Немцы и калмыки 1942 - 1945 (часть I) |
I. Оккупация Калмыкии в 1942 году
1. Появление германских частей и их административные меры
Начатое 28 июня 1942 года большое наступление на южном крыле немецкого Восточного фронта имело согласно 41-й директиве Гитлера двойную цель.
Группа армий "Юг" под командованием генерал-фельмаршала фон Бока должна была с одной стороны разгромить силы противника в районе Донец-Дон, с другой стороны ей ставилась задача прорваться через Дон на Кавказ и занять этот плацдарм в Азию вместе со стратегическими нефтяными месторождениями.
Но неудачи и промедления в начале операции быстро привели к изменению плана наступления, - поэтапное проведение операции как и общее единое управление группой армий "Юг" были отменены. В противоположность к первоначальному плану немецкие части и их союзники стали наступать с конца июля-начала августа 1942 г. в обоих направлениях сразу.
Заново созданная группа армий "А" под командованием генерал-фельмаршала Листа, которой теперь были поручены операции на Кавказе, перешла Дон под Ростовом в направлении на Кубань и после достижения линии Краснодар-Армавир-Ставрополь стала продвигаться в верховья Кумы и Терека в направлении Пятигорск, Нальчик, Моздок.
Наступление северной группы армий "Б", аналогично созданной на основе группы армий "Юг", которой командовал генерал-полковник барон вон Вайхс, развивалось в направлении через Дон на Восток в направлении излучины Волги с целью достижения Сталинграда.
Следствием такого эксцентричного хода событий стало быстрое возникновение свободного пространства между группами армий "А" и "Б", которое в целом охватывало зону расселения калмыков в её протяжении с севера на юг.
Правда, в первые дни августа 1942 г. 52-й армейский корпус генерала Отта (111-я и 370-я пехотные дивизии), наступавший вдоль Маныча на северном фланге 1-й танковой армии, вышел через Пролетарскую в западные районы Калмыкии и достиг линии Ремонтное-Элиста-Улан Эрге. Но после закрепления гарнизонов в Элисте и Улан Эрге эти части перешли Маныч в южном направлении и снова присоединились к общему наступлению 1-й танковой армии.
(Организация гарнизона в Элисте была поручена 667-му пехотному полку. Один батальон, усиленный взводом противотанковых пушек и взвод солдат были отправлены в Улан Эрге.)
Перед лицом неясной ситуации в Калмыцкой степи штаб-квартира фюрера считалась в это время с возможностью удара противника во фланг немцам со стороны Астрахани. Гитлер, который лично возглавил ход операций, предполагал наличие крупных частей противника западнее нижней Волги.
Он считал, что внезапное наступление противника может иметь тяжёлые последствия как для северного фланга группы армий "А" (1-я танковая армия), так и особенно для 4-й танковой армии, действовавшей южнее Сталинграда, - поэтому он распорядился во избежание возможных неприятностей перебросить в Калмыцкую степь 16-ю мотопехотную дивизию, входившую в состав 1-й танковой армии.
От этого приказа он уже не отступился, хотя начальник генштаба сухопутных сил генерал-полковник Гальдер не разделял его опасений.
Без результата остались и протесты командующих группой армий "А" и 1-й танковой армии генерал-фельмаршала Листа и генерал-полковника фон Клейста, которые рассматривали передачу такого крупного и опытного боевого соединения как сильное ослабление планируемого наступления на Махачкалу и Баку.
По приказу Гитлера 16-я мотопехотная дивизия под командованием генерал-лейтенанта Хенрици, которая вела бои в районе Воронцово-Александровское на Куме, была 23 августа 1942 г. выведена из состава 3-го танкового корпуса.
Ускоренным маршем она была отправлена в Элисту и получила задачу динамично ликвидировать разрыв фронта, возникший в Калмыцкой степи между 1-й танковой армией (группа армий "А") и 4-й танковой армией (группа армий "Б"), прикрыть растянутые фланги обоих групп армий от возможного удара противника. С этой целью перед ней ставилась задача проведения стратегической разведки в районе Нижней Волги до Астрахани и организации взаимодействия с соединениями 4-й танковой армии по линии Цаган Нур - Киселёвка.
Особое положение дивизии нашло выражение в том, что 28 августа 1942 г. она была подчинена группе армий "Б", а с 10 октября 1942 г. 4-й танковой армии.
16-я мотопехотная дивизия, сменившая находившиеся здесь части 52-го армейского корпуса, обеспечивала из операционной базы в Элисте поддержку фронта в северо-восточном направлении до Юсты и заняла на грейдере Элиста-Астрахань селения Улан Эрге, Яшкуль и Утта.
Для подготовки захвата Астрахани - операции "Цапля" - была занята Халхута, географически самый восточный пункт всего советско-германского фронта, она удерживалась с большим напряжением до 20 ноября 1942 г.
