСКОРБЛЕНИЕ

Радость его понятна. В России столько ни один автор, даже самый популярный, не получит. А если что-то и получит, то только после реализации. При этом его доля от выручки за продажу одной книги (а они у нас в магазинах стоят не менее 300–400 рублей) составит мизерные 5–7 рублей. Более чем в 50 (!) раз меньше, чем в соседней, совсем небогатой Эстонии.

Недавно Санкт-Петербургский Дом писателя принял участие в акции по изданию книг наших современных писателей сериями и крупными для сегодняшнего дня тиражами – пять тысяч экземпляров. Через книготорговую сеть, имеющую несколько сотен пунктов продаж, было реализовано более 170 тысяч книг, изданных на субсидии городского правительства. И знаете, как заплатили книгопродавцы писателям? По 5 (пять) рублей за проданный экземпляр. И авторы ещё и радовались. Почему? Да потому что заплатили! Ведь очень часто вообще не платят.

Получается совершенно невероятная вещь: производитель интеллектуального товара (а книга, выставленная на продажу, и есть прежде всего интеллектуальный товар), автор, получает во много раз меньше тех, кто этот товар реализует. Если называть вещи своими именами, то это самый настоящий грабёж! Конечно, книгопродавцы и издатели, если их спросить, почему они держат писателей на нищенском пайке, тут же станут вздыхать, разводить руками, ссылаться на рост цен на бумагу и типографские услуги, повышение арендной платы, налоги и т.д.

В какой-то мере они, конечно, правы. Но ведь и в соседней Эстонии цены на бумагу растут! Так почему же не в самом богатом государстве, где к тому же никаких собственных Достоевских и Толстых отродясь не водилось, авторам всё-таки платят на порядок, на два больше? Да потому что там высоко ценят и очень уважают интеллектуальный труд. В любой европейской стране не только писатель, но и любой другой работник сферы умственного труда получает куда больше, чем у нас. И не потому, что мы беднее. Просто уж так у нас сложилось: писателям можно и не платить вообще, писать они всё равно будут, куда денутся.

Увы, в современной России на литературные гонорары не прожить. Тех, кто может это себе позволить, единицы: в основном бойкие и плодовитые сочинители детективов: Акунин, Донцова и др., которых к писателям причисляют, наверное, только по недоразумению. Остальные, чтобы прокормить себя и свои семьи, вынуждены работать где-то ещё, писать статьи в газеты и журналы, пытаться свести концы с концами на скромную пенсию или на изредка перепадающие гранты.

Впрочем, и во времена, когда творили Пушкин и Достоевский, положение пишущей братии было не лучше. Пушкин вообще был первым русским поэтом и писателем, который смог жить на гонорары, но и он умер весь в долгах. На царские подачки жил в Италии великий Гоголь, а потом умер в унизительной нищете. Постоянно нуждался и Фёдор Достоевский, а когда он умер, его вдова сама ходила с его книгами на базар, чтобы прокормиться. Самыми благополучными были советские времена.



ВАЖНЕЕ ПРОИЗВОДСТВА ТАНКОВ

20 октября 1932 года высшие советские руководители – Сталин, Молотов и Ворошилов – встретились с писателями, собравшимися у Максима Горького в его московском доме, в роскошном особняке, который власти СССР передали Горькому, когда он вернулся из эмиграции. Как известно, именно там Сталин назвал писателей «инженерами человеческих душ», добавив к этому, что производство душ важнее производства танков.

После этой встречи писателям в СССР были предоставлены невиданные привилегии. Все указания вождя были выполнены. Прозаикам и поэтам выделялись государственные дачи, квартиры. Был образован Литфонд, через который тружеников пера снабжали фактически бесплатными путёвками в дома творчества, в том числе в Крыму и в Сухуми. В Ленинграде было создано даже специальное ателье, где они могли шить себе костюмы. Не было, наверное, в СССР профессии престижней, чем писатель. Они были членами ЦК и депутатами Верховного Совета, их произведения печатали миллионными тиражами. А самое главное – гонорары за книги были не ниже, чем сегодня в крохотной Эстонии. Стоило заключить договор с издательством, как тут же выплачивался солидный аванс. За книгу среднего объёма в 80-х гг., например, получали в итоге 4–5 тыс. рублей. За такие деньги тогда можно было купить «Жигули».

