"Мы Бухера кастрируем, потому что он - импотент", - почему к ночному воспитателю приклеилось это прозвище я уже не помню. Помню только, что как-то ночью мы пытались впарить ему на хранение накануне купленную у ворот колоду гадальных карт. Когда мы раскидывали их по комнате, чтобы проверить, кажется, правильность предсказаний, смерть оказалась лицом к нам. И, помню, мы сильно перепугались. Второй год в Евпатории, вторая смена. Та, где меня почему-то носили на руках. Так, где я здорово общалась со всеми. Та, с которой меня провожали отрядом, потому что мама забирала меня раньше конца смены.
Третий год подряд, я в другом отряде. И это первая смена. Как раз-таки появилась фраза про Бухера. Много обид, но еще больше и всего позитивного, хорошего. Мама встречает на вокзале. Папа тоже. Они в культурном шоке. У меня на запястье иголкой выцарапано "ДЕВА". И только избранные знали, что там зашифровано.
Помню очень хорошо Д. Командиршка, бой-баба, как кто-то бы сказал, пожалуй. Рассказывала про драки, направляла девушек всю смену на путь истинный, вроде как. К, просиживающая допоздна с О. И Д пытается приучить ее к порядку. В первый год нашего знакомства у нее были волосы до попы, спустя 2 года она носит короткую стрижку.
Мы много менялись. И сейчас я бы слишком многих уже не узнала. Помню, как выцарапывали слова на руках, подходили к медсестрам и просили у них перикись. А они спрашивали, зачем нам. Врали. Один раз отобрали иголку. Не вернули. Мы нашли что-то еще, чем радостно продолжили царапать. У кого-то буквы воспалялись. Снова просили перикись. В один из последних дней ходили на лиман. ЭТо как глоток свежего воздуха среди привычного распрядка. Лиман соленый. Это я точно помню. Еще помню жужелиц. Фиолетовых. Еще помню, что после поездки в Севастополь попала в изолятор с чем-то диким. Температура, потом пепельно-серое с нарывами горло, пару дней не могла есть. После этой поездки Севастополь меня притягивал. Ощутимее это стало после прочтения Крапивина. До этой поездки в Севастополе я была уже 2 раза. На набережной, на центральном рынке, смотрела на памятник затопленным кораблям. И на Сапун-горе. Обидно, что детство не хранит совсем яркие воспоминания. Памятник помню смутно. Сапун-гору отчетливее. Обелиск помню, вечный огонь помню. Помню, что асфальт там разбитый был. Сейчас перестелили все уже, сейчас жизни там больше. Раньше идешь по ковру из еловых иголок. И бабушки-торгашки стоят с деревянными заколками, шкатулками из ракушек. Диораму отчетливо помню. И наш пикник на обочине. Где-то рядом с Сапун-горой, если не прямо напротив. Сейчас там ресторанчик. Раньше - поляна со столами, на которой мы ели бутерброды, на которой спали во время тихого часа, на которой разговаривали. В последний год после этого температура 38. Прямо наутро, я даже не стала смотреть на градусник почему-то, хотя запросто могла бы скинуть показания. Мы тогда хорошо умели жульничать. Слишком сонная. В изоляторе было...не помню как. Помню только, что соседка мне не нравилась. ПОмню, что пищала от вечерних банок, но банки мне тоже нравились. Особенно когда знаешь, что уже темно, тепло, под боком хорошая книжка, вытянутая из библиотеки. Кажется, "Дети капитана Гранта". И можно ни о чем не беспокоиться. А порванные между ног джинсы - девушки перед ужином занесут юбку. Можно не париться. На дискотеке перекинемся парой слов.
Когда-то должно было накрыть этими воспоминаниями. Так почему не сейчас?
2 дня. Вечером второго дня. Я жду вестей.
Хочу тебя рядом. Теплого. Книжку. Много чая, но без этого приторного меда. Чтобы горло, мать его, не болело. Чтобы не болела спина. Хочу спокойствия. Хочу говорить тебе о многом, если не обо всем. Поражаюсь своей вере все-таки. Поражаюсь ожиданию. Поражаюсь. Просто поражаюсь. Надежде своей тоже поражаюсь. Ощущение подсознательной самоубийцы. Вечер второго дня.
Этой весной люди действительно возвращаются. И не зря я вспомнила про санаторий. Все навеяно перепиской с одной девушкой оттуда. Светлой девушкой, по крайней мере, в моей памяти. Я ни разу на нее не обижалась. ХОтя, наверное, поводы были. ТОгда, наверное, были.
