Это событие произошло 29 декабря 1843 года в городе Мстиславле Могилевской губернии. Солдаты местного гарнизона обнаружили во время обыска в еврейской лавке два ящика контрабандного товара. Они хотели отвезти ящики в полицию, но еврей-извозчик воспротивился. Солдаты избили его и тяжело ранили прикладом в голову. С базарной площади набежала толпа, стала теснить солдат, и тогда руководивший солдатами подпоручик Бибиков приказал им бить евреев. Полилась кровь, толпа разбежалась. Ящики, в конце концов, отвезли в полицию, а затем обнаружили, что несколько солдатских ружей поломаны.

Вся эта история, вероятнее всего, осталась бы незамеченной, но тут вмешался некий Арье Брискин, тоже еврей. Он был известен в городе как человек злобный, на которого жаловались все – и евреи, и христиане. Когда накопилось много жалоб на его злоупотребления (Брискин был торговым посредником), губернатор предложил еврейскому кагалу сдать его в солдаты. Брискина посадили в тюрьму, но он там крестился и тут же вышел на свободу под новым именем Александра Васильева.

Узнав о событиях на базарной площади, Васильев тут же сообразил, что можно свести счеты со своими бывшими единоверцами. Он предложил подпоручику Бибикову отправить донесение о бунте евреев Мстиславля, но впрочем, за двести рублей соглашался уладить дело миром. Однако торг с евреями города не получился и донесение о “бунте” ушло в Могилев. Дело закрутилось, и могилевский губернатор немедленно сообщил в Петербург, что триста евреев пытались отбить ящики с контрабандой. “Евреи, – докладывал он, – напав с азартом на конвойных нижних чинов, причинили им жестокие побои… Изломано у конвойных десять ружей, четырем чиновникам нанесены по лицам боевые знаки, пятому перебита рука”. Царь Николай I категорически повелел: “Главных виновников предать военному суду, а за буйственный поступок евреев того города, взять с них с (каждых) десяти человек одного рекрута”.

Это известие ошеломило евреев города. Они и так с трудом выполняли ежегодную норму рекрутов, отправляя в армию калек и детей, а теперь им нужно было выделить дополнительно еще сто девяносто три человека. Вся община со свитками Торы, рыдая, три дня постилась и молилась о заступничестве Вс-вышнего.

В Мстиславле начала работать следственная комиссия и открылся пункт по приему рекрутов. Чиновник из Петербурга сообщал, что специально назначенные люди “без всякого сострадания днем, а более в ночное время, ездили на подводах и забирали всех возрастов евреев, начиная с семи лет… даже из синагог во время молитвы: взрослых по списку, а малолетних по жребию. Кричащих от ужаса детей вырывали из рук родителей и увозили на призывной пункт, а матери и отцы бежали вслед за ними и рыдали, как над покойниками”.

Почти год Мстиславль был на осадном положении. Торговля в городе прекратилась. Иногородние боялись сюда приезжать. Убегавших ловили и возвращали назад в кандалах. Многие семьи голодали, потому что мужчины не могли выезжать на заработки. А следственная комиссия записывала показания главных свидетелей – выкреста Васильева, некоего еврея Меньки, ожидавшего суда за свои проступки, и известного в городе портного, человека, психически неуравновешенного. Эти “очевидцы” добавляли подробности и договорились до того, что евреи будто бы били солдат пудовыми гирями. Давали показания и местный священник, почтмейстер и другие, чтобы обыкновенную уличную драку обратить в еврейский “бунт” и выгородить местное начальство.

Первыми арестовали тех членов кагала, которые когда-то подписали протокол о сдаче в рекруты Брискина-Васильева. Всего в тюрьме побывало сто шестьдесят человек, но они, ни в чем не признавались, и тогда в город приехал могилевский губернатор. Он лично допрашивал свидетелей и обвиняемых, но не получив нужных показаний, приказал всем арестованным евреям обрить правую сторону головы, правый ус и левую сторону бороды.

Губернатор сообщил в Петербург, что “из собранных сведений удостоверился на месте в еврейском бунте”. И тогда на защиту мстиславских евреев выступил купец Ицхак Зеликин из Монастырщины, человек редкой доброты. Он плохо говорил по-русски, однако у него были деловые связи с влиятельными людьми, и он часто помогал своим единоверцам деньгами и советами. “Реб Ицхак Монастырщинер, – говорит о нем народное предание, – был самым обыкновенным евреем. Он даже не был особо ученым. Он вел очень большие дела, и имя реб Ицеле гремело по всей округе. И приобрел реб Ицеле такой почет и уважение не богатством своим и даже не щедростью, а только готовностью идти на самопожертвование за своих братьев-евреев. Где бы ни случилось несчастье, напасть – бежали, прежде всего, к реб Ицеле, и он никогда никому не отказывал в помощи и защите”.

Перед тем, как отправиться в Петербург, реб Ицеле посоветовал мстиславским евреям назначить пост, молиться в синагогах, и сам со слезами умолял Вс-вышнего, чтобы Он “умудрил его для спасения несчастных”. В столице реб Ицеле сумел передать прошение начальнику Третьего отделения графу Бенкендорфу и тот – после проверки – доложил царю, что евреев до окончания следствия не выпускали из Мстиславля, “по недостатку хлеба многие из них начали пухнуть… и находятся в самом бедственном положении”, а местные власти задерживают не подлежащих набору и потом за деньги освобождают их”. Николай I повелел: “С виновными поступить по всей строгости закона”, и в Мстиславле была создана еще одна следственная комиссия с участием чиновников из Петербурга.

Эта комиссия определила, наконец-то, что евреи не собирались отбивать контрабандный товар, а драку начали солдаты. Да и подпоручик Бибиков признал, что собственноручно сломал два ружья и ложно показал в донесении, что одному из солдат сломали руку. Доносчиков-лжесвидетелей и некоторых чиновников города велено было отдать под суд. Но самое главное: Николай I повелел прекратить дополнительный набор в рекруты и возвратить по домам тех, кто был отдан в солдаты сверх нормы.

2 ноября 1844 года чиновник по особым поручениям прибыл в город и объявил о царском повелении. Затем он докладывал в Петербург: “Восторга евреев описать невозможно. Все еврейское общество отправилось в синагогу молиться Вс-вышнему…”

Масса легенд появилось в народе о “мстиславском бунте” и о победе справедливости. И в каждой из них упоминается заступник евреев, реб Ицеле Монастырщинер, “да будет благословенна память праведника».

