Распространение свободное (даже приветствуется) единственная просьба - соблюсти форматирование, хотя бы выделять заголовки.

Ханов Николай Викторович

http://zhurnal.lib.ru/h/hanow_n_w/demo_ficta.shtml

Найдено на submarine.id.ru  Проняло. Хороший рассказ.

Вопрос - что творилось в тот день в РВСН? То же самое? Или уровни готовности не повышали? Кто-то в курсе? В СВ и ВВС повышенную готовность в Группах точно вводили, а у остальных - не знаю

УМЕР ВОЖДЬ. ПРИГОТОВИТЬСЯ К БОЮ!

В последнее время немало сказано о Карибском кризисе, поставившем мир на грань военной катастрофы. Мы расскажем о другом кризисе. Неизвестном, но, может быть, не менее чреватом последствиями, чем Карибский. Мир, подталкиваемый к краю пропасти безответственностью политиков, уцелел тогда благодаря военным, их выдержке и ответственности. Военным, которых и некоторые сегодняшние политики считают пешками в своих планах, пешками, с которыми можно не церемониться...

Почти два десятка лет назад автор материала, Леонид БЕЛЬТЮКОВ, в то время мичман, старшина команды электриков ракетного подводного крейсера стратегического назначения пр.667Б, волей судьбы оказался вместе с сослуживцами на самом острие этого кризиса... Итак, ноябрь 1982 года -


В тот раз пять дней подряд мы не могли оторваться от американской многоцелевой атомной лодки. Командир испробовал все. Мы “проваливались” на такие глубины, на которых не ходили даже при специальном глубоководном погружении. На борту действовал жесточайший режим тишины. Все команды и связь ГКП только по телефону. Никаких кинофильмов, никакого радио. Пытались оторваться на скорости, ничего не выходило. Нервы у всех – на пределе. Наш командир капитан 1 ранга Щербатюк – тертый калач. Обхитрил-таки американского кэпа. И мы вздохнули было с облегчением. Только заснул я после боевого напряжения нескольких суток, вдруг в динамике непривычно подрагивающий голос командира.

В каюте уже горел свет, трое моих сокаютников, старшины команд БЧ-5, уже одетые, с ПДУ-2 (портативное дыхательное устройство) на поясах, чуть ли не засовывали уши в динамик трансляции. Глянул на часы. До вахты еще, как минимум, часов шесть. И вообще, чего это командиру взбрело среди ночи в риторике упражняться?

Еще не улавливая смысла происходящего, по привычке начинаю одеваться:

– Мужики, нам орден дали?

Перед автономкой в “массах” прошел слух, что нашему экипажу должны дать орден Красного Знамени за предыдущий поход, а командиру, естественно, награда повыше. Всем нам этого очень хотелось, поэтому и поинтересовался. Но...

–Молчи, дурак, – сердито зашипел старшина команды трюмных Володя Судаков.

Смотрю, на лицах мичманов какая-то растерянность.

– Брежнев умер!

Постепенно “вхожу в меридиан”. Динамик замолкает, и в каюте воцаряется гробовая тишина. В глазах моих товарищей смятение. А ведь они, в отличие от меня, двадцатилетнего пацана, люди бывалые, прошедшие по пять-шесть автономок, умеющие нервы собрать в кулак при любой ситуации. В чем же дело:

Володя Судаков тихо произносит:

– Ну, теперь самый подходящий момент, чтоб ихние ракеты по нам долбанули...

Я поймал себя на том, что думаю так же. И тогда уже никакая сила не в состоянии остановить наши “изделия”. Что будет потом – страшно подумать... Неужели американцы этого не понимают? Не из другого же вещества у них мозги...

Мои внутренние терзания были прерваны резко и жестоко. Вновь ожила корабельная трансляция. Без предварительных трех звонков, означающих, что тревога все-таки учебная, бьющие по слуху звуки ревуна известили – тревога боевая!

Выскакиваю из каюты и бегом на свой боевой пост.

У командира электротехнической группы, передающего мне вахту, лицо белее простыни. Пока он делает последнюю запись в журнале, бросаю взгляд на глубиномер – над нами двести метров. Сажусь в кресло, осматриваю приборы. Их показания, как на фотографии, отпечатываются в сознании, расписываюсь в вахтенном журнале о приеме боевого поста. Поворачиваюсь к командиру группы управления главной энергетической установкой для доклада о состоянии электротехнических систем корабля. Вдруг слышу за спиной знакомый голос своего комдива – он, когда все началось, как раз стоял вахтенным инженер-механиком на ГКП:

– Неужели пустим ракеты?

Никто не мог ответить ему, наоборот, даже чей-то голос спросил:

– Володя, ты ж всплывал на сеанс связи, просвети...

В ответ капитан-лейтенант Медведенко негромко произнес:

– Сам толком ничего не понял. Только погрузились, командир ушел к шифровальщику. От него Щербатюк вылетел, как ошпаренный. И сразу: “Боевая тревога!”. Вахтенный офицер переспросил: “Может, учебная?”. В ответ командир как гаркнет: “Я сказал – боевая!”. Дальше примчался командир БЧ, а я – сюда... Замполит, кстати, тоже к шифровальщику ходил. Так что, вполне возможно, у них у обоих было какое-то указание сверху на руках...

У меня холодок по спине пробежал. Слишком серьезно было это предположение. Как рассказывают бывалые подводники, чтобы застраховаться от несанкционированного пуска баллистической ракеты, на лодках предусмотрена целая система блокировок. Поэтому если предположить с самой необузданной фантазией, что командир, старпом или ракетчик спятят и захотят начать “личную” войну, каждый из них в отдельности не сможет снять блокировку с системы окончательной подготовки ракет.

Новую порцию пищи для тревожных размышлений о будущем подбросил командир электромеханической боевой части:

– Пульт ГКП.

– Есть, пульт!

– Собрать схему гарантированного электропитания!

Это уже серьезно. Схема гарантированного электропитания нужна для того, чтобы все механизмы, работающие на ракетный комплекс, при любой, даже самой непредвиденной, ситуации непрерывно получали постоянную по всем параметрам электроэнергию. Да и голос капитана 2 ранга Коломийца не предвещал ничего хорошего. В обычной обстановке мягкий и добрый человек, никогда не повышающий голоса, он сейчас говорил так, будто весь личный состав БЧ ушел в самоволку и попался военному патрулю. Со стальными нотками говорил наш “дед”.

Вскоре я доложил, что схема гарантированного электропитания собрана. Обычно комдив мне доверял, а тут очень внимательно все проверил, будто ошибку выискивал на зачете.