После краха СССР, когда все издательства и типографии перешли в частные руки и рухнула мощная сеть распространения, книги стали рассматриваться как обычный товар: как сосиски, ботинки, носки и т.п. Его нужно взять у производителя (поэта или прозаика) как можно дешевле, а продать покупателю (читателю) как можно дороже. «Твою же книгу напечатали, так чего ты ещё хочешь? Возьми 20 экземпляров и будь доволен!» Понятие «писатель» исчезло даже из перечня существующих в нашей стране профессий. Писатели есть, а такой профессии… нет! «Инженеры человеческих душ» превратились в бесправных рабов.

И тут, конечно, встаёт сакраментальный русский вопрос: что делать? Наивно ожидать, что «невидимая рука рынка» сама всё урегулирует, как нам коварно внушали в 90-х годах. Государство должно вмешаться и законодательно установить рамки, ниже которых плата за интеллектуальный труд быть не может. Мало того, надо законодательно утвердить необходимость платить авансы, а авторские гонорары – сразу при сдаче книги в торговую сеть, а не потом, когда она будет продана. Чем мы, в конце концов, хуже эстонцев?


Владимир МАЛЫШЕВ, директор Санкт-Петербургского Дома писателя


ЛГ 3-03-2016

Юрий Поляков

Путешествуя по Волге, я всякий раз отмечаю, что большинство теплоходов носят имена писателей: Пушкин, Лермонтов, Блок, Толстой, Достоевский, Лесков, Шолохов, Есенин, Фадеев, Некрасов, Островский, Мамин-Сибиряк, Симонов, Твардовский, Пришвин... Конечно, встречаются по курсу также и учёные, музыканты, художники, полководцы, даже государственные и церковные деятели. Но все они в совокупности едва ли могут соперничать с писателями, которые, по выражению четырёхпалубного круизного красавца «Владимира Маяковского», «умирая, воплотились в пароходы, стройки и другие добрые дела». В таком преобладании на водах вольно или невольно запечатлена особая роль Слова в судьбе России.

Так уж сложилось, но именно литература была у нас не только тиглем, где выплавлялась золотая норма родного языка. Словесность при всей своей изящности являлась у нас узницей политической, государственной, даже экономической мысли. Вспомните Энгельгардта или Чаянова. Литература была убежищем для «тайной свободы» при царях-батюшках, а в советские времена стала заповедником, где в суровые интернационально-атеистические годы удалось сберечь, зашифровав в художественных иносказаниях, национальные и религиозные коды народа, кстати, не только русского, которому досталось больше других – за великодержавность. Вместе с тем именно литература у нас традиционно аккумулировала и словесно оформляла недовольство людей жизнью, а значит, и властью. Не зря же Ленин так любил цитировать русскую классику, и «зеркалом революции», часто кривым, вольно или невольно становился любой честный художник. Оказавшись на германской войне, Куприн не узнал среди офицеров героев своего «Поединка». Впрочем, это была уже действующая, а не гарнизонная армия.

Наша история, как справедливо замечено, сначала словно «репетируется» на страницах книг, а потом уже случается в реальности. Пушкин провидел, Некрасов предвидел, а Блок уже трудился в комиссии по расследованию преступлений Романовых. Правда, недолго… Даже Бродский предсказал возврат Крыма, обмолвившись, что «лучше жить в провинции у моря». А советская власть, по сути, на страницах советской литературы закончилась задолго до того, как госдеп подсадил Ельцина на танк. Фига отросла и в кармане уже не помещалась. Творческая, прежде всего литературная среда стала лабораторией, где вывелся вирус социалистического иммунодефицита. При явном товарном и идейном дефиците размножался он стремительно. Однако «Апрель» и «Товарищество русских художников» не любили советскую власть каждый по-своему. Неслучайно среди делателей социалистической революции 1917-го и капиталистической 1991-го мы обнаружим немало литераторов.