Александр Розенберг

Владимир Цыпин

Мои корни из Мстиславля – небольшого белорусского городка, расположенного недалеко от границы Могилевской области Беларуси и Смоленской области России. Здесь жили мой прадед и дед, здесь родился и провел юность мой отец.

В Мстиславле когда-то была большая еврейская община. В конце XIX века в городе проживало 5076 евреев при общей численности населения 8514 человек. В городе было десять синагог, дети учились в еврейских школах. Там родились: знаменитый историк Шимон Дубнов, известный художник Абрам Маневич, Шимон Великовский – отец одного из самых “загадочных” мыслителей ХХ века Иммануила Великовского – автора трудов “Столкновение миров”, “Века в хаосе”, “Эдип и Эхнатон”, “Человечество в амнезии” и других.
Мстиславль называли и “маленьким Вильнюсом” и “белорусским Суздалем”.

Страшная беда пришла в город, когда он был оккупирован летом 1941 года войсками фашистской армии. С первых же дней оккупанты и их подручные начали грабежи и убийства мирных жителей. В первую очередь массовому истреблению было подвергнуто еврейское население. Евреев, не успевших эвакуироваться, согнали в гетто. Их обязали носить на левом рукаве повязку с шестиконечной звездой, а на правом – желтый круг. Все, кто отказывался носить эти знаки, уничтожались. Каждый день евреев гоняли на принудительные работы.

15 октября 1941 года по приказу начальника карательного отряда Краузе евреев согнали на рыночную площадь. Мужчины и женщины были построены отдельно. Сначала отобрали 30 стариков-евреев, отвезли их на машинах в Лешенский ров и там расстреляли. Трупы были оставлены незарытыми. Из еврейских женщин немцы отобрали молодых, загнали их в помещение магазина, раздели догола, подвергли истязаниям и изнасилованию. Те, которые сопротивлялись, были расстреляны на площади.

Остальных евреев собрали во дворе педучилища и зачитали приговор. Оттуда их погнали к Кагальному рву между Замковой и Троицкой горами. Там ночью местным населением были вырыты ямы. Сначала отобрали пятьдесят мужчин. Им приказали углубить ямы, а затем расстреляли. После этого подводили к ямам по десять человек, заставляли раздеться догола, отбирали ценные вещи, укладывали плотными рядами в ямы лицами вниз и затем расстреливали. Так были убиты сначала все мужчины, а потом женщины с большими детьми. Маленьких детей убийцы ударяли друг о друга на глазах у матерей и бросали в ямы живыми.

Старый еврей Цыпин Борух, человек гордый и строптивый, высказал в резкой форме одному из пособников фашистов все, что он о них думал. В ответ ему перерезали горло и сбросили в яму.
Этот кошмар продолжался пять часов. Очевидцы рассказывают, что после расстрела вода в Кагальном колодце была красной. Спаслось только несколько евреев.
Одна женщина смогла наутро после расстрела выбраться из-под трупов и добраться до партизанского отряда.
В партизанском отряде, действовавшем в районе Мстиславля, воевали два еврея: Шейнин Семен и Малков Яков, также сумевшие убежать с места казни.
Несколько девушек избежали расстрела только благодаря тому, что они не были похожи на евреек.

Есть разные сведения о количестве убитых евреев. Только в этот день, 15 октября 1941 года, в Мстиславле было расстреляно около 1300 человек. Известны имена 620 убитых евреев. Как узнать имена остальных? Сделать это трудно, число людей, помнящих трагические события войны и имена погибших, с каждым годом уменьшается. Но еще можно успеть.
Хотелось бы, чтобы люди, которые помнят имена невинных жертв геноцида, сообщили о них мне или в Мемориальный Музей Катастрофы Яд Ва-Шем.

Недавно жительница Мстиславля Липицкая Надежда Титовна в районной мстиславльской газете сообщила имя и фамилию своей еврейской подруги, которую она пыталась спасти от расстрела, и эта неудачная попытка терзает душу благородной женщины уже 60 лет. Имени погибшей я не обнаружил в имеющихся списках, также как и имена других расстрелянных, приведенные в статье.
Никто не должен быть забыт!
Имена должны быть увековечены: изданием максимально полного перечня погибших и всех материалов о Мстиславльской трагедии; приведением в порядок места, на котором был осуществлен расстрел, и имеющегося там скромного памятника с правильной, но очень безликой надписью “Жертвам фашизма”.

 

Всех, кто помнит о трагедии в Мстиславле и знает имена погибших, кто хочет принять участие в поиске и обобщении материалов по истории еврейской общины Мстиславля, а также в сборе средств для увековечения памяти уничтоженных евреев, приглашаю связаться с редакцией журнала или со мной по адресу:
Tsypin V, Hahermon 17/5, PoB 10381, Yavne, Israel.
E-mail: tsypin@rambler.ru
Телефон: 979-8-9327378

Владимир Цыпин

Серия сообщений "Беларусь":
Часть 1 - Лесные братья Белоруссии (1944-1952): кого скрывала Пуща
Часть 2 - Тамара ВИННИКОВА: "Свой лондонский быт я создавала с нуля..."
...
Часть 6 - Зять Трампа - внук белорусских партизан
Часть 7 - Корни Владимира Высоцкого - в Бресте
Часть 8 - Память о евреях Мстиславля
Часть 9 - СКОРБНАЯ ДАТА
Часть 10 - МСТИСЛАВСКОЕ ЗАРЕЧЬЕ
...
Часть 39 - Восточные добровольцы в вермахте, полиции и СС. Белоруссия.
Часть 40 - Минск во время немецкой оккупации
Часть 41 - Свет несущие ...