Медленно, но верно мы шли к той самой последней секунде, за которой уже должен был начаться кошмар и в прямом, и в переносном смысле слова. Кошмар не только для нас... Страшно было думать об этом.

– Внимание по кораблю! – ожил динамик трансляции. – Собрана схема гарантированного электропитания. Категорически запрещены переключения в корабельной электросети, пуск и остановка механизмов без разрешения с ГКП.

Теперь даже обыкновенный вентилятор самостоятельно никто не мог ни включить, ни выключить. Я посмотрел на часы – два часа прошло, как я проснулся. На пульте не произносится ни одного лишнего слова. Лишь щелчки тумблеров, краткие команды и доклады. Усаживаюсь поудобнее в кресле и смотрю на командира дивизиона. Тот примостился на сейфе и смотрит себе под ноги. Обычно же по учебным тревогам он сгоняет меня с кресла и уютно устраивается в нем. Кресло очень удобное, с откидывающейся спинкой. Приобрел я его на свою голову по случаю полгода назад, за “сверхконвертируемую” валюту – два кило спирта. Вот теперь и приходилось сидеть по учебным тревогам на сейфе.

... А вообще, я в эту автономку идти не хотел. Нет, страха перед замкнутым пространством или глубиной я никогда не испытывал. Он появится позже и совсем по другому случаю. И это будет даже не страх, а какое-то постоянное чувство тревоги. Неподводнику понять это сложно. Он не проваливался из-за непредвиденной поломки техники вместе с лодкой с семидесяти метров до двухсот, когда лодка в течение нескольких часов не могла подвсплыть даже на метр. Он не нес, после того как выкарабкались, вахту подряд пятнадцать часов на двух боевых постах. Потому что экипаж уже попрощался с жизнью и друг с другом, и способных к действию моряков осталось на корабле только половина. У него не сохли губы, когда опять же из-за промышленного дефекта в первом контуре прорвался перегретый “звенящий” пар. И если бы его не остановили ценой сверх-усилий наши ребята, экипаж нахватал бы “частиц”не меньше самого защитного контура. Наконец, он не вскакивал с койки под резкую дробь аварийной тревоги и судорожно, наперегонки с удушьем не натягивал на лицо противную резину маски индивидуального дыхательного аппарата. Но по этой причине ни один настоящий подводник не списывается на берег. Эта тревога души, если можно так сказать, приложение к профессии.

У меня причина нежелания идти в море была более простая. Я перед походом только отгулял свой медовый месяц, и расставаться с молодой женой ужас как не хотелось. А тут еще наслушался разных “доброжелателей” про то, как наши подводницкие жены гуляют направо и налево, стоит нашей лодке только выйти за боновые ворота. И такая меня ревность вдруг обуяла, что хоть криком кричи. Пришел я к замполиту и начал просить оставить меня на берегу. Чего я только не плел! Стыдно вспоминать. Зам меня молча выслушал, а потом придвинул лист бумаги и предложил написать официальный рапорт с обязательным указанием всех перечисленных мной причин. А в конце предложил подумать над тремя вопросами. Во-первых. Можно ли удержать женщину, если она хочет изменять мужу? Во-вторых, не лучше ли сразу подать на развод, если так не доверяешь жене? И в-третьих, не стыдно ли профессиональному моряку прятаться под юбку?

И ведь “достал” меня замполит этими вопросами. Видно, не первым я был ходоком к нему по столь деликатному делу... Вот такие мысли одолевали меня, когда лодка наша шла полным ходом в томительную неизвестность.

А тем временем четко, как никогда, сработали управленцы по экстренному вводу реактора левого борта. Обычно под наблюдением старших это делали наши лейтенанты, так сказать, для практической отработки навыков. На этот же раз “дед” выдал командиру дивизиона управления главной энергетической установкой жесткую схему действий, обласкав для верности того напоследок крепким словцом. Правда, через несколько минут сам позвонил на пульт и деликатно извинился, посоветовав всем глубже осознать, что происходит.

– Принять нагрузку на левый турбогенератор. Собрать схему гарантированного электропитания побортно! – вновь ожил динамик трансляции.

Мой командир дивизиона встает и смотрит, как я делаю необходимые переключения. А я вдруг становлюсь спокойным, как танк перед кукурузным полем. Пришла спасительная мысль – боевая тревога не что иное, как самая заурядная перестраховка. “На случай, если...” Потому что если возникнет этот случай, то нужна еще специальная команда. А ее, насколько я понял, пока нет. Господи, как все просто! Что ж это мы бежим впереди собственного визга и еще пугаемся...

Только доложил, что схема питания побортно собрана, заходит прикомандированный на время похода особист. Обычно он появляется через вахту. Никто не встает, и никто ему не докладывает. Он посидит, поговорит “за жизнь”, попьет чайку и пойдет. Милейший человек. А тут выражение лица, что у железобетонной сваи. Как реагировать, никто не знает. Неловкое молчание затягивается. Решаюсь доложить, чтобы как-то разрядить ситуацию:

– Товарищ капитан-лейтенант...

– Почему вы встали, товарищ мичман? – официально прерывает он меня. – По инструкции вы докладываете сидя и не отворачиваясь от пульта, и только тем лицам, которым подчинены!

Злюсь на себя – мне что, больше всех надо?

А особист без всякого перехода продолжает:

Товарищи, действовать строго по инструкциям, никаких нарушений. Малейший отход от них будет рассматриваться как преступление.

Повернулся и вышел. Впрочем, и до “накачки” никто не собирался действовать как-то иначе, в обход инструкции, а уж преступником никто теперь и вовсе не собирался становиться. Почему-то после этого посещения мы долго не могли смотреть друг другу в глаза.

– Внимание в отсеках! Всплываем на глубину залпа” – сообщил очередную информацию главный командный пункт.

Меня вдруг пронзило острейшее желание кому-нибудь задать вопрос: “Ну хоть кто-нибудь спросил бы у меня, а хочу ли я воевать?”.

Тогда к воинской службе я относился, как к игре для взрослых. И в школу техников ВМФ поступил не с мыслью, что когда-то придется воевать, а ради диплома о техническом образовании и отвлеченной романтики. Рассуждал просто: коль уж тридцать лет не воюем, то с чего бы этой войне начаться именно в те годы, когда мне предстоит служить?

– Встали на сеанс связи, – вновь прохрипел динамик голосом командира БЧ-5.

Ну, теперь дело за Москвой. Но не дураки же там сидят, чтобы вот так просто поставить точку всему...