(Уже в середине октября 1942 г. 16-я МПД предлагала оставить Халхуту "по причине чрезвычайных трудностей разного рода" и отступить на зимнюю стоянку в Яшкуль. К трудностям, которые затрудняли оборону села, принадлежали прежде всего его глубокое положение, разрешавшее противнику свободный осмотр немецких позиций, а также невыгодное расположение водных колодцев, которые свободно наблюдались противником. Кроме того позиция в Халхуте означала удлинение линий снабжения до 200 км, что делало необходимым создание опорных пунктов в Яшкуле, Утте и Халхуте, что при недостатке транспорта было трудновыполнимой задачей для 16-й МПД. Командующий 4-й танковой армией, посетивший Утту и Халхуту 17.10.1942 г., был в целом с этими аргументами согласен, но связывал отступление от Халхуты с отменой операции "Цапля". Четыре недели спустя, 20.11.1942 г. командующий группой армий "Б" потребовал от верховного командования немедленного решения этого вопроса.
В тот же день Гитлер согласился на отступление до Яшкуля.
К тому времени Халхута уже была окружена превосходящими силами советской 28-й армии.
Немецкие части вышли из окружения в северо-западном направлении, но потеряли при этом все танки и тяжёлые орудия.)
Немцы пришли в Калмыцкую степь без каких-либо ясных представлений о специфике этого региона.
Хотя в 1942 году генштаб сухопутных войск и издал "Военно-географическую информацию" о Кавказе, но то, что касалось калмыков, как природы так и социально-экономического положения, было основано на неточных и давно устаревших документах. Мало внимания было уделено тому, что произошло в советские времена, даже карты не соответствовали действительности. Но какой бы отрывочной или устаревшей не была общая картина, в одном пункте выводы немецких властей были верны: в Калмыкии, как среди казачества и на Кавказе в целом, имели место хорошие предпосылки для установления крепких и дружеских отношений с местным населением.
В регионах к югу от Дона такие предпосылки обещали успех, тем более что германская политика здесь была проще, чем на соседней Украине, a немцы - если забыть о их интересах к кавказской нефти - не имели каких-либо колонизаторских целей на периферии их зоны влияния.
Отношение к донским, кубанским и терским казакам, к народам Северного Кавказа и Закавказья, калмыкам, наконец, с самого начала было поставлено поэтому на "разумную" основу.
Такая политика была выражением не только пожеланий и интересов и без того более чем занятого другими проблемами Bермахта, но и соответствовала "декомпозиции" СССР, поддержкe нацменьшинств и усиления центробежных сил в соответствии с политикой Имперского министерства по делам оккупированных восточных территорий.
С немецкой стороны считалось, что отношение к калмыкам будет примером для всего этноса тюрко-монголов, проживавших восточнее Волги, точно так же как политика в отношении кавказских народов стала примером контактов с народами Ближнего Востока.
Немецкие части вплоть "до последнего солдата-тыловика" получили специальные инструкции по поводу того, что они должны вести себя здесь корректно и доброжелательно по отношению к населению, как в дружеской стране, уважать их религию, традиции и обряды, и как можно меньше вмешиваться в их внутренние дела. Главное правило гласило - рассматривать местное население как друзей.
В особенности это касалось сельского населения с его отрицательным отношением к советскому режиму и склонностью к добровольному сотрудничеству, в то время как городское население с его "советской интеллигенцией" считалось менее надёжным.
Начальник штаба наступавшей на Сталинград 6-й aрмии генерал-лейтенант Шмидт составил даже инструкцию, предусматривавшую предпочтительное отношение к казакам и калмыкам.
В отличие от русского населения им разрешалось сохранение холодного и даже огнестрельного оружия, кроме того, их разрешалось привлекать для усиления охраны тыловых обьектов.
В основе этой политики лежал прежде всего военно-практический расчёт, и прежде всего - воспрепятствовать возникновению партизанского движения с самого начала, обеспечить спокойствие в регионе небольшими местными силами и защитить растянутые тылы фронтовых частей от враждебных акций.
В особенности это касалось именно Калмыкии, где 16-ая МПД была предоставлена в последующие месяцы сама себе и где она столкнулась с большими проблемами.
(В составе 16-й мотопехотной дивизии числились:
60-й мотопехотный полк, 156-й мотопехотный полк, 126-й танковый батальон (18 танков), 165-й зенитный батальон, 146-й артиллерийский полк, 228-противотанковая рота (3 взвода, 2 из них с САУ), 675-й батальон разведки (3 взвода), три туркестанских батальона - 811-й, 782-й и 450-й. К дивизии были прикомандированны 567-й велосипедный батальон и 12-й геодезический отряд. - Состав на 1.12.1942 г.
Этой дивизии западнее Астрахани противостояла на советской стороне 28-я aрмия.
В северных районах Калмыкии вела бои советская 51-я армия.
"16-я МПД сражается в Калмыцкой степи в полном одиночестве против намного превосходящего противника."
Из доклада командования 4-й танковой армии группе армий "Дон", секретно, 10.12.1942 г.)
Какое значение командование сухопутных сил уделяло связям с населением говорит факт назначения специального уполномоченного, задачей которого было согласование всех вопросов, касавшихся калмыцкого населения.
