Если слушать джа дивижн под пиво, кажется, что они Гера Моралес так грустно поет, о расплывчатом жизненном пути, о каком-то песке жизни. Цветные шарики, летящие в небо.

Мы с тобой помеченные шарики. Тяжелые, из какого-нибудь металла, который не считается благородным. Со штрих кодом, выбитым по боку. Даем тень на стол, эту тень я рисовала на уроках изо в школе классе в пятом, может шестом.

Мне только снилась весь сон бабушка. Мы смеялись, я была у неё дома. С семьей. И посередине сна до меня доходит, что эту бабушку мы похоронили в прошлом году. Сознание смешивается.

Я чертовски устала. У меня есть мятые шторы, продрогшие ноги, желание забыться и пол-второго ночи. Писать про себя я тоже устала, но ничто не пишется так дерьмово и в тоже время красиво, как собственные заморочки.
А (мате)риальность наступает семимильными шагами, поглощает не разжевав.
Давай, давай, доверяй подлецам, пей с жадными и слушай глупых. Меня не предает моё чутье – из газет выходят настоящие люди, с грязными мокрыми ботинками вступая на линолеум.

О семье.
Мы с мамой такие разные, хоть и похожи внешне и некоторыми словечками-повадками. Маму очень волнует брат, а папа дарит шоколадки мне. Маме важно, чтобы семейные деньги были при ней, а отец распоряжается своими деньгами сам. Я понимаю и маму, и папу. Я их люблю одинаково, я дорожу ими одинаково. Маму очень волнует, что личная жизнь брата не складывается, что в семье нет к нему доверия, уважения. Она сейчас сидит и спрашивать меня, почему же у него все так плохо. Ведь у меня по её мнению лучше. Но ведь и у брата в 18 и далее лет до 25 было всё: и друзья, и девушки. Мама сейчас говорит об отце, о том, что теперь у неё произошла переоценка ценностей, и теперь стало не важно, что отец умнее её, теперь мама говорит о заботе в семье. Что возможно, вернуть все назад семейной жизни их не сложилось бы. А так на самом деле мечтают многие, думают многие. Прожив что-то, какой-то период жизни зачастую хочется что-то поменять. Помню, на пост о том, что я сожалею, что так плохо знаю некоторые школьные предметы, что не усваивала их как положено, Мигель сказал, что хорошо, что я жалею только об этом, только о малой части.
Мама плавно переводит свое внимание на хомяка неподалеку, вспоминает прошлое лето и мои мытарства с хомой. Да, этот зверь действительно забавный.
А походу, мать смирилась уже с жизнью такой, какой она её себе не представляла лет, допустим, двадцать пять назад.
На самом деле все наши разговоры сводятся плавно к каким-то взаимным упрекам. Я не знаю, почему.
«Если ты позволяешь себе ругаться матом, не важно на кого, то значит, и с тобой можно так разговаривать. Если ты не приходишь на встречу, динамишь, значит и к тебе могут не придти. Нужно понимать, что как ты себя ставишь, так к тебе и относятся. Я очень многое поняла, совсем недавно, так что если к тебе плохо относятся, это не говорит о том, что все вокруг такие плохие, завистники, это значит – ты это заслужил. Абсолютно точно и верно.» – это я объясняла маме на тему (всеобщего) презрения к брату.
Мама часто оперирует таким понятием, как «уклад семьи». Типа потому что все привыкли к одному отношению к определенному члену семьи, и если он сменит свое поведение, то вызовет гнев, короткое негодование и самые неожиданные реакции. Не считаю «уклад семьи» существующим. Все можно менять, но осторожно.

«Любовь, ненависть – какая разница – мы же родственники», - я услышала эту фразу в одном комедийном сериале, так, между прочим. Но она как никогда отражает отношения среди родственников.