Потом было целых восемнадцать часов полной неизвестности, которая, кстати, не располагает к оптимистическим раздумьям. С ГКП ни одной команды. Звонить туда по телефону по инструкции можно только в самом экстренном случае. И одному Богу известно, что каждый из нас за эти проклятые восемнадцать часов передумал. Я лично раз десять, не меньше, мысленно ощущал пуск ракеты и столько же раз захлебывался в тонущем ракетоносце после ответного удара. В воспаленном мозгу повторялась одна и та же картина: после первого пуска нас засекают и немедленно уничтожают. Самое страшное –<LETTERSPACE -0.01> тишина в отсеках. Каждый был наедине с собой. Только положенные по инструкции доклады. Не более.

А воображение наше было вышколено как надо. На политических занятиях и политинформациях нам не раз говорили о том, что наш мощный ядерный ракетный комплекс будет применен лишь в крайнем случае. Сначала, мол, будут ристалища на дипломатических аренах, потом, если не удается договориться, война обычными средствами, и лишь когда запылают наши города и деревни, в крайнем случае, будет применено стратегическое ядерное оружие – меч возмездия. После такой политработы о чем я должен был думать в прочной бочке подводного стратегического ракетоносца, после того, как объявили боевую тревогу и мы всплыли на глубину залпа, когда все это время шла непрерывная сверка координат. Наверное, не меня одного терзали мысли о том, что творится там, на земле, живы ли родные и близкие, что со страной?

Я уже воображал, как натовские танки подминают под себя родительский дом, как огонь и дым лижут нашу землю. Чем больше я об этом думал, тем больше росла уверенность: именно так все сейчас и происходит. И как бы в подтверждение моих мыслей вновь ожил динамик:

– Товарищи, для Родины настал тяжкий час...

По голосу узнал замполита. До сих пор помню каждое слово:

... Родина кормила и одевала нас, зная, что в трудный момент мы отплатим ей верностью. Сынки, говорю прямо, мы можем погибнуть при выполнении своего священного долга, но выполнить его надо. Трудно это осознать, только нашим близким сейчас там, на Родине, еще труднее.

Моряки всегда были гордостью и славой Отчизны. Недаром фашисты прозвали нас “черной смертью”. Не посрамим славу отцов. Погибнем, но долг перед Родиной выполним!

Может быть, сейчас и очевидна некоторая нескладность короткого экспромта политработника, а тогда каждое слово падало в благодатную почву наших вспаханных раздумьями душ. И мы созрели. Мы были готовы выполнить свой долг и умереть.

После короткой паузы вновь грохнул динамик трансляции:

– Получен сигнал на разблокировку ракетного оружия!

Все. Последний барьер на пути к ядерной войне рухнул. Теперь лишь легкое нажатие на кнопку чьего-то пальца отделяет нас, весь мир от начала глобального смерча.

Странно, но, кроме облегчения, это известие у меня не вызвало ничего. Выход на финишную прямую подавил все сомнения.

– Эх, обнять бы да поцеловать сейчас бабоньку! Ну хоть самую некрасивую, а потом и помирать не жалко. А, мужики? – Лицо нашего убежденного холостяка командира группы дистанционного управления перекосилось вымученной улыбкой.

Попал “каплей” в самую точку. Я вдруг успел подумать – самое последнее и самое страстное мое желание – глянуть в глаза жене и хотя бы пять минуток побыть с ней рядом. Не я один, пожалуй, подумал так. Понял это по лицам мужиков.

– Дам не обещаю, а по 250 граммов неразбавленного – гарантирую, – вздохнул мой комдив и звякнул ключами от своего сейфа. – Как только выйдут ракеты, разливаем.

Кто-то придумал шутку, что трезвые военные предпочитают разговоры о женщинах, а навеселе – о службе. Верно на все сто процентов. Все те долгие часы, что мы шли тогда в океане, по крайней мере в нашем отсеке, разговор шел о женщинах. Один выговаривался, начинал другой, и так без конца. Наверное, потому что паузы были невыносимы. Нам казалось, как только замолчим, услышим характерные толчки корпуса – так выходят ракеты. Потому и говорили, говорили, говорили.

К счастью, комдивовский спирт выпить нам так и не пришлось: через восемь часов Москва дала отбой, и мы ушли на обычную глубину патрулирования.

Не до женщин в эти часы, скорей всего, было нашему кэпу – капитану 1 ранга Щербатюку. До последней секунды он держал земной шар на своих плечах. Трудно представить, скольких лет жизни стоила ему эта растяжка нервов.

Уже позже, из рассказов тех, кто был во время тревоги на ГКП, я узнал, что после получения радиограммы с берега офицерам, которые должны были нажимать на залповые кнопки, командир, вопреки инструкции, приказал встать с кресел и отойти от пульта стрельбы. Так они и простояли все восемь часов лицом к лицу. Можно представить, что творилось в их душах...

После автономки я у многих спрашивал, что происходило в тот памятный день 10 ноября 1982 года в стране.

– Да ничего. Траур, и все, – недоуменно пожимали плечами сограждане. – А что еще может быть?

Так уж случилось, что 9 февраля 1984 года, в день смерти Ю.В. Андропова, наш экипаж вновь был в автономном плавании. Вновь среди ночи выступал командир. Была и тревога, но с тремя предварительными звонками – учебная. После этого мы посидели несколько часов на боевых постах и вспомнили события двухлетней давности. Каждый, наверное, вспоминал свое из тех двадцати шести часов, которые, как нам тогда казалось, оставались до войны, которая, к счастью человечества, так и не началась...

не мое, с сайта anekdot.ru):

Был у моего деда друг Миша раздолбай страшенный, но при этом лейтенант
артиллерии.
Командовал этот друг машинкой залпового огня (как сейчас это называется)
под названием «Катюша». Хорошо плохо ли командовал, но машинка бегала по
немчуре исправно шмаляла.
Дело было летом 1942 под Сталинградом передислоцировали дивизион
«Катюш», одна из машин по дороге банально заглохла (автопром есть
автопром что в 1942 что в 2010). Покопались, отремонтировались, как
смогли подручными средствами. Накатили естественно за удачный ремонт. Ну
и погнали догонять своих. По Российской традиции и достоверности карт
естественно заблудились…
Степь, дорога непонятно куда, и тут вдруг видят столб пыли в степи.
Тормозят бинокль к глазам – немецкая танковая колонна. Прет - как у себя
дома – нагло как на параде, над башенными люками холеные морды фрицев.
Дядя Миша то ли с перепуга, то ли с наглости после спирта -
разворачивает машину передними колесами в кювет («Катюша» оружие
страшное, но прицельности почти ноль, да и лупит только навесом по
квадратам) и практически прямой наводкой дает залп. Подпалили первые
ряды – у немчуры паника. Такое попадалово 8 танков моментом в утиль…
Ну а «Катюша» под шумок – «ноги мои ноги»…
Дали дяде Мише Героя (экипажу Славу) да только отобрали сразу же за
опоздание из отпуска на эшелон на 20 минут (сразу после награждения –
ладно в штрафники не записали) особист сукой оказался эшелон еще сутки в
Москве стоял.
Было бы похоже на сказку – но генерал Паулюс действительно остановил
наступление на сутки. Эти сутки немецкая разведка судорожно искала
позиции наших войск. Ну не могли они поверить в одну единственную
«Катюшу» отстрелявшуюся с пьяного перепугу…
Что в результате позволило сформировать ополчение Сталинграда…
А дядя Миша закончил войну капитаном в Дрездене.
Умер он в 75-ом ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ ТЕБЕ ДЯДЯ МИША!!!