По инициативе начальника 3-ей группы отдела "Иностранные вооружённые формирования на Востоке" в генштабе сухопутных сил подполковника фон Рённе к штабу 16-ой МПД был прикомандирован барон фон Рихтгофен, профессор-историк, который свободно говорил по-русски. Он предпринял вместе с офицером генштаба (Ic) ст. лейтенантом доктором Хольтерманном всё необходимое для установления хороших отношений с калмыками.
(До этого фон Рихтгофен был переводчиком при генштабе сухопутных сил - английский, французский, итальянский, русский и польский. Как он относился к своей службе в Кaлмыкии говорит тот факт, что он писал стихи о Калмыкии и калмыках по-калмыцки, пользуясь при этом заяпандитским письмом.)
В том же плане с ними сотрудничал доктор Отто Долль (Отмар [Рудольф] Верба, или Врба) - командир группы контрразведки, хорошо знавший местные условия, направленный командованием 1-ой танковой армии.
В своё время он принимал участие в Гражданской войне как представитель немецкого командования на стороне Петлюры, потом работал как предприниматель и аркитектор, был два с половиной года сотрудником германского консульства в Одессе, очевидно, как представитель контрразведки, и был женат на украинке.
(Д-р Долль был послан в степь уже 11.8.1942 года по инициативе подполковника отдела Ic 1-й танковой армии барона фон Фрайтага-Лорингхофена с целью организации калмыцкой разведки на слабо обеспеченном восточном фланге 52-го армейского корпуса.
Но это могло иметь успех только теперь, после появления в Калмыкии 16-й МПД.)
С середины августа 1942-го года он колесил в сопровождении шофёра и радиста под именем "Разведгруппа 103" по Калмыцкой степи и налаживал первые контакты с населением.
Среди калмыков он быстро завоевал легендарную известность.
Довольно быстро ему удалось преодолеть первоначальное недоверие населения к немецким намерениям и завоевать доверие к немецким властям.
Этой цели он достиг психологически разумным поведением:
Прежде всего он пытался добиться поддержки со стороны авторитетных в народе кругов. Надёжные люди были назначены им старостами, так, например, в Элисте - Бембе Цуглинов, бухгалтер, который сражался с большевиками ещё в годы Гражданской войны, потом оказался в эмиграции в Стамбуле. В Улан Эрге старостой стал Маштак Пюрбеев. Благодаря демонстративным акциям, как, например, общий обед с жителями хотонов, он завоевал популярность и у простого населения. Отдельным мероприятием по завоеванию доверия населения стала организация "Приёма по калмыцким вопросам".
Где бы доктор Долль не находился, в Элисте или в степных сёлах, везде он встречался с местными жителями и решал с ними повседневные вопросы, вопросы правопорядка, социальной или хозяйственной жизни.
"В его приёмной, - вспоминает один из местных жителей, - можно было встретить священиков, бывших большевиков, врачей, пчеловодов, учителей, музейных работников."
Каждого он терпеливо выслушивал, и поскольку пользовался полной поддержкой дивизии и особенно доктора Хольтерманна, во многих случаях он оказывал практическую помощь и ходатайствовал перед немецкими службами.
Для каждого он находил хорошие слова и, как выразился Агеев, "людей радовал его дружеский взгляд и участие, и они уходили в приподнятом настроении."
Имя "Доктор Долль" стало популярно и в незанятых районах, его стали называть "наш отец" - ава.
В 1942 году калмыки были религиозным народом.
Они принадлежат к основанной монахом Цон-Капа (родился около 1355 г.) Ламаистской ветви Жёлтых Шапок - практикуемому в Тибете вероисповеданию буддийского толка, признающего религиозной главой Далай Ламу. До русской революции центрами духовной жизни страны были монастыри - хурулы, у астраханских калмыков их было 87, у донских калмыков - 13. И хотя их значение уже в царское время снизилось, тем не менее ламаистское духовенство, бакши и особенно гелюнги - разновидности народных жрецов, занимали в жизни калмыков очень большое место.
В этом вопросе ярко проявили себя большевики.
К стратегии их классовой борьбы принадлежало систематическое уничтожение социальных и хозяйственных основ религии, поскольку только так они могли оказать влияние на народ.
Естественно, что немногие уцелевшие священослужители были первыми, кто стали дружескими посредниками для немцев.
Удивительным обстоятельством в этом плане стало то, что ламы опознали в свастике на немецких униформах древний буддийский символ Нирваны.
(Буддийское духовенство в Калмыкии делилось на три группы - манджи, гезюли и высший слой - гелюнги. Ламы и старшие ламы принадлежали к руководству клероса, их можно сравнить с епископами и старшими епископами христианской церкви.
Во главе иерархии стоял Далай Лама - религиозный вождь.
Священники в монастырях состояли из убуши. Епископами были бакши, образованные и авторитетные гелюнги.)
После передислокации и занятия фронта в Калмыцкой степи 16-ая МПД старалась сохранить и укрепить отношения с населением. В этом отношении дивизия перешла к интенсивной пропаганде.
(Листовки в большом числе разбрасывались задолго до прихода немцев, пусть даже и не столь удачно составленные, с чем не соглашались даже немецкие службы.