---

В долгой, почти столетней жизненной и творческой биографии Марка Шагала “женская” тема занимала далеко не последнее место. И не преувеличивая, и не преуменьшая, скажу, что по части красивых женщин Шагал был из мужчин, про которых обычно говорят: “Не промах”. И относится это не только к его Музе, его первой жене Белле Розенфельд, не только к Виржинии Хаггард, с которой художник был связан шестью годами совместной жизни, не только к Валентине Бродской, с которой Марк Захарович закончил свои земные дни, но и к его первым юношеским увлечениям.
Он знал, как понравиться девушкам, обворожить их, когда и что надо сказать, а когда заинтриговать молчанием. Да и внешне Шагал выглядел привлекательно.
К 17-18 годам это был уже не слабенький физически заикающийся мальчик, которого постоянно обижали в школе, а широкоплечий, крепкий юноша, с воздушной шевелюрой, которая “словно крылья несла его”, и профилем, который впору было чеканить на римских монетах.
Согласитесь, на таких молодых людей девушки обязательно обращают внимание.
В начале семидесятых годов теперь уже прошлого века, когда Марк Шагал благодаря московской выставке после пятидесятилетнего перерыва оказался в Советском Союзе, он встретился в Ленинграде с сестрой Марьясей.
После двух-трех вопросов про здоровье и вздохов по поводу ушедших лет Марк Захарович стал расспрашивать Марьясю о подругах своей молодости.
Марьяся, хоть и была самой молодой в семье, вероятно, кое-что знала о сердечных тайнах брата. Но сейчас, кивнув на племянниц и мгновенно перейдя на идиш, ответила:
– Ну, не при них же, – подразумевая, что нельзя при детях рассказывать такие подробности.
Племянницы давно уже переросли бальзаковский возраст, да и идиш не был для них секретом, хоть и говорили на нем в последнее время они очень редко, только улыбнулись в ответ.
Марк Захарович обнял их за плечи и сказал:
– Какие славные были годы. Как жаль, что нельзя в них вернуться хотя бы на часок.
Шагал никогда не участвовал в конкурсах Дон Жуанов. (Не знаю, есть ли такие?). Но если бы такое случилось, уверен, занял бы в подобном турнире далеко не последнее место.
Я не собираюсь заниматься археологическими раскопками личной жизни художника. И буду рассказывать лишь о том, что он обнародовал сам.
Первой девушкой, которой Шагал назначил свидание, была Нина из Лиозно. В местечко Марк приезжал к своим многочисленным родственникам. Были гулянья под луной и ночи вдвоем. Жаркие поцелуи. В маленьком местечке, где все было на виду, заговорили про городского юношу, который чересчур смел. Кто-то неодобрительно отзывался о современных нравах, кто-то, с сожалением, думал, что собственная юность давно ушла… Но дальше прогулок дела у Марка с Ниной не пошли. Позднее Шагал напишет, что имел успех, “но не сумел им воспользоваться”. Думаю, в этих строчках не было сожаления, просто была прощальная улыбка прошедшим годам.
Потом Шагал познакомился с Анютой и упорно обхаживал ее несколько лет. От этих встреч остались ощущения, которые в зрелые годы Шагал выразил словами: “В амурной практике я полный невежда”.
К третьему юношескому роману с гимназисткой Ольгой Марк стал куда решительнее. “Во мне бурлило желание, а она мечтала о вечной любви”. Их интересы шли по параллельным дорожкам, пока однажды Марк не увидел Тэю Брахман.
Вообще-то имя ее было Тауба. Но с ранней молодости девушка была увлечена искусством и поэзией “серебряного века”, драматургией Ибсена, творчеством Гауптмана. И даже имя себе изменила на Тэю, стараясь подражать персонажу из драмы Ибсена “Строитель Сольнес”.
Тэя была необычной девушкой даже для Витебска, который и в те годы не считался глубокой провинцией. Может быть, внешне она не напоминала супермодель, говоря сегодняшним языком. Слегка полноватая. Широкоплечая, крутой лоб, жесткие прямые волосы заплетены в тоненькую девчоночью косичку. У нее большие сильные руки, которые она вечно прятала в карманы. Любила здороваться за руку, и если уж пожмет ее, то чуть пальцы не раздавит.
И даже, по высказыванию Беллы Розенфельд, ближайшей подруги и одноклассницы по престижной Мариинской гимназии, “лицом не то девушка, не то парень”. Хотя вряд ли стоит серьезно относиться к оценкам подруг.
Тэе нравилась мальчишеская компания. Вела она себя несколько странно. То целовала ребят в губы, то дралась с ними. Была, как говорится, “своим парнем”. И шуточки у Тэи были хлесткие, сочные. Самые боевые ребята, которые жили на набережной Двины, боялись не столько собаки Маркиза, которого она всегда брала с собой, сколько ее “острого языка”.
А вот с подругами Тэя была другой. К девушкам относилась с нежностью. Могла часами любоваться длинной девичьей шеей или красивыми руками.
У Тэи часто менялось настроение. Она могла часами петь, без умолку рассказывать веселые истории, то начинала грустить – и на нее обрушивалась меланхолия. И тогда она подолгу стояла у окна и смотрела, как по улице, вымощенной булыжником, съезжаются к вокзалу пролетки.
У родителей Тэи, Вульфа Брахмана и его жены, был очень гостеприимный и хлебосольный дом. По вечерам здесь часто собирались интересные люди. Они разыгрывали сценки из спектаклей, музицировали.
Поначалу центром всех компаний была мама Тэи. Внешне крохотная, хрупкая, тщедушная, живая, как пташка. Ее длинный загнутый нос был похож на клюв, выпуклые черные глаза блестели.
Она работала костюмершей в театре. В их дом часто заглядывали актеры: и местные, и приезжие знаменитости. А следом за ними потянулись и музыканты, и художники. На столе всегда вкусные пироги и булки, которые хозяйка пекла сама.
“Соседние дома, замерев, слушают сонаты Моцарта, Бетховена. Прохожий остановится под этими окнами, постоит минутку, упиваясь мелодией, и, завороженный, пойдет своей дорогой”, – написала в своей книге “Горящие огни” постоянная посетительница этих вечеров Белла Розенфельд.
Любовь к музыке передалась детям. И все три сына музицировали: кто на скрипке, кто на рояле, да и сама Тэя хорошо играла на пианино. Хотя в выборе профессии сыновья пошли по стопам отца. Борис стал фармацевтом, а Рувим, или, как его позднее стали называть, Рубен, был до Великой Отечественной войны главврачом Витебской инфекционной больницы.
Глава семьи Вульф Брахман работал в аптеке Красного Креста. Но в городе его считали врачом, и больные стремились попасть к нему. Он подбирал нужное лекарство, дарил на прощанье доброе слово. Довольные родственники жаловали за визит полтинник.
Любили его и крестьяне. Приезжали даже из отдаленных деревень, особенно в базарные дни. По вечерам Вульф Брахман ездил с визитами по домам. Тэя часто помогала ему в работе, особенно, когда он принимал больных на дому. Она знала, что такое открытые и гнойные раны, умела делать перевязки и словом успокоить больных.
Правда, в вечерних домашних компаниях Вульф Брахман редко принимал участие. Может быть, потому, что был незаметен на фоне своей жены.
Небольшой одноэтажный дом Брахманов, который украшало много цветов и где жило много певчих птиц, стал постоянным местом сбора Тэиных друзей. Сюда любил заглянуть Авикдор, или, говоря на русский лад, Виктор Меклер, сын состоятельного торговца, мечтавший о карьере художника.