 

Почему говорят, что русские не сдаются?

В 1915 году мир с восхищением взирал на оборону Осовца, небольшой русской крепости в 23,5 км от тогдашней Восточной Пруссии. Основной задачей крепости было, как писал участник обороны Осовца С. Хмельков, «преградить противнику ближайший и удобнейший путь на Белосток… заставить противника потерять время или на ведение длительной осады, или на поиски обходных путей». Белосток – транспортный узел, взятие которого открывало дорогу на Вильно (Вильнюс), Гродно, Минск и Брест. Так что для немцев через Осовец лежал кратчайший путь в Россию.



Обойти крепость было невозможно: она располагалась на берегах реки Бобры, контролируя всю округу, в окрестностях – сплошные болота. «В этом районе почти нет дорог, очень мало селений, отдельные дворы сообщаются между собой по речкам, каналам и узким тропам, – так описывало местность издание Наркомата обороны СССР уже в 1939-м. – Противник не найдет здесь ни дорог, ни жилья, ни закрытий, ни позиций для артиллерии».

Первый натиск немцы предприняли в сентябре 1914-го: перебросив из Кенигсберга орудия большого калибра, они бомбардировали крепость шесть дней. А осада Осовца началась в январе 1915-го и продолжалась 190 дней.

Немцы применили против крепости все свои новейшие достижения. Доставили знаменитые «Большие Берты» – осадные орудия 420-мм калибра, 800-килограммовые снаряды которой проламывали двухметровые стальные и бетонные перекрытия. Воронка от такого взрыва была пять метров глубиной и пятнадцать в диаметре.

Немцы подсчитали, что для принуждения к сдаче крепости с гарнизоном в тысячу человек достаточно двух таких орудий и 24 часов методичной бомбардировки: 360 снарядов, каждые четыре минуты – залп. Под Осовец привезли четыре «Большие Берты» и 64 других мощных осадных орудия, всего 17 батарей.

Самый жуткий обстрел был в начале осады. «Противник 25 февраля открыл огонь по крепости, довел его 27 и 28 февраля до ураганного и так продолжал громить крепость до 3 марта», – вспоминал С. Хмельков. По его подсчетам, за эту неделю ужасающего обстрела по крепости было выпущено 200-250 тысяч только тяжелых снарядов. А всего за время осады – до 400 тысяч. «Кирпичные постройки разваливались, деревянные горели, слабые бетонные давали огромные отколы в сводах и стенах; проволочная связь была прервана, шоссе испорчено воронками; окопы и все усовершенствования на валах, как то – козырьки, пулеметные гнезда, легкие блиндажи – стирались с лица земли». Над крепостью нависли тучи дыма и пыли. Вместе с артиллерией крепость бомбили немецкие аэропланы.



«Страшен был вид крепости, вся крепость была окутана дымом, сквозь который то в одном, то в другом месте вырывались огромные огненные языки от взрыва снарядов; столбы земли, воды и целые деревья летели вверх; земля дрожала, и казалось, что ничто не может выдержать такого ураганного огня. Впечатление было таково, что ни один человек не выйдет целым из этого урагана огня и железа», – так писали зарубежные корреспонденты.

Командование, полагая, что требует почти невозможного, просило защитников крепости продержаться хотя бы 48 часов. Крепость стояла еще полгода. А наши артиллеристы во время той страшной бомбардировки умудрились даже подбить две «Большие Берты», плохо замаскированные противником. Попутно взорвали и склад боеприпасов.



6 августа 1915-го стало для защитников Осовца черным днем: для уничтожения гарнизона немцы применили отравляющие газы. Газовую атаку они готовили тщательно, терпеливо выжидая нужного ветра. Развернули 30 газовых батарей, несколько тысяч баллонов. 6 августа в 4 утра на русские позиции потек темно-зеленый туман смеси хлора с бромом, достигший их за 5-10 минут. Газовая волна 12-15 метров в высоту и шириной 8 км проникла на глубину до 20 км. Противогазов у защитников крепости не было.

«Все живое на открытом воздухе на плацдарме крепости было отравлено насмерть, – вспоминал участник обороны. – Вся зелень в крепости и в ближайшем районе по пути движения газов была уничтожена, листья на деревьях пожелтели, свернулись и опали, трава почернела и легла на землю, лепестки цветов облетели. Все медные предметы на плацдарме крепости – части орудий и снарядов, умывальники, баки и прочее – покрылись толстым зеленым слоем окиси хлора; предметы продовольствия, хранящиеся без герметической укупорки – мясо, масло, сало, овощи, оказались отравленными и непригодными для употребления». «Полуотравленные брели назад, – это уже другой автор, – и, томимые жаждой, нагибались к источникам воды, но тут на низких местах газы задерживались, и вторичное отравление вело к смерти».




Германская артиллерия вновь открыла массированный огонь, вслед за огневым валом и газовым облаком на штурм русских передовых позиций двинулись 14 батальонов ландвера – а это не менее семи тысяч пехотинцев. На передовой после газовой атаки в живых оставалось едва ли больше сотни защитников. Обреченная крепость, казалось, уже была в немецких руках. Но когда германские цепи приблизились к окопам, из густо-зеленого хлорного тумана на них обрушилась... контратакующая русская пехота. Зрелище было ужасающим: бойцы шли в штыковую с лицами, обмотанными тряпками, сотрясаясь от жуткого кашля, буквально выплевывая куски легких на окровавленные гимнастерки. Это были остатки 13-й роты 226-го пехотного Землянского полка, чуть больше 60 человек. Но они ввергли противника в такой ужас, что германские пехотинцы, не приняв боя, ринулись назад, затаптывая друг друга и повисая на собственных проволочных заграждениях. И по ним с окутанных хлорными клубами русских батарей стала бить, казалось, уже погибшая артиллерия. Несколько десятков полуживых русских бойцов обратили в бегство три германских пехотных полка! Ничего подобного мировое военное искусство не знало. Это сражение войдет в историю как «атака мертвецов».