"Калмыки! Близится час Вашего освобождения от красного ига! Не вступайте в Красную Армию! Оставайтесь у себя, когда Красная Армия уходит! Добывайте оружие! Убивайте большевиков и евреев! Не бойтесь немцев! Гитлер и Германия несут Вам освобождение, мирную жизнь и спокойный труд! Калмыцкие эмигранты." Листовки подобного содержания были подготовлены весной 1942 года информационной службой "Чёрное море" Военно-морского командования группы армий "Юг" не только для калмыков, но и для народов Северного Кавказа, включая адыгейцев, азербайджанцев, грузин и армян.)
Прежде всего подчёркивались положительные стороны немецкой политики. Старательно повторялось, что немцы пришли в Калмыкию как друзья, чтобы освободить калмыков от большевицкого рабства и обеспечить им свободную жизнь в свободной степи в соответствии с их культурой и обычаями.
Какой-либо конкретной программы, конечно, не было, но населению гарантировались свобода всех экономических и культурных сил, беспрепятственное восстановление религиозной жизни.
В противовес советской практике, калмыкам представлялось самим решать, хотят ли они вести оседлый образ жизни или вернуться к кочевой жизни в степи.
Отделение 1с 16-ой МПД издавало каждые два дня в Элисте газету "Свободная Земля" на русском и калмыцком языках тиражом до 10 000 экз.
Оккупационные власти сразу же занялись организацией местного управления в полностью или частично занятых восьми из 13 улусах Калмыкии.
Это было не так просто, если учесть, что Калмыкия была практически фронтовым регионом и здесь находились относительно немногочисленные немецкие части.
Военные власти проявили большой интерес к назначению авторитетного представителя калмыцкого народа.
По инициативе командующего группой армий "Дон" генерал-лейтенанта фон Роткирха были организованы поиски депутата последней Думы князя Николая Дансановича Тундутова, который к тому времени проживал в Германии. Но к тому времени лишь его сын князь Николай Николаевич Тундутов играл в эмиграции скромную роль.
В вопросах религии немцы демонстрировали самую большую сдержаность. Ламаистское духовенство получило полную свободу в восстановлении религиозной жизни и пользовалось в этом вопросе абсолютной поддержкой немецких властей.
Где было возможно, снова открывались школы.
Восточное министерство предполагало организовать образование в русле национальных традиций и рекомендовало сразу поставить весь учебный процесс на калмыцком языке. Необходимые учебники были уже подготовлены в Берлине при помощи калмыцких педагогов.
Большое практическое значение имел вопрос поддержания здравоохранения населения. Это привело к тесному сотрудничеству немецких врачей военного госпиталя в Элисте с калмыцкими медиками. Прежде всего это касалось борьбы с инфекционными заболеваниями, в особенности чумы и холеры. Расположенная в Заветном, основанная ещё в 1912 году лаборатория по исследованию чумы, осталась цела и продолжала работать под руководством своего прежнего медицинского руководителя, двух врачей и группы сотрудников.
Серьёзной проблемой к концу года стало снабжение, прежде всего городского населения, продуктами питания, но тем не менее несмотря на трудности дивизии удалось, хоть и в скромном обьёме, решить этот вопрос.
Политические и административные меры немецких властей, какими бы они несовершенными не были, произвели впечатление на население Калмыкии.
Они были поняты как выражение уважения к населению и национальным чувствам калмыков.
Из занятых и даже незанятых районов к немецким властям приходили многочисленные посланники, предлагали помощь или обращались за поддержкой в борьбе с советскими властями.
Нередко навстречу немецким солдатам выходили посыльные, даже женщины и дети, с жёлтыми калмыцкими флажками в знак того, что в хотоне нет врага.
Если село занимала советская часть, то верховые нередко сообщали немцам о силах противника.
Отсутствие сплошного фронта привело и к возникновению оригинальных планов.
Так, по свидетельству профессора фон Рихтгофена, руководство Кaлмыкии планировало послать делегацию в Тибет, чтобы информировать Далай Ламу о возрождении Ламаистской религиии и о немецко-калмыцком сотрудничестве.
Явное дружеское отношение не ограничивалось отдельными случаями, оно было характерно для большинства калмыцкого народа, которое относилось к немцам "очень радушно".
("Во всяком случае, калмыки приход немцев встретили очень радушно ..." - Дорджи Арбаков автору 04.02.1972.)
Немецкие документы не оставляют здесь ни малейших сомнений. Везде подчёркивается "дружеское", "очень вежливое", "более чем открытое", "добросердечное" отношение населения.
Так, например, доктор Хольтерманн писал в 16-ой МПД 2 января 1943, что за относительно короткое время удалось "преодолеть поначалу выжидательное отношение калмыцкого населения и завоевать их полное доверие."
Аналогично высказывались об этом, например, 20 августа 1942 года командующий сражавшимся в Калмыкии 52-м армейским корпусом генерал Отт, и 31 октября и 4 ноября 1942 года командующий 4-ой танковой армией, сражавшейся к югу от Сталинграда, генерал-полковник Гот.