Я каждый раз возвращаюсь к тебе, я ищу пристанища именно там. Что пытаюсь найти – не знаю. Потому что единственной иллюзией, так захватившей меня, являешься ты, образ тебя, не увижу, не потрогаю даже при желании. Я каждый раз вижу новые строчки, которые раньше не показывались, ждали своего часа. Мне очень страшно. За тебя и за себя. И эта недосказанность теперь никогда не разрешима, однажды загрузив, я почему-то осталась. Сильнее, больше, больнее. Я уйду, я обязательно уйду, дайте мне время.

За такими хочется идти, они подают самый последний пример. Привычку жить на грани, чувствовать острее и играть с воображением. Бэдтрип воображения.

Ветряные мельницы.
редактировать запись редактировать метки в избранное рассказать другу отслеживать
На улице воздух сладкий – весенний. И солнце – как карамелька. Асфальт хочется потрогать руками, помять - как будто он из глины. И на стеклах – все больше видны разводы от высохших капель. И пыль на лучах солнца - видна. А теплые потоки воздуха – по легким – в клетки. Мне хочется попробовать эту погоду на вкус, подержать на языке запутавшийся ветер, приложить к телу теплое очарование желтой карамельки, чтобы высохнув, кожа была сладко-липкой. Я чувствую, что началась весна – и глаза поражены закатами.

Все тысячу раз меряно-перемеряно, все обхожено, испытано, описано, обсмотрено, оценено. Человечество уже открыло все, что можно.

Ему хочется пить, он жадно, обезумевши, всасывает каждую капельку, каждую влагу. Его слова растворяются в пространстве, и мой мозг не хочет чувствовать вибрацию от них. Его не существует, я его сама придумала, почти как та «шизофреничная» девица. Он без рода и имени, бестелесное создание, которое образует форму только когда я о нем думаю. Он меня не подводит и не спасает, ему все равно и его не касается моя жизнь. А его жизни нет, о чем он думает, я не знаю.

Стол, ручка, отец, учебники, звуки, отчаяние, крайняя степень негодования. Мне обычные вечера ни к чему, я спокойная и почти смирившаяся с такими ними. Почти, потому что пишу ещё. Было бы даже легче накричать, что-нибудь разбить. Я все перевожу в юмор, стараюсь обыграть ситуацию. Кто понимает? Мне больно.

Мать видит все беды в Интернете. Мне очень жаль её, я не хочу спорить. Я её люблю, я всех их люблю, как не получается наладить жизнь. Они меня тоже любят. Только очень больно любят. До слез, до отчаяния, до хрипоты. Моей.

Курю. Курю. Курю. Просто чтоб занять себя.

Хочется прижаться к чему-нибудь холодному.

Каждый о своем.
Я всегда открываю лист и смотрю. Мне сложно что-то начать писать. Это почти как когда давно-давно не видел друга, а он приезжает, и вот вы сидите в кафешке какой-нить. И так натяжно разговариваете, хотя оба знаете, что это натяжно. Выпив по паре бутылок, начинаете вспоминать прошлые годы и оба втягиваетесь надолго. Мое писание такое же.

Сегодня стояла на остановке, но потом посчитала деньги и пошла пешком. Другие подумали, что так сделала, потому что денег не хватило. На самом деле я просто люблю ходить пешком. Расставляя руки в стороны и песню поя.

Важно писать правду, ту самую заветную истину. Мне бы сильную ненависть, мне бы жалость и сожаление. Мне бы такое сильное чувство, чтобы вырывало и несло куда-нибудь на несуществующий горизонт, за солнцем вслед, мне бы немного смелости и пару пирогов в кармане. Это наверно привычный песок жизни, это пыль, это наши мертвые клетки, которые умирая, образуют пыль на полу, это наши мысли хранящиеся на полках, безжалостно протираемых тряпками. Мне бы уверенности побольше.. Пожалеют, обнимут, скажут – мол, все нормально. Так всегда. Эх, люди. Не то.