Осовец русские войска все же оставили, но позже и по приказу командования, когда его оборона потеряла смысл. Эвакуация крепости – тоже пример героизма. Потому как вывозить все из крепости пришлось по ночам, днем шоссе на Гродно было непроходимо: его беспрестанно бомбили немецкие аэропланы. Но врагу не оставили ни патрона, ни снаряда, ни даже банки консервов. Каждое орудие тянули на лямках 30-50 артиллеристов или ополченцев. В ночь на 24 августа 1915 года русские саперы взорвали все, что уцелело от немецкого огня, и лишь несколько дней спустя немцы решились занять развалины.

 
 

взято http://www.webpark.ru/comment/52829

здесь подробнее http://fortification.ru/library/hmelkov/index.html

не моЁ

Одна моя довольно дальняя родственница связала свою жизнь с бывшим военнопленным - немцем. Мотоциклист вермахта, он попал в плен в 42-м.

Пережил страшные лагеря, был бит и резан. Провел в лагерях 14 лет из своих 32-х на момент освобождения. Любовь к русской девушке оказалась сильна и он остался в Союзе, в Саратовской области, обрусел. Никогда не говорил про ужасы войны и лагерей, не жаловался, только иногда смотрел на чудом уцелевшую свою военную фотку и вздыхая говорил: "Надо ж было ТАКОЙ мотоцикл про@бать!"

мой товарищ, в смертельной агонии
не зови понапрасну друзей
дай-ка лучше согрею ладони я
над дымящейся кровью твоей
ты не плачь, не стони, ты не маленький,
ты не ранен, ты просто убит.
дай на память сниму с тебя валенки,
нам еще наступать предстоит

Стихи Героя Советского Союза, танкиста Дегена Иона Лазаревича,
практически всю ВОВ прошел.

Служба за границей всегда сложнее обычной службы хотя бы потому, что за тобой постоянно следят. Шаг вправо, шаг влево – и вот уже есть повод для международного скандала.
Несмотря на все воспитательные меры, предпринимаемые командованием, разнообразные инструкции, уставы и наставления, неожиданности все-таки иногда случаются, да еще такие, что хоть стой, хоть падай…
В последний день учений мой отец, тогда еще лейтенант, услышал жуткие крики. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять – товарищ генерал-лейтенант чем-то крайне недоволен.
Попадаться ему на глаза, когда он в таком состоянии, равносильно самоубийству – в лучшем случае такая встреча может закончиться растянутым сфинктером и звенящей пустотой в голове от ударных децибелов. Но узнать, что же именно случилось, было очень любопытно, да еще и полезно на будущее, и мой отец, умело маскируясь в складках местности, отправился на звук.
В радиусе 50-100 метров от генеральской палатки было пустынно, даже трава пригибалась к земле, что уж там говорить про разнообразную живность и прочий рядовой личный состав, которые просто пережидали грозу, забившись по норам, котельным, кухням, и прикидывались ветошью.
Рядом с палаткой стоял, понурив голову, старший лейтенант в танковом шлеме, и ковырял землю ножкой, всем своим видом говоря: - А я чо? Я же ничо!
Перед старлеем старательно сотрясал воздух генерал:
- Туда, куда Макар телят не гонял! На север! Спиной тереться о земную ось! Нет, сошлю в бункеры какие-нибудь! На подводную лодку, иллюминаторы протирать! Гальюны продувать силой легких! Танкист, мать твою!
Отец с интересом прислушивался к монологу и запоминал речевые обороты. Так… на будущее.
***
А произошло вот что:
У министра иностранных дел Чехословакии случился какой-то праздник. То ли юбилей какой, то ли знаменательный государственный день, это, по сути, не важно. Важно то, что он собрал в своей загородной резиденции глав посольств и консульств всяких разных европейских государств и устроил фуршет со всеми вытекающими последствиями.
Наверное, научившись у русских, после фуршета он организовал общий выезд на природу, чтобы не только весело, но еще и с пользой для здоровья провести день. В программу вечера входила так же и охота. Но не будут же солидные люди, обремененные возрастом, одышкой, алкоголем и пивными пузиками бегать в болотных сапогах по лесу с ружьями наперевес в поисках дичи? Разумеется, нет!
Все было продумано, включая и этот момент. При помощи чешских военных на ближайшем полигоне были установлены шатры, в шатрах носились взмыленные официанты с выпивкой и закуской, а на самом полигоне, лицом к лесу, были вырыты очень удобные такие, комфортабельные окопчики для охотников, для стрельбы из положения лежа и с колена. Там же уже были разложены хорошие охотничьи винтовки, и пока гости разогревались и набирались азарта перед охотой, егеря с собаками гнали в направлении этого полигона небольшое стадо оленей, голов этак на тридцать, сорок…

Старший лейтенант Макаренко, командир танковой роты, вместе со своей ротой возвращался со сданных на «отлично» стрельб в расположение части. Разбитая лесная дорога для танка не проблема, и Макаренко, высунувшись по пояс из люка, сам себе напоминал пирата, стоящего на мостике корабля - идущий по лесу танк плавно раскачивался, а взревывания двигателя у командира ассоциировались со штормом и рычанием соленого ветра. Иллюзия дополнялась еще и периодическими шлепками веток по морде, ну совсем как будто соленая морская вода, бросаемая ветром в лицо морскому волку!
Старший лейтенант был крайне доволен проведенным днем и своими бойцами, за отличную стрельбу ему теперь светила благодарность и может быть даже внеочередной отпуск! Самое время помечтать о поездке домой…
Но чу! Что это? Что за звуки?!
Макаренко резко вскинул руку, и каркнул в шлемофон:
- Колонна, стой!

Из леса слышался топот копыт. Макаренко повел носом. Среди деревьев мелькнула рогатая голова, потом еще одна и еще. ДИЧЬ! Старший лейтенант вдруг со всей отчетливостью и ясностью понял, чего именно не хватает ему в данный момент для счастья! И вовсе даже не отпуска, нет… Древние инстинкты проснулись у него при виде бегущей добычи. Макаренко затрепетал ноздрями, уже ощущая запахи жарящейся на вертеле оленины…
Оленье стадо, перепрыгивая через придорожные кусты, пронеслось прямо перед головным танком, аппетитно помахивая своими вырезками, шейками и филейными частями.
«Без гарнира! Как древние! На костре пожарить без соли и перца, и сожрать, отрывая куски зубами, захлебываясь слюной от жадности. Главное, глаза придерживать», подумал Макаренко, и проводил голодным взглядом последнего оленя, скрывающегося в лесу.
- Колонна! Делай как я! – алчным голосом приказал Макаренко и постучал ладонью по башке механику-водителю, - Разворачивайся налево.
Танк, качнувшись и снеся стволом орудия березку, развернулся поперек дороги, вслед оленям. Все остальные поступили так же.
- Широкой цепью, обходя стадо с флангов, вперед! – срывающимся голосом крикнул командир, одновременно сдергивая с башенного пулемета чехол…