Начальник штаба группы армий "Б" генерал-лейтенант фон Зоденштерн докладывал командованию сухопутных сил в октябре 1942, что удалось "убедить весь калмыцкий народ в занятых и незанятых районах в том, что немецкие солдаты пришли в этот край как друзья, защитники и освободители калмыцкого населения, и можно без преувеличения сказать, что немецкий солдат встретил полное доверие и активную поддержку со стороны калмыков."
С дистанции послевоенных лет вспоминал и командующий группой армий "А" генерал-фельдмаршал барон фон Вайхс:
"Калмыки, в большинстве своём ненавидевшие большевизм, оказали большую помощь в борьбе с русскими частями."
2. Исторические и политические причины поведения калмыков
В том, что касается калмыков, то причины их поведения, которое так резко противоречило догмам о морально-политическом единстве советского общества и их несгибаемой верности советскому режиму, надо искать в историческом прошлом калмыцкого народа и его историческом опыте в составе русского государства в царские и советские времена.
Уже перед революцией 1917 года западномонгольский народ калмыков (ойраты, хальмаги), который добровольно признал над собой власть Москвы во время правления Великого князя Алексея Михайловича (1629-1676), жил не совсем свободной жизнью.
(Первоначально сами калмыки называли себя дербен-ойратами, т.е. "Союзом Четырёх" – четырёх калмыцких племён. Имя "калмыки" происходит от тюркского слова "калимак" - отделившиеся.
Калмыки, как и все ойраты, например, проживающие в Синцзяне, значительно сильнее отличаются по своей духовной, материальной культуре и по образу жизни от монголов Внутренней и Внешней Монголии, чем те между собой - халха, уряты, чжурчжени и пр.
Тем не менее процесс вхождения калмыков в состав Российского государства занял довольно много лет.
Первые калмыцкие послы появились в Москве в 1608 году во время правления Великого князя Василия Ивановича Шуйского (1606-1610).
Официальной же датой принято считать 1609 год.)
Как защитники русских южных границ и союзники Царя в борьбе против башкиров, мятежных стрельцов, казаков Кондратия Булавина, против крымских татар, персов и турков, калмыки достигли своей наивысшей самостоятельности при хане Аюке, современнике Петра Великого.
После его смерти в 1734 году начались раздоры и Петербургское правительство начало шаг за шагом усиливать своё влияние и ограничивать самостоятельность Калмыцкого Ханства.
В ходе религиозной греческо-православной экспансии в этот край устремились русские и казацкие поселенцы, которые стали претендовать на калмыцкие земли.
Недовольство всем этим стало причиной массового ухода калмыков в Китай в правление хана Убуши весной 1771 года, к которому однако не смогли присоединиться калмыки, проживавшие западнее Волги - 50 000 человек, 13 000 кибиток (юрт).
Императрицa Екатеринa II ликвидировалa Ханство на Волге.
Калмыцкие вопросы между 1788-м и 1796-м годами решала Калмыцкая канцелярия, состоявшая из двух русских и нескольких местных чиновников.
Подчинялась канцелярия Астраханскому губернатору.
При императоре Павле на должность "вице-хана" трёх племён - дербетов, тургутов и хошутов - выдвинулся Чучей. Но его смерть в 1803 году покончила с административной самостоятельностью калмыков.
Главный пристав калмыцкого народа был отныне подчинён императором Александром I губернатору Астрахани, который стал называться "Попечителем калмыцкого народа", дела же вёл "Заведующий калмыцкого народа".
В 1834 году власть калмыцкой аристократии - в особенности нойонов - была опять урезана.
(Нойоны представляли высшую калмыцкую аристократию. Они возглавляли 14 улусов, которые позже стали лишь административными единицами. Более простой аристократией были зайсанги.)
В 1838 году калмыцкая администрация была переведена в Министерство государственных имуществ, которая способствовала политике ассимиляции и была безуспешно занята переводом кочевников к осёдлой жизни.
Величайшим Манифестом от 15-го мая 1892 года калмыки были освобождены от феодальной зависимости и получили статус "свободных крестъян".
Но почти все их правовые, административные и экономические вопросы решались к началу 20-го века русскими чиновниками.
Руссификация продвинулась вперёд, но калмыки крепко держались за свою национальную идентичность, религию, обряды и традиции, и строили свою жизнь прежде всего на эффективном скотоводствe.
Хотя экономическое положение калмыков до Февральской революции было тяжёлым, и они могли связывать с революцией некоторые надежды на лучшее, они быстро стали противниками революции, поскольку боялись, что крестьяне отберут у них пастбища. В то же время стало очевидным стремление к независимости, и потому уже в марте 1917 года были организованы национальные правительственные органы.
По предложению ханов Тундутова и Тюменева, имевших большой авторитет, в сентябре 1917 года были приняты важные решения - астраханские калмыки объединились официально с казаками, с которыми уже с 18-го века сотрудничали донские калмыки, жившие в районе вокруг Сальска (бузава).
По причине объединения с донскими и кубанскими казаками большинство калмыков, которые потом встали на сторону Деникина, крайне враждебно встретили захват власти большевиками.