Заболевание писателей «державофобией» в нашей стране особенно опасно, ибо – нравится это кому-то или не нравится – литература искони была у нас частью общегосударственного дела. Многие классики XVIII и XIX веков дослужились до высоких чинов и звёзд, являлись опорой трона.
Достоевский давал уроки в тишине членам царской семьи. Но и те, кто был в оппозиции, сидя в Лондоне, Сибири или Ясной Поляне, заботились не столько о плетении словес, сколько о разумном и справедливом устройстве общества. Даже изгнанник всесоюзного значения Солженицын, грустя в Вермонте, кумекал, «Как нам обустроить Россию». Русские, советские и антисоветские писатели были в своём большинстве заботниками и заступниками. Так их воспринимало и общество.

Вот с этой-то традицией отечественной словесности и повели жёсткую последовательную борьбу в 1990-е годы. Началась решительная кампания по отделению и отдалению литературы от государства. Почему? Видимо, новая власть решила раз и навсегда удалить с политического поля слишком непредсказуемого партнёра – русскую литературу. Я хорошо помню все эти разговоры-заклинания: мол, творчество – дело интимное, и не надо в тоталитарных калошах вламываться в мастерскую художника. Кто ж с этим спорит? Но и писателям объяснили: давая свободу творчества без берегов, власть просит в дальнейшем по вопросам смысла жизни, духовных устоев, политической морали и социальной справедливости её не беспокоить. Как-то незаметно места писателей в парламенте заняли спорт­смены, потом сочинители начали исчезать из эфира: патриоты почти сразу, за ними последовали совестливые либералы, усомнившиеся в правильности реформ, похожих на самопогром. Наконец, попросили очистить экран литераторов, готовых говорить всё, за что платят и награждают: уж очень глупо выглядели. Вспомните Приставкина! Им на смену пришло новое поколение телевещателей – молодых, разноголосых, но при этом дисциплинированных, как синхронные пловчихи. Да что я вам тут объясняю: посмотрите любое телешоу.

Именно в этот период «писатель» был ликвидирован как класс – исчез из реестра профессий Российской Федерации. Власть понять можно: она же договорилась с литераторами, что творчество – дело сугубо личное. Чего же вы хотите? Одни на досуге любят писать книжки, другие – разводить декоративные кактусы. Что ж, теперь и кактусоводов в реестр вставлять? Некоторые по привычке начинали вдруг заботиться о судьбах Отечества или защищать обездоленных, но на них смотрели с усмешкой. В 1990-е во власти вообще было много иронистов, чуть страну не прохихикали.

Итак, труженики пера добились своего – освободились от державного призора и в дурном, и в хорошем смысле. Для власти они стали кустарями – сначала с пишущими машинками, потом с мониторами. Правда, сочинителям из либерального пула на некоторое время государство в хорошем смысле заменил Фонд Сороса, российское отделение которого возглавлял Григорий Бакланов. Для патриотической литературной дружины таким коллективным спонсором стали красные директора и губернаторы. Но и те и другие долго не выдержали: писатели – народ прожорливый и неблагодарный. Труженики пера стали как все, нет, еще хуже, ведь у них даже своего профсоюза не оказалось. Громя СП СССР, об этой его ипостаси как-то подзабыли. Эту заброшенность и беззащитность особо остро, думаю, чувствуют сегодня те литераторы, кто оформляет пенсию. До 1991 года их членство в СП СССР еще засчитывают как трудовой стаж, а потом свою принадлежность к цеху даже узнаваемым классикам приходится доказывать справками и гонорарными ведомостями. Почему? Нет ответа. И только кремлёвские звезды задумчиво переглядываются с кремлёвскими же орлами.