Десять боевых машин, рыкнув двигателями, выпустили черные дизельные облака и рванули в лес. За стадом. Позади них оставались десять свеженьких просек. Лай собак и крики егерей старший лейтенант Макаренко уже не услышал, ему было не до того…
***
Посольские работники крупнейших держав Европы, таких как Германия, Франция, Италия, Испания, Великобритания, хорошо подогретые алкоголем, довольные и распаренные, устраивали свои бренные тела в окопчиках, на одеялах маскировочного зеленого цвета. Возле каждого стрелка стоял помощник, готовый подержать оружие, протереть пот на лысине, или оптику от перегара, да и просто готовый проконсультировать, в какую же сторону стрелять.
Сначала по рациям егеря передали, что стадо выйдет на поле с минуты на минуту, потом эфир заполнили какие-то непонятные крики, но было уже поздно – кусты на краю поля, в двухстах метрах от позиций, раздвинулись и перед охотниками появились олени. Началась кое-какая нетерпеливая стрельба, а потом случился кошмар, Армагеддон и тихий ужас.

Лес зарычал, заревел, затрясся и упал, обрушивая деревья, на поляну буквально вылетели десять танков, они шли полукольцом, зажимая оленей с флангов, а руководил всем этим какой-то безумный русский, с пеной у рта перекрикивающий двигатели машин – он совсем забыл про шлемофон.
- ОГОНЬ!!! – закричал Макаренко, и нажал на спусковой крючок пулемета… Само собой ни шатры ни окопы впереди он не видел. Его взор застилала ДИЧЬ!

Первыми поняли всю сложность даже не более трезвые помощники охотников, успевшие уже попрыгать в окопы к своим подопечным и закрыть головы руками, а посол ФРГ в Чехословакии… Он знал, что такое русская танковая атака. Еще с войны он очень хорошо запомнил, как это выглядит и чем может закончиться, потому, едва услышав знакомый до дрожи в коленках рев двигателей советской бронетехники, он, не смотря на приличный возраст и вес, прижимая пузо к земле, пятясь будто рак, за считанные минуты преодолел по-пластунски расстояние от окопов до леса, там спрятался в овраг и замер. Искали его потом пару часов точно, но нашли спокойным, хотя и бледным, сразу видно – воевал человек.
Министр иностранных дел просто и банально шлепнулся в обморок и закатился в какую-то канавку, потому основное веселье пропустил. Посол Великобритании, с присущим всем англичанам хладнокровием завернулся в зеленое одеяло, на котором лежал, и притворился мумией, сливаясь с ландшафтом.
Пухлый посол Италии безостановочно ругался на всех доступных ему языках не только время этого экшена но еще и пару дней после этого.
Испанец просто обнимал винтовку и молился…

А танковая рота, расстреляв всех оленей, наконец, остановилась. Из машин повылазили мусульмане водители, и принялись забрасывать туши на броню. Во время всей этой операции, робко выглядывающие из окопов охотники гадали, что же это было, но голоса не подавали. И верно, зачем палиться? Вон у них, мусульман этих еще ножи есть…
***
- КАК?! Как ты, бля, до этого додумался, охотник??! Это же международный скандал! – вопил генерал, Макаренко же благоразумно молчал, глядя себе под ноги. – Я… я даже не знаю. Ты можешь себе представить заголовки завтрашних газет? Большим, жирным шрифтом там будет написано «РУССКИЕ НАЧИНАЮТ НОВУЮ ВОЙНУ СО ВСЕЙ ЕВРОПОЙ», да? «МАССОВЫЕ РАССТРЕЛЫ ПОСОЛЬСКИХ РАБОТНИКОВ», точно? «ОТЧЕГО ЗАИКАЕТСЯ ПОСОЛ ФРГ В ЧЕХОСЛОВАКИИ»!?
- Сам тебя убью! Лично! Задушу портянками! Еще, слава богу, без жертв обошлось!! Сказочное везение!

Пока генерал разорялся, на горизонте объявился связист. У него явно было какое-то безотлагательное дело, но он боялся подойти. Даже шел на полусогнутых, чтобы в случае опасности сдрыстнуть в сторону.
- Т-т-тов… т-товарищ генерал! – пискнул, наконец, связист.
- ЧТООО! – обернулся генерал.
- В-в-вас к телефону… Это срочно…

Покачавшись с носка на пятку, генерал все-таки сдулся, изменил цвет лица с багрового на простой красный и отправился в штабную палатку. Буквально через минуту он вышел из нее, и вид имел при этом какой-то умиротворенный и крайне задумчивый.
- Слушай, Макаренко, а где дичь?
- Что?
- Дичь, спрашиваю, где?
- Так это… на кухню отнесли. Сейчас разделывают туши.
- Бери грузовик. Бери эту самую дичь, и езжай по этому вот адресу. Дичь там отдашь, и будем считать, что дело закрыто. Я тебя, конечно, накажу. Но скандала международного масштаба не будет.
Старший лейтенант, которого только что драли звуковой волной, округлил глаза:
- А почему, товарищ генерал?
- Сейчас звонили из министерства иностранных дел. Послы в том же составе, что и вчера, продолжают праздник на даче министра… Нервы успокаивают. Говорят, что хотелось бы попробовать жестоко убиенной тобой оленины. Еще говорят, что такого аттракциона нигде не видели, а так же просили молчать об инциденте… Особенно послы ФРГ и Великобритании.
***
Сдавая оленину, Макаренко каждую тушу провожал со слезами на глазах… Но ведь охота удалась? Не так ли?

Копирайт Drblack http://zhurnal.lib.ru/d/drblack/
 

Солнечным днём 3-го июля 1941-го года в город Минск, уже неделю как захваченный фашистами, неторопливо въехал советский танк. Одинокие, уже запуганные немцами прохожие торопливо жались к домам - по улицам города ползла огромная трёхбашенная бронированная машина, ощетинившаяся четырьмя пулемётами, неторопливо поводя дулом короткой пушки.
Гитлеровские солдаты совершенно не боялись советского танка - в те дни в вермахте было уже немало трофейной бронетехники. Весёлый немецкий велосипедист даже некоторое время ехал перед танком, неторопливо нажимая на педали. Механик-водитель нажал на газ посильнее, танк дёрнулся вперёд и размазал незадачливого велосипедиста по мостовой - видать, тот просто надоел танкистам. А вот нескольких немцев, куривших на крыльце, они не тронули - не хотели раскрываться раньше времени.