("The anti-Communist attitude of the Kalmyks during the revolution was predetermined by the entire historical, religious, and social outlooks of the Kalmyk people", Arbakov, p. 31;
R. Conquest, The Soviet Deportation of Nationalities, London, 1960.
Полным абсурдом представляются в данном случае заявления, что "трудящиеся Калмыкии проявили смелость и героизм в борьбе за новую, свободную жизнь".
В жизни имело место обратное, и как вспоминает, например, маршал Г.Жуков в свoих мемуарах: "он был ранен в рукопашном бою с белогвардейскими калмыцкими отрядами".)
Этого мнения калмыки не поменяли даже тогда, когда большевики после неудачного наступления на Астрахань тем не менее смогли в январе 1918 года установить свой контроль между Волгой и Доном, Cовет депутатов в Калмыцком Базаре признал Советскую власть, a в образе Калмыцкого Исполкома была создана своя советская калмыцкая администрация.
Ленин полагал, что позиция всего буддийского мира Азии по отношению к советскому государству будет ориентироваться на мнение их братьев по вере. Поэтому он предпринял попытку завоевать их доверие и в июле 1919 года направил в адрес "братьев-калмыков" специальные призывы, в которых он напомнил о "рабстве свободолюбивого калмыцкого народа" в Царское время, обещал им религиозную, культурную и экономическую свободу, и говорил об их праве на собственную судьбу. Хотя Ленин и обещал не допустить ущемления прав калмыков со стороны революционных органов и объявил о политической амнистии, его призыв к поддержке Советской власти нашёл очень слабый отзыв.
Tех, кто поверили его обещаниям, было очень мало.
Последнее сопротивление калмыцкого народа было сломлено лишь после кровопролитного восстания в 1926 году.
После победы большевиков в 1920 году калмыки стали объектом советской национальной политики.
В рамках РСФСР в 1920 году возникла Калмыцкая Автономная Область, которая в 1935 году приняла имя и статус Калмыцкой Автономной Советской Социалистической Республики, КАССР.
В этих государственных рамках калмыки пережили грубый процесс полной переделки всей духовной и материальной культуры.
Начатая вскоре советскими властями классовая борьба была сперва направлена против правящих кругов, против национальной аристократии - нойонов и зайсангов, которые в экономическом и социальном плане всё ещё занимали важные позиции, против ламаистского духовенства, против так называемых "кулаков", под которыми всё чаще стали понимать скромных владельцев нескольких голов скота или даже обладателя одной единственной лошади.
Грубая и жестокая коллективизация ввергла в конце-концов весь калмыцкий народ в отчаянное положение.
Поголовье скота, которое в годы НЭПа более или менее воcстановилось от потерь во время Гражданской войны, снова катастрофически пострадало.
Как и в других регионах, принудительная коллективизация привела в Калмыкии к резкому обнищанию населения.
В результате этой политики "раскулачивания" и последующем многолетнем голоде погибло большое число калмыков.
Арбаков считает, что за эти годы было сослано в Сибирь и на Север около 10 % калмыков.
Вместе с социальными и хозяйственными репрессиями, от которых пострадало 83 % семей, бушевала политика уничтожения Буддийской религии, которой калмыки были искренне преданы.
С такой же ненавистью проведённая антирелигиозная кампания стала прежде всего началом уничтожения древней калмыцкой народной культуры, поскольку та видела свои корни прежде всего в религии.
Точно так же как несколько позже в Бурятии, с середины двадцатых годов в Калмыкии систематически уничтожались храмы и монастыри.
(В годы принудительной коллективизации все монастыри были не только закрыты, но и разрушенны, их имущество, святыни, священные жертвенники и книги уничтожены ... Одновременно с закрытием монастырей и храмов, арестом и ссылкой священников, происходила конфискация предметов религиозного культа у частных лиц. Отряды "лёгкой кавалерии" комсомольцев и бригады из членов "Союза воинствующих безбожников" шли из дома в дом и отбирали религиозные вещи.
"Наши храмы, святыни были разграблены, сожженны и уничтожены большевиками. Наши жрецы были сосланы в Сибирь, где они все погибли."
Калмыцкий источник автору 15.5.1971 года.
Или: Balinov, The Kalmyk Buddhists)
Вместе с ними погибли оригинальные архитектурные памятники калмыков.
Погибли невосполнимые культурные ценности: книги и рукописи религиозного, философского, медицинского и естественно-научного содержания, тибетские письмена по дереву, легендарная шёлковая роспись "сураши", другие произведения искусства.
По свидетельству известного монголиста профессора Н.Н.Поппе: "Древняя калмыцкая культура была полностью уничтожена. От неё не осталось даже следа."
Когда позже в Элисте был открыт краеведческий музей, в его антирелигиозном отделе не было ни одного ценного экспоната. Только дешёвая иконка и несколько "бурханчиков" массового производства.
Уничтожение обычного экономического образа жизни, ламаистской религии и национальных сокровищ калмыцкой культуры было для советского режима необходимой предпосылкой для установления нового порядка.