Меклер и Шагал хорошо знали друг друга, были одноклассниками. И когда Меклер увидел, что по рисованию и живописи у Шагала есть успехи, он попросил Марка давать ему уроки. Обещал за это деньги. От денег Шагал отказался. “Лучше будем друзьями, “ – ответил он.
Однажды Виктор предложил заглянуть вечерком в дом к Брахманам. Меклер любил быть на виду, любил, чтобы на него обращали внимание. Марка он хотел представить богемной компании как диковинку сезона, талантливого художника, который дома рисует на печке, а когда слезает с нее, сестры выхватывают у него из рук картины и подстилают их вместо ковриков на свежевымытый пол. Вероятно, красивый, обаятельный, “правильно” воспитанный Меклер был уверен, что “местечковый” Шагал повеселит компанию да и только. Но у женской психологии есть такие загадки, которые понять элементарной логикой невозможно. Тэе понравился Марк, или правильнее будет все-таки Моисей. Марком художник стал только во Франции, выбрав себе по европейски звучащий псевдоним. Тэя увидела в молодом художнике редкую в их компаниях естественность. В нем не было ни грамма наигранности, ни грамма фальши. Он говорил то, что думал. Подчас это звучало наивно. Но Тэя восторженно ловила каждое слово.

Наверное, увлечение Шагалом было в какой-то мере внутренним протестом против той манерности, которая считалась хорошим тоном в “приличных” компаниях, и в то же время Тэе хотелось быть рядом с молодым художником. Хотелось помогать Марку, участвовать в его делах.
И еще Тэе понравились тонкие губы Марка. Когда он смеялся, они не могли прикрыть рот и зубы. Такие же тонкие губы были у нее самой и у ее мамы.
“Это у нас наследственное, – сказала Тэя. – А ты, наверное, нам родственник… Или родственная душа”.
Марка заинтересовал дом, в который он попал, компания, которая его окружала. Не часто ему приходилось бывать в домах, где собирались люди, легко жонглировавшие такими словами, как “сцена”, “живопись”, “романс”…
На Тэю Марк обратил внимание сразу. Но это было скорее любопытство. Девушка необычно одевалась. Ее наряды были далеки от моды, так одевалась скорее артистическая богема. Например, могла надеть кофточку, которую носили бабушки или даже прабабушки. Эти наряды приносила мама из театра. Но все гармонировало: у девушки был отличный вкус.

Однажды Марк услышал, как Тэя говорит по-немецки. Не бог весть какое достижение для гимназистки. Марк знал идиш, русский, умел читать на иврите. С немецким ему сталкиваться не приходилось, и показалось, что девушка владеет этим языком, как своим родным. Потом он услышал, как Тэя сдержанным голосом читает стихи. Она помнила очень много стихов, все литературные новинки. Марк узнал, что Тэя и сама пишет стихи. Когда она танцевала, Марк обратил внимание на ее стройные, сильные ноги.
Где та граница, которая отделяет любопытство от привязанности? И замечаем ли мы сами, когда ее переходим?
Марк изменил свой ежедневный маршрут. Раньше, чтобы добраться до центра города, он шел на Привокзальную площадь, а оттуда держал путь к мосту через Двину. Теперь он шел по улочке, на которой жила Тэя. И делал это специально, чтобы еще раз увидеть ее.
По вечерам они гуляли по берегу Двины. Марк рассказывал про уроки, которые он берет у Юделя Пэна. Рассказывал о художнике, который всем казался странным. А Тэя говорила, что художник – это не только профессия, это состояние души. Настоящих художников мало, и они всегда кажутся странными.

Осенью 1906 года Тэя уехала в Петербург. Она поступила учиться на знаменитые женские Бестужевские курсы. Молодые люди переписывались. Тэя, обладавшая немалым литературным талантом, рассказывала про столицу Российской империи и ту художественную и артистическую жизнь, которая буквально бурлила в Петербурге. И кто знает, что сыграло решающую роль, когда зимой 1906-1907 годов Марк Шагал вместе с Виктором Меклером уехали на учебу в Петербург. Хотя сам Шагал писал, что инициатором поездки был Виктор, но не будь в Петербурге Тэи, стал бы Марк так настойчиво выпрашивать у отца деньги на эту поездку или спокойно примирился бы с провинциальной жизнью?
Если Виктор и Тэя, имея материальную поддержку родителей, могли не думать о пропитании, а ходить по театрам, посещать выставки, интересоваться новинками литературы, то Марку пришлось не сладко в столичном городе. Весь денежный запас, увезенный из дому, составлял 27 рублей, скопленных в семье “на черный день”. В остальном можно было рассчитывать только на себя.

Вначале Шагалу следовало получить разрешение на жительство в Петербурге, которое давали далеко не всем евреям. Надо было быть академиком или хотя бы числиться в его прислуге, быть ремесленником или в крайнем случае агентом коммерсанта. Отец Марка договорился на первое время с одним торговцем, и тот помог получить нужные бумаги. По рекомендации своего учителя Юделя Пэна Марк получает работу ретушера у фотографа Яффа. Слава Богу с такой работой он был знаком в Витебске. Потом Шагал пытался рисовать вывески, но эта затея не имела успеха. Хозяева магазинов и лавок не разглядели в нем будущую знаменитость и называли его художества “мазней”. В конце концов, меценат и адвокат Гольдберг взял Шагала под свою опеку, заверив власти, что нанимает его в качестве прислуги.