«А что же сами писатели? – спросите вы. – Они-то как относятся ко всему этому?» – «Какие писатели?» – в лучших одесских традициях отвечу я. Дело в том, что у нас в Отечестве двухобщинная литература. Воображаю, как напружились любители высчитывать процент инородческой крови в белом теле отечественной словесности. Погодите возмущаться или, наоборот, потирать руки, я про другое. О том, что наша литература расколота, известно всем. Разделение на архаистов и новаторов, либералов и охранителей было всегда. Все знали, что, скажем, публицист Сергей Сергеевич Смирнов – либерал, а поэт Сергей Васильевич Смирнов – охранитель. Причём по произведениям понять, кто есть кто, порой было невозможно. Например, Осип Брик (тот самый!) в сталинские годы писал пьесы о пользе опричного террора. Но все, конечно, понимали: это он так маскирует своё свободомыслие. Когда же Анатолий Софронов сочинял комедию, откликаясь на зов партии, то все знали: на самом деле он откликается на зов своего верноподданнического сердца. Хитроумная советская власть умудрилась и трепетную либеральную лань, и упёртого патриотического быка впрячь в телегу государства. И ничего – тащили, время от времени взбрыкивая… Но в 91-м разошлись по своим стойлам – и образовалось две общины, вроде «ватников» и «укропов» на Украине. Была и своя литературная гражданская война, но она ограничилась тем, что русский патриот Осташвили разбил очки либералу Курчаткину, а потом как-то странно повесился в тюрьме. Помните?

Итак, в нашей словесности две общины. Переходные и гибридные формы, а также профессиональных перебежчиков туда, где сейчас лучше, я опускаю. Первая община, назовем ее по старинке почвеннической, – многочисленная, но малозаметная в информационном пространстве. Она продолжает считать литературное дело частью общенародной жизни, готова служить разумному государству и нести ответственность за сказанное и написанное слово. В этой общине есть свои «фракции». Одни пренебрегают советским опытом, как чуждым, делая исключение для гигантов вроде Шолохова, Леонова, Твардовского… Другие, напротив, считают, что именно под «серпом и молотом» родная словесность достигла горних высот. Есть и центристы, к коим принадлежит автор этих строк.

Кроме того, я убеждён, что писатель, не испытывающий зависимости от самочувствия своего народа, страны, не связывающий с ними свою человеческую, а также творческую судьбу, это не писатель в нашем, русском понимании слова. Это какой-то иной вид филологической деятельности. Тот, кто не знает этой болезненной связи, даже «присухи», и тем не менее посвятил себя словесному творчеству, отличается от настоящего писателя примерно так же, как кикбоксер от купца Калашникова. Но должен оговориться: наличие такой внутренней связи с почвой – важное, однако не исчерпывающее условие успешного творчества. Человек, который пошёл в литературу лишь на том основании, что любит Родину, обречён. Обилие таких авторов в почвеннической общине – её главная проблема. Союзу писателей России, равно как и Союзу российских писателей, смело можно вернуть довоенную аббревиатуру ССП. Вот только расшифровывается она теперь иначе: Союз самопровозглашённых писателей. Ведь писатель не тот, кто пишет, а тот, кого читают. Увы, патриотической макулатурой можно нынче Ангару перекрывать.

Вторая община, назовём её по-постмодернистски интертекстуальной, не такая уж и многочисленная, особенно в провинции. Сложив «длинные списки» Букера, «Большой книги», «Национального бестселлера» и «Носа», добавив сотню сетевых самописцев, вы получите почти полный состав общины отечественных «интертекстуалов». Зато они почти монопольно владеют информационным пространством и премиальным тотализатором. Авторы, принадлежащие к этой общине, а среди них есть и талантливые, воспринимают творчество как сугубо личное дело: что-то среднее между мелким семейным бизнесом и альковными изысками, о чём охотно болтают в Сети. Им тоже дорого наше Отечество, но не земное, реальное, а вербальное, так сказать, русская «словосфера». Они Пушкину за талант прощают даже «Клеветникам России». В них есть что-то от пассажиров круизного лайнера, даже не подозревающих, что есть ещё и кочегарка с чумазыми матросами. Да и куда идёт судно, им тоже, в сущности, безразлично, главное – при крушении не утонуть вместе с этим гигантским корытом.