Наконец подъехали к ликёро-водочному заводу. Не в том смысле «наконец», чтобы выпить, а в том смысле, что нашли цель. Неторопливые, обстоятельные немцы грузили ящики со спиртным. Рядом скучал бронеавтомобиль. Первым не выдержал Николай в правой башне - метров с пятидесяти ударил по грузовику из пулемёта. Серёга в левой тоже нажал на гашетку. Майор закусил губу - первым же точным выстрелом превратил броневик в груду металла и перевёл огонь на пехоту. Через несколько минут всё было кончено. Завершая картину разгрома, сержант Малько провёл танк по остаткам грузовика.

Судя по всему, немцы ещё не понимали, что происходит в городе. Никем не преследуемый танк аккуратно переехал речку Свислочь по деревянному мостику - почти 30 тонн это не шутка - и пополз к рынку. Навстречу Т-28 пошла колонна мотоциклистов - точно таких же, какими их покажут в фильмах лет через 20 - весёлые, форсистые, уверенные в себе. Серая змея обтекала танк слева. Пропустив несколько экипажей за корпус танка, майор резко ударил мехвода по левому плечу, и тот бросил танк прямо в колонну. Послышался страшный скрежет и крики. Тыльный пулемёт из головной башни ударил в затылок успевшим проскочить мотоциклистам, на дороге началась паника. Башенные ДТ поливали огнём гитлеровцев в середине и конце колонны, побледневший Малько жал и жал на рычаги, перемалывая железной громадой людей и мотоциклы. Пот тёк из под шлема и заливал ему глаза - ещё двумя неделями раньше он, прошедший Испанию, Халхин-Гол, Польшу и Финляндию, даже представить себе не мог, что попадёт в такую мясорубку.

Патронов танкисты не жалели - ещё с утра они в брошенном военном городке набили танк патронами и снарядами под завязку. Правда, впопыхах взяли половину снарядов для дивизионных пушек - а те, хоть и были того же калибра, не лезли в танковую пушку. Зато пулемёты били не смолкая. Выезжая на центральную улицу Минска - Советскую - танк, походя, обстрелял немцев, толпившихся в сквере у театра. Потом свернул на Пролетарскую и там остановился. Лица бойцов растянулись в волчьих улыбках. Улица была просто забита врагами и техникой - машины с оружием, машины с боеприпасами, цистерны с горючим, полевые кухни. И солдаты, солдаты, солдаты в серой форме.

Выдержав паузу, Т-28 взорвался смерчем огня. Пушка и три фронтальных пулемёта превратили улицу в кромешный ад. Почти сразу же загорелись цистерны, горящий бензин потёк по улицам, огонь перекинулся на машины с боеприпасами, потом на дома и деревья. Шансов укрыться от кинжального огня не было ни у кого. Оставив после себя филиал чистилища, танкисты решили посетить парк Горького. Правда, по дороге они попали под огонь 37-миллиметровой противотанковой пушки. Тремя выстрелами майор успокоил дебошира. В парке танкистов опять ждали гитлеровцы. Эти уже слышали выстрелы и разрывы рвущихся боеприпасов - но задирали головы и выглядывали сталинских соколов. Думали, что кроме авиации им в Минске ничего не угрожает. Краснозвёздный Т-28 поспешил их в этом разубедить. Всё пошло по накатанной - лающая пушка, захлёбывающиеся пулемёты, подожжённая цистерна, чёрный дым и разбросанные трупы вражеских солдат.

Боезапас пушки почти иссяк, и для танкистов подошло самое время делать ноги из Минска, тем более что теперь он перестал быть для немцев райским местом. Они двинули на Комаровку - там и до выезда недалеко, а дальше - на Московское шоссе - и к своим. Не получилось. Уже на выезде из города, у старого кладбища, Т-28 попал под огонь хорошо замаскированной противотанковой батареи. Первые снаряды рикошетили от башни, но шансов не было - фрицы били прицельно и в борт, отвечать было практически нечем. На полном газу мехвод гнал и гнал танк к окраине. Им не хватило всего минуты - снаряд попал в мотор, танк загорелся и окончательно остановился после следующего попадания. Впрочем, экипаж был ещё жив и майор Васечкин скомандовал покинуть машину.

Уйти удалось не всем. После боя местная жительница Любовь Киреева похоронила двух человек - майора, который до последнего отстреливался от фашистов из нагана, и одного из курсантов. Второй курсант, видимо, либо сгорел в танке, либо был убит, пытаясь выбраться из него. Судьбы выживших - различны.

Огромный боевой опыт механика-водителя старшего сержанта Малько помог ему и здесь - он выбрался из города, встретил выходящих из окружения красноармейцев, перешёл линию фронта, вернулся в танковые части и с честью прошёл всю войну до конца. Заряжающий Фёдор Наумов был укрыт местными жителями, ушёл в лес, воевал в партизанском отряде, в 1943-м году был ранен и вывезен из оккупированной Белоруссии в тыл. Николай Педан был взят фашистами в плен, провел четыре года в концлагерях, был спасён в 45-м году, вернулся на службу в армию и демобилизовался в 1946-м году.

Подбитый Т-28 простоял в Минске всю оккупацию, напоминая и немцам, и минчанам о подвиге наших солдат.

Именно благодаря таким людям, как эти танкисты, осенью 1941-го года гитлеровские армии не вошли в Москву. Именно такие люди заложили фундамент Победы.

Событиям 3-го июля посвящена документальная повесть П. Березняка «Огненный танк» и кинофильм «Чёрная берёза».

Экипаж танка Т-28:

Командир танка/башенный стрелок: майор Васечкин.

Механик-водитель: старший сержант Дмитрий Малько.

Заряжающий: курсант Фёдор Наумов.

Пулемётчик правой башни: курсант Николай Педан.

Пулемётчик левой башни: курсант Сергей (фамилия неизвестна).

Пулемётчик тыльного пулемёта головной башни: курсант Александр Рачицкий
 

P.S.   ровно через три года - 3 июля 1944 года один из членов экипажа танка Т-28, старшина Малько, уже будучи механиком-водителем тридцатьчетвёрки ворвётся в освобождённый Минск и найдёт свою разбитую боевую машину, на которой он прорывался через Минск летом 1941 года..." Фронтовая иллюстрация 2-2006.