Марк начинает учиться в школе у Николая Рериха. Работы молодого художника замечены, и он награждается небольшой стипендией. Затем переходит учиться к Льву Баксту. Шагал потихоньку осваивается в столице. И, думаю, что уверенность ему придавала Тэя, которая говорила: “Не бросай живопись. Ты талантлив. Надо пройти через трудности – и к тебе придет успех”. Слова девушки, которой Марк доверял свои тайны, обнадеживали его. Они гуляли по набережной Мойки. Тэя читала стихи Блока. Шагал рассказывал о художнике Гогене. И однажды признался: “Хочу нарисовать обнаженную женщину. Но на натурщиц у меня нет денег”. И Тэя, засмеявшись, ответила: “Я буду твоей натурщицей”.
Она пришла в маленькую комнатку под лестницей, в которой жил художник и которая была его мастерской. Разделась, правда, при этом попросив, чтобы Марк отвернулся, и уселась на кушетку с продавленным матрацем.
– Ты спишь здесь? – удивленно спросила она.
Но Шагал не слышал ее слов. Он стоял, боясь повернуться и посмотреть на Тэю.
– Художник, рисуй, – засмеявшись, сказала Тэя. – Как мне надо сесть?
Шагал повернулся и стал смотреть на Тэю. Он не мог оторвать взгляда от изгиба плеча, от груди…
Тэя поймала его пристальный взгляд, и румянец пробился на ее лице.
– Задерни занавески, – попросила она.
– Не надо, – ответил Марк.
Сквозь маленькое окошко в комнатку не попадал яркий солнечный свет, но все же чувствовалось его присутствие. И румянец на лице у Тэи был такого же цвета, как алая краска, в которую добавили чуть-чуть охры.
– Ты будешь рисовать? – теперь уже робко спросила Тэя.
– Да, конечно, – Марк оторвал взгляд от девушки и стал быстро выдавливать из тюбиков на мольберт краски.
Когда-то Шагал удивил своего первого учителя Пэна, нарисовав старика-еврея одной зеленой краской. Сейчас он собирался рисовать Тэю в красновато-желтой гамме.
– Положи голову на валик, а руки закинь за голову, – попросил Марк.
Тэя не раз приходила к Шагалу. Позировала ему. И думаю, что серия работ “Обнаженная” появилась 1908-1909 годах благодаря Тэе Брахман.
Позднее Белла напишет, как Тэя убеждала ее:
– Понимаешь, мы должны им помогать. Ты не представляешь, в каких условиях им приходится работать. В семье их занятия не одобряют. Натурщиц взять негде – слишком дорого. И вот тут мы можем им помочь – можем позировать для этюдов… Этюдов обнаженной натуры…
И Тэя, и Марк часто приезжали в Витебск. Осенью 1909 года, во время одной из витебских побывок, Марк впервые увидел Беллу Розенфельд, которая в то время училась в одном из лучших учебных заведений для девушек – школе Герье в Москве. В те дни, после отдыха в Германии, она тоже была в Витебске.
Произошло это в доме у Тэи. Впрочем, лучше самого Шагала никто не расскажет об этом:
“У Тэи дома я валялся на диване в кабинете ее отца-врача. Обитый вытертой, местами дырявой черной клеенкой диван стоял у окна.
Видно, на него доктор укладывал для осмотра пациентов: беременных женщин или просто больных, страдающих желудком, сердцем, головными болями.
Я ложился на спину, положив руки под голову, и задумчиво разглядывал потолок, дверь, край дивана, куда садилась Тэя.
Надо подождать. Тэя занята: хлопочет на кухне, готовит ужин – рыба, хлеб, масло, – и ее большущая жирная псина крутится у нее под ногами.
Я облюбовал это место нарочно, чтобы, когда Тэя подойдет поцеловать меня, протянуть руки ей навстречу.
Звонок. Кто это?
Если отец, придется слезть с дивана и скрыться.
Так кто же это?
Нет, просто Тэина подруга. Заходит и болтает с Тэей. Я не выхожу. Вернее, выхожу, но подруга сидит ко мне спиной и не видит.
У меня какое-то странное чувство.
Досадно, что меня потревожили и спугнули надежду дождаться, когда подойдет Тэя.
Но эта некстати явившаяся подруга, ее мелодичный, как будто из другого мира, голос отчего-то волнует меня.
Кто она? Право, мне страшно. Нет, надо подойти, заговорить.
Но она уже прощается. Уходит, едва взглянув на меня.
Мы с Тэей тоже выходим погулять. И на мосту снова встречаем ее подругу.
Она одна, совсем одна.
С ней, не с Тэей, а с ней, должен я быть, – вдруг озаряет меня!
Она молчит, я тоже. Она смотрит – о, ее глаза! – я тоже. Как будто мы давным-давно знакомы, и она знает обо мне все: мое детство, мою теперешнюю жизнь и что со мной будет; как будто всегда наблюдала за мной, была где-то рядом, хотя я видел ее в первый раз.
И я понял: это моя жена.
На бледном лице сияют глаза. Большие, высокие, черные! Это мои глаза, моя душа.
Тэя вмиг стала чужой и безразличной”...
Молодость, молодость… Время, когда жизнь кажется вечной, а решения принимаются мгновенно.
Марк и Тэя виделись еще не раз. Но теперь между ними была Белла.

Вспоминал ли Марк Шагал, уже будучи всемирно известным художником, о своей первой юношеской любви? Безусловно! И хотя без общих слов о том, что первая любовь до конца дней “живет” в каждом из нас, здесь не обойтись, я хочу эту общеизвестную истину подкрепить кое-какими фактами.

В Москве живет Сельма Рубеновна Брахман. Она профессор, преподает в Высшем театральном училище им. Щепкина при Малом театре в Москве, автор множества книг и статей. Сельма Рубеновна – племянница Тэи Брахман.
Недавно я получил из Москвы письмо. Вот что пишет Сельма Брахман: “Когда Тэя уже состарилась, к ней неожиданно заявилась дочь Марка Шагала, разыскавшая ее, вероятно, по поручению отца – уже всемирно известной знаменитости и миллионера. И Тэя (совершенно в своем духе) отдала пачку писем к ней Марка Шагала – просто так, не понимая материальной ценности этой реликвии. В ответ дочь Шагала прислала ей из Парижа черную кашемировую шаль и книгу о Шагале, выпущенную ее зятем…”.

Дочь Марка Шагала Ида дважды была в Советском Союзе: в 1959 и 1963 годах. Возможно, во время одного из ее приездов и состоялся визит к Тэе Брахман. Я не стану комментировать стиль автора письма. Вероятно, слово “заявилась” стало ответом на “щедрый” подарок, присланный из Парижа, – кашемировую шаль и книгу о художнике.