Сюда же нужно отнести и окончательную отмену старой калмыцкой письменности, введённой в 1648 году ламой Зая Пандитом - "Тодо Бичиг", и замену её кириллицей.
Поскольку даже критики советского режима оценивают это событие положительно, нужно учесть, что следствием этого стала перенасыщенность калмыцкого языка русскими и иностранными выражениями, а любой протест стал восприниматься как "местный шовинизм" или "национально-буржуазный уклон".
Даже гениальный памятник калмыцкой литературы "Джангар" получил своё признание только годы спустя после обязательного "переосмысления" уже в советском смысле.
(В отличие от официального советского мнения, профессор Поппе придерживается широко распространённой в монголистике версии, что "Джангар" был создан вскоре после возвращения части калмыков в Азию, т. е. в конце 18-го века.
Эпос "Джангар", который по мнению Поппе и Владимирцева относится к "выдающимся эпосам мировой литературы" и не уступает "по своей красоте и содержанию "Илиаде", "Одиссее", "Сказанию о Нибелунгах" и "Песне о Роланде" пользуется у калмыков огромной популярностью.
Бергманн, который в 1802-1803 г.г. сделал о нём первые свидетельства, называет автора "Джангара" "калмыцким Орфеем", "достойным величайших поэтов древности".)
Советская администрация - ещё более чем Царская - настаивала на переходе калмыков к осёдлой жизни.
Большинство из них жило несколько позже уже не в привычных кибитках, а в глинянных землянках, что однозначно улучшило повседневную гигиену. В центре степи была построена столица Элиста, впрочем, без учёта природных условий, так что, жители, например, долго страдали от недостатка воды.
Более современные общественные здания были резким контрастом окружающей их нищете и вызывали позднее у немцев странные чувства.
Как говорит Агеев, большинство калмыков не приняли жизнь в этом "социалистическом городе", и значительная часть его жителей действительно состояла из русских. В советское время велись стройки в сельских районах. Было построено много перерабатывающих предприятий, из которых в Элисте было 55 мелких и 6 более крупных.
О кочевой жизни в привычном смысле уже не могло быть речи - в 1935 году 72 % калмыков вели осёдлый образ жизни по сравнению с 17 % дореволюционного времени.
Грубое вмешательство в религиозную, культурную и хозяйственную жизнь, и прежде всего разрушение прочных социальных основ вызывали среди населения постоянные возмущения и протесты, которые подавлялись уже силой.
Во времена большой "чистки" массовые аресты не обошли Калмыкию стороной, жертвами их стали видные представители государственных и партийных органов, среди которых оказался даже А.Пюрбеев, председатель Калмыцкого облисполкома и секретарь обкома. Многие известные общественные и культурные деятели, такие как Чапчаев, поэт Амур-Санан, Косиев и другие исчезли, как и все ещё жившие буддийские священники.
("This purge destroyed the entire Kalmyk intelligentsia ... As many as 5000 persons were liquidated ... The entire priesthood ... was liquidated ... The national economy was completely ruined", Arbakov, p. 34.
Беседа автора с майором Арбаковым 25 и 26.10.1971 года.
Чапчаев и Амур-Санан принимали в 1918 году участие в советском съезде Калмыцких депутатов в Калмыцком Базаре.
Как первые представители Коммунистической партии в Калмыкии они встречались с Лениным в 1919 году.
Позже Чапчаев выступил против коллективизации.
Амур-Санан известен как автор автобиографической повести "Мудрёшкин сын", опубликованной в 1925 году, и является самым известным калмыцким писателем того времени … "Незаконно репрессирован, посмертно реабилитирован".
Человеком большого таланта был и Косиев.)
В КАССР теперь правили только русские, занимавшие все ключевые посты, или контролировали таковые через своих т.н. "заместителей".
Хозяевами в республике были русский секретарь обкома ВКП(б) Лаврентьев и его заместитель - русский Касаткин, но вовсе не калмыцкий председатель Совета Народных Комиссаров Калмыкии Гаряев. Военкомат республики, НКВД, оперативный отдел НКВД, отвечавший за аресты и террор, другие ключевые посты, занимали русские.
Шамба Балинов, калмыцкий политик, эмигрировавший в Германию, сравнивавший деятельность советского руководства с калмыцкой политикой Царского правительства, говорил о попытке советского режима уничтожить национальные особенности калмыцкого народа, ассимилировать его на основе русского языка и культуры в целях создания единого, великорусского "советского народа".
Но к началу войны в Калмыкии были ещё живы священные понятия о семье, национальное самосознание, преданность Буддийской религии и память о прежней свободной кочевой жизни.
8-го января 1943 года профессор фон Рихтгофен записал, что он "обнаружил у самых простых людей в степи, точно так же как и у без сомнения самых образованный людей в городе, резко антибольшевицкое, национально-калмыцкое сознание. Процент действительных большевиков, к счастью, очень мал."
Из сказанного совсем нетрудно понять причины, которые подвигли калмыков к сотрудничеству с немцами.