Неслучайно иные лидеры «интертекстуальной» общины уже перебрались на постоянное жительство за рубеж, продолжая оттуда активно участвовать в литературной и политической жизни России. Напомню, что первые две волны русской литературной эмиграции были связаны с мировыми катаклизмами. Третья состояла из тех, кому было не только скучно строить социализм, но и обидно, что не позволяют говорить об этом вслух и писать в книгах. Аксенов и Войнович, например. А вот свежие писатели-эмигранты четвёртой волны – это особая статья: они не перенесли того, что их точка зрения перестала быть господствующей, как в 1990-е. Утрату монополии в сфере борьбы идей они сочли оскорблением, катастрофой и уехали. Быков и Акунин, в частности…

Если же говорить об идеологии «интертекстуалов», то они чаще всего «подзападники». В отличие от «западников», искренне чающих объевропить российскую цивилизацию, и в отличие от «прозападников», желающих видеть РФ почётным членом НАТО, «подзападники» попросту хотят, чтобы Россия легла под Запад. Я немного огрубляю и спрямляю, но важна суть. Любя русскую «словосферу», «интертекстуалы» относятся к земной жизни Отечества свысока. Так, возвращение Крыма стало для них досадным пятном на репутации русской словесности. Теперь приходится отвечать перед мировым сообществом не только за травлю Пастернака, но и за «вежливых людей». При этом, повторю, они искренне любят русское Слово. Впрочем, человек, который лишь из любви к литературе решил стать писателем, тоже обречён. Филологическая подготовка не заменит талант, как виагра не заменит страсть. Поэтому графоманией «интертекстуалов» можно запрудить Темзу. Да пожалуй, заодно и Сену…

Остаётся добавить, эти две общины между собой почти не общаются, друг друга не читают и знать не желают. Недавно в поликлинике я встретил знакомца моей литературной молодости – критика, статьи которого я все эти годы почитывал. Он из видных «интертекстуалов». Разговорились. Критик очень удивился, узнав, что после «Ста дней до приказа» я за 30 лет написал, оказывается, еще с десяток повестей и романов. В ответ не без ехидства он поинтересовался, видел ли я очень смешную комедию моего однофамильца и тёзки, идущую в Театре сатиры. Обнаружив, что автор пьесы сидит перед ним, друг моей молодости впал в онтологическое огорчение.

Если я скажу, что писатели почвенной общины пытливы и зорко следят за творчеством «интертекстуалов», то, конечно, слукавлю. Но это так. Следят. Слаб человек – хочется узнать, за какие такие тексты его собрат, а точнее, «совраг» по перу получил очередную премию и два-три миллиона рубликов под чернильницу. Поэтому всё-таки почвенники лучше знают то, что пишут «интертекстуалы», а те о своих художественно-эстетических оппонентах, по-моему, даже понятия не имеют. Периодически возникает риторический вопрос: как это так получилось, что раскрученная премиальная сеть вкупе с горячей поддержкой СМИ досталась исключительно «интертекстуальной» общине, будто нефтяная вышка хорошему человеку? Ведь даже о президентских и правительственных премиях в области литературы, присуждаемых с гораздо большей объективностью, по телевизору если и говорят, то с поспешным смущением, как про таблетки от запора. Да, мы помним, что именно «интертекстуалы» в 1990-е осуществили грёзу власти о ненадоедливой, замкнутой на себе, а потому изящной во всех отношениях словесности. Никаких тебе напоминаний о крахе реформ, гео­политических провалах, обнищании населения… Живи, радуйся и дирижируй немецким оркестром. В ту пору ценилась литература, которая лично мне напоминает селфи на пожаре: видны лишь возбуждённое лицо самозапечателенца да красивые всполохи. Пепелище, погорельцы – всё это за кадром...

Но с тех пор многое изменилось. Упала в стране грамотность, угас интерес к книге, а с невежественной молодежью какой технологический прорыв? К тому же, вдоволь поглумившись над патриотическими чувствами в 1990-е, в нулевые с удивлением выяснили, что количество молодых российских граждан, которые не прочь уехать из России куда-нибудь на ПМЖ, достигло угрожающего уровня. Сообразили, что патриотизм хоть и относится к дикорастущим видам эмоций, но если его регулярно вытаптывать, может погибнуть. А кто у нас всегда был главным ревнителем любви к Отечеству? Ясно: писатель. Тут бы и вспомнить власти о почвеннической общине, позвать её в союзники. Но не срослось.

Почему? Выскажу свои, возможно, спорные соображения. Российской власти по большому счету всегда были ближе либералы, ведь именно государство у нас издавна «главный европеец» в стране. Но это лишь часть ответа. При власти во все времена немало людей без определённого образа мыслей, но с вполне конкретной целью – преуспеть. Если бы министров пороли по субботам и выдавали им зарплату талонами на питание, мы бы имели у рычагов сплошь бескорыстных патриотов. А так… Ну какая моногамия в борделе?