Конечно, Ида могла узнать о письмах, написанных до ее рождения (хотя не исключаю, что переписка продолжалась и после женитьбы Марка), только от отца. И если художник спустя более чем полвека решил забрать письма (а сделать это было нелегко, все-таки не по соседству жили!), значит были там строки, которые не предназначались для чужих глаз и аукционов “Sotbis” и могли как-то повлиять на идеальную картинку жизни Марка и Беллы.
Предположу, что эти письма и сейчас хранятся в архиве художника в Сен Поль де Вансе.

Как сложилась дальнейшая жизнь Тэи Брахман? Некоторые страницы ее биографии известны из исследований директора Дома-музея Марка Шагала в Витебске Людмилы Хмельницкой. Ей удалось найти документы, которые были опубликованы в “Бюллетене Музея Марка Шагала” № 2, 2000 (ноябрь).
“В активную общественную жизнь Тэя Брахман включилась в декабре 1918 года. В только что созданном в Витебске Пролетарском университете она начала читать лекции, была руководителем семинара и исполняла обязанности секретаря. Позднее она перешла на должность инструктора внешкольного подотдела Витгубнаробраза (извините, я и сам с трудом прочитал это слово –А.Ш.) и инструктора подотдела искусств по музейному строительству. Как отмечается в архивном документе, “в то же время она продолжала вести лекционную и преподавательскую работу в вечерних школах для взрослых, в музыкальных школах и кружках, читая курс по истории литературы и русской общественности и лекционный курс по устному русскому народному творчеству”.

Будучи с октября 1919 по декабрь 1920 года инструктором музейной секции при подотделе искусств, Тэя Брахман занималась “работой по инвентаризации и классификации коллекций Художественно-археологического Губмузея и музея Федоровича”.
…Интенсивная и разнообразная общественная деятельность Тэи Брахман в Витебске заканчивается в конце декабря 1920 г. с ее отъездом “в Москву в распоряжение Наркомпроса”.
В эти же годы, а конкретнее, в 1918 году, Марк Шагал назначается Уполномоченным по делам искусств в Витебске; в его подчинении находятся музеи, художественное образование и театр.
А в 1920 году Марк Шагал уезжает в Москву. Сначала он... Затем она...
Может быть, это только очередное хронологическое совпадение в биографиях Марка и Тэи, но как на него не обратить внимание.
В Москве Тэя пробыла недолго. Может, потому что и Марк там прожил недолго – всего два года. Художник уезжает сначала в Каунас, потом был Берлин, Париж. А Тэя снова приезжает в Петербург.
“К тридцати годам толпа ее поклонников рассеялась, но один пересидел всех, и она вышла за него замуж. Это был человек совсем иного круга, Григорий Захарович Гурвич, до революции скромный банковский служащий, который в годы нэпа развернулся в коммерсанта, – это строки из писем Сельмы Брахман. – Он имел огромную квартиру на Караванной улице, потом заселенную разными жильцами, в том числе семьей старшего брата Тэи – Бориса. Так что Тэя с дочкой Гильдой осталась в двух смежных комнатах. Григорий Захарович постоянно разъезжал по каким-то коммерческим делам, посылал жене дорогую инкрустированную мебель красного дерева и разные раритеты, а она часто сидела без куска хлеба”.

Дочка Тэи была больна туберкулезом брюшины. Да и внешне была далеко не привлекательной, страдала косоглазием. Тэя вообразила, что у девочки музыкальный талант. Возможно, маме не давали спокойно жить гены, и она считала, что в их семье все должны быть талантами, людьми творческими, одаренными от природы. Но, видимо, Бог распорядился по-другому. Тэя заставляла дочку сутки напролет сидеть за роялем. Она даже не ходила в общую школу. Но музыкальная карьера Гильды оказалась маминой фантазией. Так тянулось до самой войны. В 1941 году Тэя с дочкой были эвакуированы в Тюмень.

После снятия блокады семья вернулась в Ленинград. Им дали комнатку в коммуналке на Петроградской стороне. Тэя преподавала в какой-то пожарной части, Григорий Захарович болел и вскоре умер. Гильда с трудом устроилась лаборанткой в какую-то больничную лабораторию. Семья нищенствовала, но Тэя по-прежнему витала в облаках и ни на что не жаловалась.
После смерти матери Гильда продала книгу о Марке Шагале. Помните, ту самую, что прислали из Парижа в благодарность за пачку писем, в которых Шагал писал Тэе о своих чувствах. И на вырученные деньги купила себе зимнее пальто, которого у нее не было.
Гильда мужественно держалась, честно работала, ее уважали сослуживцы.
…На похоронах Гильды было много народа и много цветов.
…Скудные остатки скарба семьи Брахман-Гурвич разобрали соседи по коммуналке.
Вот такой грустный финал у этой истории...

 

Аркадий Шульман

В публикации использованы рисунки Марка Шагала

ЖУРНАЛ "МИШПОХА" №14 2004год

1

 

Мерет Мейер

Мерет Мейер – внучка Марка Шагала. Живет в столице Швейцарской Конфедерации -Берне.
Эта статья является первой публикацией «Биографии Марка Шагала» на русском языке.
Подготовка текста к печати выполнена сотрудниками музея Марка Шагала в Витебске.
В будущем планируется издание этой статьи в виде отдельной книги с текстовыми и иллюстративными дополнениями. Будем благодарны всем, кто может оказать помощь в осуществлении этого издания.

 

Мемуары

---

 

1887-1910
Марк Шагал родился в Витебске – маленьком белорусском городе, расположенном в месте слияния рек Витьбы и Двины, 7 июля 1887 года в еврейской семье. В этом городе, как и во многих других белорусских городах, жители еврейского происхождения имели право гражданства лишь при условии контроля над их профессиональной деятельностью. Родной дом Шагала находился в одном из городских предместий. Через несколько лет отец приобретает для семьи (Марк – старший из девяти детей) скромный кирпичный дом и еще три небольших деревянных на его заднем дворе на правом берегу Двины недалеко от вокзала и деревянной Ильинской церкви XVII века.
В течение семи или восьми лет Шагал посещает хедер (начальную еврейскую школу). Прежде чем продолжить свою учебу в официальной школе, где обучение ведется на русском языке, он берет уроки пения и игры на скрипке и даже помогает кантору в синагоге.

В 1906 году, после окончания школы, Шагал поступает в школу Иегуды Пэна – художника жанровых сцен и портретов в манере Салонов 1900-х годов. Молодой художник успешно усваивает свой первый урок реализма, однако его кисть неуклонно становится более свободной, а выбор цвета – более дерзким. В течение короткого периода (двух месяцев) Шагал без особой радости проходит обучение ремеслу ретушера у фотографа Мещанинова. Глубокая дружба связывает его с Виктором Меклером, выходцем из зажиточной еврейской семьи, одним из учеников Пэна.