Естественно, что калмыки ещё не имели чётких политических представлений, но как сказано в немецком документе, они в любом случае ожидали "восстановления своих национальных основ" под защитой Германского Рейха.
Если всего этого было ещё недостаточно, чтобы дружески встретить приход немцев, то была и другая причина, которая была вызвана неизбежной военной мерой советских властей: эвакуация сельского хозяйства на восток за Волгу и в Казахстан, прежде всего массовый угон скота.
Как того справедливо опасались партийные и правительственные круги Калмыкии, это имело бы для населения трагические последствия.
Когда немецкие войска в конце июля 1942 года быстро прорвались под Ростовом на юго-восток, поступили первые двусмысленные распоряжения об отгоне колхозного и совхозного скота "на летние выпасы" из угрожаемых районов, речь шла о Западном, Яшалтинском, Приютненском, Троицком, Сарпинском, Малодербетовском, Кетченеровском, Черноземельском и Юстинском улусах.
Через несколько дней, 31 июля и 2 августа 1942 года секретарь обкома ВКП(б) Лаврентьев и председатель Совнаркома Гаряев по причине приближения фронта подписали совместный приказ об эвакуации всего скота и сельхозтехники за Волгу. Органы пропаганды и агитации занялись в это же время разъяснением населению необходимости этих "обычных хозяйственных мероприятий" с целью предотвращения слухов и паники.
Советские власти были не совсем уверены в разумном исполнении этих мер, что проявилось и в том, что к отгону скота привлекались только надёжные и преданные Советской власти люди.
Для контроля за отгоном огромного количества скота в количестве около 2 млн голов были задействованы наряду с милицией и отрядами НКВД и функционеры из партийного и правительственного аппаратов, разбитые на маленькие группы и распределённые по всему направлению отгона.
В итоге, естественно, оказалось необходимым обеспечить эти группы оружием, сформировать особые спецкоманды по защите эвакуации, а командованию Юго-Восточного фронта был направлен запрос о выделении дополнительных войск.
Но откуда грозила опасность?
Немецкий 52-й армейский корпус, а точнее подвижная группа взвода разведки 111-й пехотной дивизии под командой капитана Голля, находившаяся в 180-250 км впереди фронта, 12 августа 1942 года неожиданно захватила Элисту, через несколько дней Улан Эрге, и вышла с целью разведки к посёлку Яшкуль-Чилгир. Но пока большая часть войск отсутствовала и достигнутые рубежи не были закреплены, армейский корпус был не готов к каким-либо действиям в Калмыцкой степи.
Исключением была боевая разведка 111-й пехотной дивизии по прорыву через недавно принятую в эксплуатацию стратегическую окружную железную дорогу Кизляр-Астрахань, последнюю к этому времени сухопутную дорогу Советов на Кавказ.
(Операция прошла успешно, дорога была взорвана на протяжении 200 метров, было уничтожено 10 локомотивов. Но повреждения были удивительно быстро устранены, так что уже 27.8.1942 года 16-я МПД получила приказ группы армий "Б" повторить операцию и повторно разрушила железнодорожные пути.)
Одна из боевых групп, действовавших по приказу 1-й танковой армии севернее Кумы, наткнулась 21 августа в степи на бескрайние стада скота и овец, перегонявшихся на восток.
По примерной оценке тут было минимум 10 000 коров и 100 000 овец.
В боевом донесении сказано, что пастухи сразу и "с явной радостью" подчинились приказу повернуть стада на запад.
Немецким войскам, как в этом случае, неоднократно приходилось поворачивать угоняемые стада.
Эвакуации препятствовали больше не столько немецкие части, сколько само калмыцкое население, которое не представляло своего существования без своих стад. Прежде всего в этом себя более чем успешно зарекомендовали антисоветские партизанские отряды, которые возникли ещё до прихода немцев в Калмыкию, и которые рассматривали препятствование угону скота как одну из своих главных задач.
Советские документы подтверждают, что именно эти партизаны ("группы бандитов"), преграждали дорогу, угоняемым за Волгу колхозным и совхозным стадам, поворачивали их обратно и "отдавали их немцам".
http://www.liveinternet.ru/users/pen478/post414816072
Серия сообщений "Коллаборационизм":
Часть 1 - Еврейские гитлеровские коллаборационисты
Часть 2 - «Хиви» или «добровольцы вспомогательной службы» Часть I «Хиви» или разнорабочие из восточного строительного подразделения позируют перед немцем-фо
...
Часть 11 - УКРАИНСКАЯ ПОВСТАНЧЕСКАЯ АРМИЯ - УПА: Знаки различия
Часть 12 - Чужие среди чужих
Часть 13 - Немцы и калмыки 1942 - 1945 (часть I)
Часть 14 - Немцы и калмыки 1942 - 1945 (часть II)
Часть 15 - Немцы и калмыки 1942 - 1945 (часть III)
...
Часть 22 - "Тибетский легион" Гитлера
Часть 23 - "Финские парни"
Часть 24 - Батальоны "Эрна"
| Комментировать | « Пред. запись — К дневнику — След. запись » | Страницы: [1] [Новые] |