Мне бы лечь поспать

Просто я иссякла. Такая простая и теплая. Стала сухарем, и всё нипочем. С худыми ногами и длинными руками. Девочка в белых колготках на утреннике. Сгорбившаяся с аттестатом в руках. Мне не жаль прошлое, мне не жаль, я не хотела бы что-то менять. Мне не страшно за будущее. Мне кажется, настоящего тоже нет. Но теперь всё равно.


Вы знаете, я всегда хотела сказать – я не муторная и не депрессивная. В жизни я очень улыбчивая. Я всё храню в себе, тихо и помаленьку нащупывая почвы, чтобы выразить. Я просто поздно вспоминаю, что кто-то тоже мне выражает своё.

©
* * *
Порой умирают боги - и права нет больше верить
Порой заметает дороги, крестом забивают двери
И сохнут ключи в пустыне, а взрыв потрясает сушу,
Когда умирает богиня, когда оставляет души
Огонь пожирает стены, и храмы становятся прахом
И движутся манекены, не ведая больше страха
Шагают полки по иконам бессмысленным ровным клином
Теперь больше верят погонам и ампулам с героином
Терновый венец завянет, всяк будет себе хозяин
Фольклором народным станет убивший Авеля Каин.
Погаснет огонь в лампадах, умолкнут священные гимны
Не будет ни рая, ни ада, когда наши боги погибнут
Так иди и твори, что надо, не бойся, никто не накажет
Теперь ничего не свято...

Vbh ,tpjgfcyjcnb/
редактировать запись редактировать метки в избранное рассказать другу отслеживать
Вспоминая фильм, описанный в ру_другое_кино – Роберто Бениньи «Тигр и снег». По обложке уже понятно что история любви. Но на самом деле в этом фильме заложена вся мировая политика. Советую посмотреть, так как описывать фильм всё равно, что рассказывать, чем пахнет море.

А пока я слушаю принесенные два диска Криса Ри, и наверно, успею ещё сегодня посмотреть «Ледниковый период-2».

Пойду-ка заварю себе какао. С вафлями. Супер.

Под кат сегодня вымещаю фоты знакомых, все примерно такие:
Читать далее...

То, что происходит с семьей, просто пиздец, ребята.

(с) Густав Майринк «Голем»
«Тонкая, ядовитая пыль, которая обычно поднималась, удушая меня, из всех этих углов и закоулков, сегодня исчезла от живого дыхания моих уст. На секунду я остановился у двери Гиллеля. Зайти?
Тайная робость не дала мне постучаться. Мне так странно было сегодня – как будто я _не смею_ зайти к нему. И уже толкала меня жизнь вперед, с лестницы вниз.
Белая от снега улица.
Вероятно, многие здоровались со мной, но не помню, отвечал ли я им. Я беспрестанно нащупывал письмо на моей груди.
Оттуда веяло теплом .......................................................................................................
……………………………………………………………………………………………»

«- Именно так, - ласково сказал Гиллель. – Лечить всех людей из одной ложки – это привилегия врачей. Вопрошающий получает тот ответ, который ему нужен, иначе люди не шли бы по путям своих стремлений. Вы думаете, что наши еврейские книги просто по прихоти написаны только согласными буквами? Каждый должен для себя самого подыскать к ним тайные гласные, которые открывают только ему одному понятный смысл – иначе слово обратилось бы в мертвую догму.»

Я зачем-то когда еду в маршрутках, всегда считаю этажи, новостройки. Я очень люблю бетонные, совершенно однообразные дома. У них нет истории, у них нет неполадок, ровные, панельные, серые и скучные, в них люди живут, не зная, кто твой сосед, не зацикливаясь уже кто рисует на стенах и гадит в лифтах. Всё это так стало нам привычно, так с высоты стало приятно глядеть, что под ноги уже не смотрим.

А ведь раньше я жила в старом, построенном ещё при царе горохе доме, с ветхой деревянной входной дверью с крыльцом, на втором этаже. Мы знали соседей с детства и не знали, что они могут быть другими и больше. У нас был двор, который среди бетона был действительно наш, и наши кусты, и лавка, и сосны, и скворечник. И кухня с огромными окнами, и посиделки вечером с комарами по окнами тоже были. Наши. Когда-то.