Зимой 1906-1907 года они вместе уезжают в Санкт-Петербург, где жизнь оказывается крайне трудной, а жилье по доступным ценам – нищенски убогим. Чтобы получить разрешение на постоянное жительство в Петербурге, евреи обязаны были иметь вид на жительство, предоставляемый исключительно академикам, их прислуге, ремесленникам и агентам коммерсантов из провинции. Поэтому отцу Шагала пришлось договориться на первое время с одним торговцем. По рекомендации Пэна Шагал снова получает работу ретушера у фотографа Жаффа. Затем для того, чтобы его вид на жительство был продлен, он пытается рисовать вывески, но эта его затея не имеет успеха. В конце концов, меценат и адвокат Гольдберг берет Шагала под свою опеку, будто бы нанимая его в качестве прислуги. Это позволяет Шагалу заняться поисками художественной школы. Он приходит в школу, основанную Императорским обществом поощрения художеств и руководимую художником Николаем Рерихом, который предоставляет своим ученикам полную художественную свободу.

Работы молодого художника в школе замечены и вознаграждаются небольшой стипендией. Рерих даже добивается для него отсрочки призыва в армию, а позднее – освобождения от военной службы. В июле 1908 года критика со стороны других преподавателей вызывает внезапный уход Шагала из школы. В течение нескольких месяцев он работает в частной школе Зайденберга, художника жанровых сцен из русской истории, испытавшего на себе влияние Репина. Шагал, чья эволюция как художника отмечена академическим преподаванием в школе, менее либеральной, чем школа Императорского общества, создает натуралистические произведения, однако в его пейзажах и даже в изображениях интерьеров – необыкновенно светлых – сказывается восхищение Левитаном.Молодой художник знакомится со многими коллекционерами и меценатами, такими, например, как депутат Государственной Думы Макс Винавер, его зять Леопольд Зев, критик Сиркин и писатель Познер. Все они являются редакторами либерального еврейского журнала “Восход” и оказывают Шагалу всяческую поддержку.

С рекомендацией Зева Шагал приходит к Льву Баксту, преподавателю школы Званцевой, известной своими либеральными традициями и открытой современным художественным течениям. Так открывается новая глава в жизни молодого художника, который сталкивается с очень разными тенденциями, такими, например, как литературный символизм и декоративные течения “Art nouveau”. Бакст проповедует новое определение палитры, согласно которому цвет является полноправным элементом композиции.

В течение двух летних визитов в семью Гольдберг в Нарву на Финском заливе Шагал исследует новую тематику, подсказанную творчеством Гогена, которое произвело на него глубокое впечатление – так же, как оно повлияло на все искусство начала ХХ века. Тея Брахман, подруга из Витебска, учившаяся в Санкт-Петербурге, соглашается позировать художнику для ню и композиций с влюбленными.

Шагал регулярно прерывает свою работу в Санкт-Петербурге более или менее продолжительными визитами в Витебск. Осенью 1909 года Тея знакомит Шагала со своей подругой Беллой Розенфельд, младшей дочерью богатого ювелира, которая учится в Москве: “Это было так, как будто бы она знала меня уже давно, как будто бы она знала все о моем детстве, о моем настоящем, о моем будущем, как если бы она наблюдала за мной (...) Я почувствовал, что моя жена – это она (...) Я вошел в новый дом, и с ним неразлучен” ⁽¹⁾. Шагал пишет Беллу в черных перчатках. Пришедшая к нему любовь отражается в совершенно особенном сиянии, исходящем из его картин. Его уверенность как художника питается той страстью к итальянской и голландской живописи XVII века, а также театру, которую разделяет с ним Белла.

В конце 1909 и первой половине 1910 годов Шагал создает несколько композиций, глубина которых принадлежит другому измерению. Действительно, в это время молодой художник регулярно посещает музеи Санкт-Петербурга, где испытывает особенное восхищение перед иконами, особенно иконами Рублева. Шагал живет между Витебском и Санкт-Петербургом, продолжает посещать уроки Бакста и готовит работы для экспонирования в Салонах (впоследствии отмененных). Первым мероприятием, организованным сторонниками “Art nouveau”, стала выставка учеников школы Званцевой в помещении журнала “Аполлон”. Избегая лишней шумихи, ее проводят с 20 апреля по 9 мая 1910 года вне художественного салона. Однако выставка, на которой Шагал выставляет 2 полотна, среди которых работа “Смерть”, вызывает скандал из-за критики Репина, направленной против новых художественных веяний.
Бакст уезжает из Петербурга в Париж, чтобы полностью посвятить себя работе с Дягилевым. Шагал также предчувствует необходимость уехать и предлагает себя Баксту в качестве декоратора – впрочем, безрезультатно. И лишь благодаря стипендии, предоставленной Винавером, Шагал получает возможность уехать во французскую столицу.

1910 – 1911
В августе 1910 года художник впервые выезжает за границу, увозя с собой все живописные полотна и рисунки, выполненные им к тому времени. Сначала он занимает мастерскую художника Эренбурга в тупике Мэн возле вокзала Монпарнас. В целях экономии он скупает старые картины, поверх которых пишет собственные, например, “Мастерскую” (с “Невестой в черных перчатках” на заднем плане). Шагал посещает две академии: La Palette, где преподают Ле Фоконье и Дюнуайе де Сегонзак, и La Grande Chaumiиre, где он рисует обнаженную натуру. Шагал посещает галереи, салоны и музеи, часто – Лувр, где самое сильное впечатление на него производят работы Мане, Делакруа, Жерико, Милле, Рембрандта, Ленена, Фуке, Шардена, Ватто и Юселло. У Дюран-Рюэля он открывает для себя Ренуара и импрессионистов, а у Бернхайма Младшего – Ван Гога, Гогена и Матисса. Однако художник пока не решается зайти к Воллару.
На Осеннем салоне он проникается любовью к французской живописи, к “этой революции взгляда, этому коловращению красок” ⁽²⁾. Свет Парижа и интенсивность красок очаровывают молодого художника и дают ему импульс претворить свои впечатления в новый художественный язык, о чем свидетельствует холст “Отец”. Фовистским духом пронизаны также некоторые из редких парижских пейзажей. Параллельно художник пишет большое количество гуашей на русские темы, которые позволяют предвидеть создание лучших, более структурированных и ритмичных композиций.