Среди всех космических курьезов и розыгрышей первое место по праву принадлежит шутке Оуэна Гарриотта. В 1973 году он входил в экипаж американской орбитальной станции "Скайлэб". Розыгрыш, который он устроил над офицером Центра управления полетами Робертом Криппеном, достоин навечно войти в анналы космонавтики.
С собой в космос Гарриотт захватил диктофон, на который его супруга наговорила несколько заранее составленных фраз. Когда в один из дней оператор Роберт Криппен вышел на связь с орбитальной станцией, Гарриотт ждал у передатчика с диктофоном в руке. Между станцией и Центром управления состоялся следующий диалог:
- "Скайлэб", это Хьюстон, ответьте.
- Здравствуйте, Хьюстон, - бодрым женским голосом отозвалась станция. - Это "Скайлэб".
Земля после секундного колебания поинтересовалась:
- Кто говорит?
- Привет, Боб, - отозвалась станция. - Это Хелен, жена Оуэна.
Боб несколько секунд переваривал ответ, а затем с трудом выдавил:
- Что ты там делаешь?
- Я тут решила ребятам поесть принести. Все свеженькое, - успокоил его голос с орбиты.
Центр управления молчал около минуты, а затем отключился. Видимо, у офицера связи сдали нервы.

ПРИКАЗ
Народного комиссара обороны Союза ССР №227
28 июля 1942 г.
г. Москва
ВЕРХОВНОЕ ГЛАВНОКОМАНДОВАНИЕ КРАСНОЙ АРМИИ ПРИКАЗЫВАЕТ:
2. Военным советам армий и прежде всего командующим армиями:
а) безусловно снимать с постов командиров и комиссаров корпусов и дивизий, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций без приказа командования армии, и направлять их в военный совет фронта для предания военному суду;
б) сформировать в пределах армии 3-5 хорошо вооруженных заградительных отрядов (по 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на месте паникеров и трусов и тем помочь честным бойцам дивизий выполнить свой долг перед Родиной;
в) сформировать в пределах армии от 5 до 10 (смотря по обстановке) штрафных рот (от 150 до 200 человек в каждой), куда направлять рядовых бойцов и младших командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на трудные участки армии, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления перед Родиной.
3. Командирам и комиссарам корпусов и дивизий;
а) безусловно снимать с постов командиров и комиссаров полков и батальонов, допустивших самовольный отход частей без приказа командира корпуса или дивизии, отбирать у них ордена и медали и направлять в военные советы фронта для предания военному суду:
б) оказывать всяческую помощь и поддержку заградительным отрядам армии в деле укрепления порядка и дисциплины в частях.
Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.

Реализация: Танкист  Лоза Дмитрий Федорович
Через час я и мои подчиненные увидели примерно в 900 метрах впереди бегущих солдат, которые явно намеревались укрыться в лесу. Некоторые из них были вооружены, большинство же было без оружия. Не [36] надо быть военным гением, чтобы понять, что пехотное соединение, не выдержав немецкой атаки, в панике оставило свои позиции. Впервые я видел подобное зрелище и совершенно не представлял, что делать в такой ситуации. Буквально через несколько минут я получил категорический приказ стрелять по отступающим войскам. Я не мог поверить своим ушам. Как я могу стрелять по своим? Командир батальона подбежал к моему танку и, обматерив меня, еще раз приказал открыть огонь из пулеметов по отступающей пехоте. Ломающимся голосом я приказал: «Первый взвод, открыть огонь поверх голов пехотинцев. Второй взвод, поставить заградительный огонь перед отступающими!»
Принятое решение пришло ко мне неожиданно, хотя, возможно, я и читал о том, что можно создать ситуацию, которая заставит бегущих солдат залечь. Это даст им время прийти в себя, осмотреться и в конце концов понять, что происходит. Несомненно, что после этого командирам не составит труда вернуть их на позиции.
Шесть установленных коаксиально пулеметов «Брен» одновременно открыли огонь. Поток трассирующих пуль просвистел над охваченными паникой солдатами. Он прошел высоко над их головами, постепенно снижаясь, прижимая их к земле. Перед отступающими выросла завеса заградительного огня, хорошо видная по срезанным побегам гречихи и облачкам пыли, поднимаемым пулеметными очередями. Попадание в эту зону означало быструю и неизбежную смерть. Пулеметы продолжали стрелять, и свинцовый поток их пуль не оставлял солдатам другого выбора, как залечь.
Не прошло и нескольких секунд, как солдаты, как и требовалось, залегли. Я приказал прекратить огонь. [37]
Наступила тишина, но через пару минут несколько солдат вскочили и опять попытались бежать в нашу сторону. Пулеметы первого взвода несколькими короткими очередями уложили их на землю. Похоже, до пехотинцев дошло, что еще один шаг в сторону тыла будет означать для них смерть, и больше попыток встать и побежать они не делали. Вскоре появились пехотные командиры, которые несколькими короткими командами подняли лежащих на поле солдат и повели их обратно к реке, на занимаемые позиции. Как мы выяснили позднее, на поле остались лежать семь солдат, принявших позорную смерть от нашего пулеметного огня.
Я находился на грани нервного срыва, а моя голова раскалывалась от боли. Врагу не пожелаешь того, что пережил я, волею судьбы и по приказу Сталина выполнив роль заградительного отряда. Прошло уже более шестидесяти лет, а память об этом эпизоде до сих пор болью отзывается в моем сердце.

Есть теперь странные недоумения и странные заботы. Положительно есть русские люди, боящиеся даже русских успехов и русских побед. Не потому боятся они, что желают зла русским, напротив — они скорбят об всякой русской неудаче сердечно, они хорошие русские, но они боятся и удач, и побед русских,— «потому-де, что явится после победоносной войны самоуверенность, самовосхваление, шовинизм, застой». Но вся ошибка этих добрых людей в том, что они всегда видели русский прогресс единственно в самооплевании. Да самонадеянность-то нам, может быть, и всего нужнее теперь! Самоуважение нам нужно, наконец, а не самооплевание. Не бепокойтесь: застоя не будет. Война осветит столько нового и заставит столько изменить старого, что вы бы никогда не добились того самооплеванием и поддразниваньем, которые обратились в последнее время лишь в простую забаву. Зато обнаружится и многое такое, что прежде считалось даже умниками-обличителями нашими лишь мелочью, смешными пустяками и даже последним делом, но что, однако же, составляет главнейшую нашу сущность дела во всем. Да и не нам, не нам предаваться шовинизму и самоупоению! Где и когда это случалось в русском обществе! Утверждающие это просто не знают русской истории. Об нашем самоупоении много говорили после Севастополя: самоуверенность-де нас тогда погубила. Но никогда интеллигентное общество не было у нас менее самоуверенно и даже более в разложении, как в эпоху перед Севастополем.

Ф.М. Достоевский. Собрание сочинений в 15 томах.

http://www.rvb.ru/dostoevski/01text/vol14/01journal_77/299.htm