Кроме того, у отцов державы всегда теплится иллюзия, что прикормив и приручив диссидентов, они получат дополнительную опору. А патриотов – что их ласкать, они и так рядом, как верный пес у ноги, только свистни. Наконец, самое главное: патриоты гораздо требовательнее к власти, ибо их интересует судьба Отечества и народа, а не режима. Им дай волю, они тебе ещё и «залоговые аукционы» припомнят. А либерал и его литературный клон «интертекстуал» к слабостям верхов относятся с пониманием. Если развеять болотный туман и гуманитарное сопение, останется лишь личный интерес, как правило, слабо увязанный с интересами Отечества.


Ветчины хочу, ветчины

Небывалой величины…


Так когда-то спародировал Юрий Левитанский строчки Вознесенского:


Тишины хочу, тишины...

Нервы, что ли, обожжены?


Но вернёмся к двухобщинности нашей литературы. Она возникла в результате распада Союза писателей СССР на множество организаций, которые быстро утратили всякий авторитет и у власти, и у общества. Вы будете смеяться, но Год литературы прошёл в нашей стране без видимого присутствия союзов писателей. На заседании оргкомитета, просмотрев многостраничный план мероприятий, я, не найдя там ни одного писательского объединения, обратил на это странное обстоятельство внимание президиума. В ответ на меня глянули так, словно я озаботился судьбой увечных ветеранов Севастопольской кампании позапрошлого века. Собственно, литературное сообщество в Годе литературы не участвовало, в центральных акциях фигурировали отдельные авторы, милые крупным издательским концернам или Агентству по печати. В регионах дело обстояло иначе. Там участь писателя зависит от начитанности губернатора. Это плохо? Да как сказать… При организационно-творческом маразме существующих писательских союзов, может, и к лучшему. Ситуацию они явно не поправили бы, а снижать уровень Года литературы было уже некуда…

А может, наплевать и забыть, как говаривал Чапаев? Ну нет единого писательского сообщества – и не надо. Кому-то, видимо, и так хорошо. Но, по-моему, отсутствие структуры, увязывающей жизнь профессионального литературного цеха с государственной культурной политикой, даёт о себе знать. Задумайтесь, почему советская власть озаботилась созданием единого союза писателей именно тогда, когда стало понятно, что мировая революция накрылась, земшарная республика отменяется, поэтому выживать и отбиваться придётся самим, без помощи пролетариата передовых стран. Ситуация, чем-то похожая на нашу нынешнюю. Нам тоже дали понять, что мы всё равно останемся для Запада чужими, даже если вынесем Ленина из мавзолея и подарим его Британскому музею. А в ситуации, когда страна на полуосадном положении, писатель уже не кустарь с монитором, а важный соучастник серьёзной сшибки цивилизаций. Соратник. Вот только вопрос: на чьей он будет стороне?

Вроде бы власть это заранее почуяла и без малого два с половиной года назад созвала Литературное собрание, как говорится, поверх барьеров. Затея замечательная: свести вместе всех, кто связан с русским Словом. Разговор с президентом получился широкий и острый, а главное – всем понравилась идея создать постоянно действующее Российское литературное общество, которое объединило бы профессионалов, работающих на ниве отечественной словесности. Однако за два с половиной года восторг предвкушения сменился тоской ожидания, но обещанного, как говорится, три года ждут. Объясняют: нет денег. Но пока суд да дело, может, власть вернёт хотя бы писателей в реестр профессий Российской Федерации? Во-первых, дёшево и сердито. А во-вторых, своим многовековым служением Российской державе и русскому Слову мы, наверное, заслужили право стоять где-нибудь между «петрографом» и «почвоведом»…


ЛГ 3-03-2016

В наш профессиональный праздник мы задаём писателям вопрос по-настоящему важный, тревожащий всё литературное сообщество не одно десятилетие:
«В общероссийском классификаторе профессий и должностей для писателя места не нашлось. С чем, на ваш взгляд, это связано? И каков статус писателя сегодня?»