Теперь, когда уже года четыре как мы в новом доме, старые соседи, переехавшие из того дома, почти мне не встречаются, они выросли и стали слишком серьезными для глупостей. А тот маленький закомплексованный мальчонка перерос меня уже на голову. Того дома тоже больше нет, зато новый, большой и розовый. Всё это на самом деле к счастью, а квентинус наверняка думает, что «вот оно, детка, проходит твоё детство, взрослеешь». Мне иногда кажется, что переходный возраст только начинается, когда у многих уже позади.

Я больше не планирую писать в прошлом дневнике, я об этом сообщила в посте кто ещё не знает. Кто знает – не видит его. Написала, что готовлюсь к учебе. А то мало ли что подумают, хотя я бы свой дневник не читала и не дружила бы с собой. Это очень тяжело – быть, понимать и принимать. Здесь со мной всего пара человек оставшихся. А хороший был ник… простите меня.. душевный, прям как предсмертная записка. До этого жаль не дошло. Может когда-нибудь и дойдет. Я им просто не нужна. Но это плохое сравнение. Просто я лишняя. В своем же дневнике.
С течением времени вещи делают нас, а не мы их, и дневник тоже начал делать. Это неизбежно, просто нужно вовремя освежать комнату, называемую твоим ником, по адресу лайвджоурнал, открывать форточки, красить окна с верблюдами, вешать разные занавески. Они ведь тоже пачкаются – кофе там, кровь.. Люди стучатся, кто-то проходит мимо, пыльными ботинками по шумным дорогам, кто-то с любопытством заглядывает в форточки, кто-то рисует на окнах пока меня нет, а потом стирает. Люди разные, Ники разные, времена года не отражаются в дневниках, всегда одно сплошное называемое дизайном. Мы украдкой на дату – вот вам и снежинки, и дождинки. Точно также как если зайти в комнату с закрытыми окнами, не понять, осень ли, зима..
Мне на самом деле хочется говорить. Мне на самом деле хочется поговорить, и уже слегка подзаебало учить, честно говоря. И стало неважно, ругают ли меня или я плачу, боюсь ли или смеюсь. Я остаюсь со своим диалогом/монологом, растянутым в общении с вами во времени. С шестью миллиардами людей и всяких так коммуникаций и одна, одно, один… Я даже не вполне уверена, что он – это не она, что не болеет шизой и пишет в здравом уме и трезвой.. Хотя недавно подумала – да какая мне разница – есть ли человек и как он на самом деле выглядит. Ведь вряд ли я когда-нибудь встречусь с ним. Важно, как и что на меня влияет.
А в моей маленькой комнатке скоро снова будет пахнуть чаем, вот только заварю…

Прошлые жизни.
редактировать запись редактировать метки в избранное рассказать другу отслеживать
У меня есть чашка черного чая с малиной и пара маленьких вафелек. У меня вчера были друзья. Много. Слишком много, чем за последние пару лет. У нас раньше были одни жизни на двоих и всем всего хватало, мы позволяли себе быть грубыми и шокирующими, неприличными и шумными. А теперь у нас просто разные жизни. Разные судьбы. Больше не существует нас, остались маленькие тени на фотографиях. Лбы покрыла маленькая морщина чужой, взрослой жизни с вечной оглядкой на часы, с планированием походов в расчете на выходные, на отпускные, на жизнь и смерть. У нас больше нет времени на друг друга, есть жизнь для себя. А подкожные пульсации мерно так набивают себе танцы отстукивают каблуками с заточкой для большего эффекта, и кажется, будто сквозь музыку они проходят, показываясь и разрывая кожу. Нежно и элегантно, и даже стыдно закричать от такого изящества. По паре в каждой руке, по паре дрожащих и всхлипывающих глаз.