В конце 1910 года Шагал знакомится на Монпарнасе с четой Делоне, встречается с Гляйзесом, де Лафреснеем, Леже, Метцингером, Маркуссисом, Лотом и Дюнуайе де Сегонзаком, а также, посещая многочисленные кружки, участвует в спорах о кубизме и футуризме. Среди первых больших композиций появляется “Свадьба” (или “Свадебное веселье”), которая соединяет “два наиболее важных элемента “Art nouveau”: прозрачную форму кубистов и прозрачный цвет Делоне” ⁽³⁾, становясь в то же время “психической прозрачностью” ⁽⁴⁾, которая отныне является целью поисков Шагала (см. его натюрморты, в частности, “Кубистический натюрморт”). По словам Андре Бретона, в парижский период творчества Шагала проявляется “тотальный лирический взрыв” ⁽⁵⁾ – уникальный для того времени живописный метод. В это время наиболее значительные для шагаловского творчества животные, такие, как корова, бык и козел, появляются на его полотнах вместе с человеком и либо противопоставляются ему, либо находятся в гармонии с ним (“Я и деревня”, “Моей невесте посвящается”). Человеческая жизнь и ее эволюция, противостоящие всякому распаду, отражены в персонажах, головы которых отделены от туловища или перевернуты.

1911 – 1912
Зимой 1911-1912 или весной 1912 года Шагал обосновывается до самого 1914 года, когда заканчивается его пребывание в Париже, в доме №2 в Данцигском проезде в одной из мастерских “Улья”. В этом доме насчитывалось около 140 мастерских, в которых обосновались художники (в том числе Лоранс, Архипенко, Леже, Модильяни, Коган, Сутин), скульпторы, поэтыи актеры. Шагала связывает большая дружба с поэтом Блезом Сандраром. В таком окружении молодой художник творит, часто на простых кусках материи, свои шедевры, выявляющие его интерес к геометричности, один из которых Сандрар назовет “России, ослам и другим” или “Русская деревня с луны”. Дружба с такими поэтами, как Макс Жакоб, Андре Сальмон, играет очень важную роль в жизни Шагала, а Гийом Аполлинер оказывает художнику исключительно ценную поддержку, посвящая ему стихотворение “Родзож”, по словам Бретона, “самое свободное стихотворение века” ⁽⁶⁾, привлекая, таким образом, к его творчеству внимание Герхарта Вальдена. В своей мастерской Шагал принимает мецената из Санкт-Петербурга Макса Винавера, а также художника Льва Бакста и русского журналиста Анатолия Луначарского – все они удовлетворены его успехами.

1912
В Салоне Независимых Шагал выставляет три полотна: “Саул”, “Моей невесте посвящается” и “России, ослам и другим”. В композиции “Аполлинеру посвящается” дуальность бытия сталкивается с необходимой пластической цельностью произведения. В это время Шагал пишет несколько портретов своих близких и людей, которыми восхищается, – например, портрет поэта Мазина, а также автопортреты. Благодаря рекомендациям Делоне, скульптора Когана и Лефоконье, Шагал участвует в Осеннем салоне с тремя работами, в том числе с монументальной “Голгофой”.

1913-1914
В воспоминаниях Шагала о России всплывают иудейские мотивы и персонажи – в их хасидской версии, которые занимают отныне практически всю поверхность холста. Во время последнего парижского периода внутреннее видение Парижа и его внешнее отображение у художника становятся нераздельными. Шагал выставляется еще два раза в Салоне Независимых: в 1913 году экспонирует “Рождение” (1911) и “Адама и Еву”; в 1914 году – “Скрипача”, “Материнство” и “Автопортрет с семью пальцами”, переданные с частью салонной выставки в Амстердам и купленные коллекционером Реньо. Будучи приглашенным с тремя полотнами (“Моей невесте посвящается”, “Голгофа” и “России, ослам и другим”) к участию в выставке, организованной в рамках немецкого Осеннего салона крупным торговцем и покровителем искусств Герхартом Вальденом, Шагал отправляется в Берлин, увозя с собой все работы, написанные в Париже.
В апреле 1914 года Герхарт Вальден выставляет значительную часть его работ в своей галерее “Der Sturm” и организовывает в июне-июле первую персональную выставку художника, где представляются 40 его картин и 160 работ на бумаге. 15 июня, открыв выставку, Шагал садится в поезд, чтобы нанести краткий визит в Витебск, но внезапное объявление войны разбивает всякую надежду возвратиться в Париж.

1914-1915
После парижских лет интенсивного художественного творчества Шагал вновь очутился в тусклой действительности своего родного города, который, тем не менее, он открывает для себя заново. Наряду с многочисленными изображениями своего окружения, семьи, людей и пейзажей детства, впечатляющие портреты стариков-евреев продолжают – по своей композиции – серию парижских полотен. В дальнейшем в работах будет часто появляться лицо самого художника. Сейчас Шагал выражает себя в рисунке, где “белые и черные участки еще более плотные, более насыщенные, чем его живопись” ⁽⁷⁾. Эти графические работы особенно ценятся в России.
В марте 1915 года Шагал по рекомендации Тугендхольда приглашается к участию с 25 работами в выставке “1915 год” в художественном салоне Михайловой в Москве.
Самым значительным событием для Шагала становится его встреча после долгой разлуки с Беллой Розенфельд; их связь порождает необыкновенно нежную серию “Влюбленные”. После свадьбы 15 июля 1915 года они надолго, до сентября, уезжают в деревню, что служит импульсом к созданию лирических пейзажей (“Лежащий поэт”, 1915). художник предпринимает для того, чтобы возвратиться в Париж, терпят неудачу. Брат Беллы Яков Розенфельд, выдающийся экономист, помогает молодым супругам, предоставляя Шагалу место ответственного за обзор прессы в своем комитете военной экономики.
В литературных кругах художник встречает искусствоведа Сиркина и некоторых величайших русских поэтов того времени: Александра Блока, Сергея Есенина, Владимира Маяковского и Бориса Пастернака. У коллекционера Кагана-Шабшая он знакомится с доктором Эльяшевым – врачом и писателем, а также Демьяном Бедным, баснописцем и другом Ленина, который поможет ему выехать из России в 1922 году.

1916-1917
Во время своего пребывания в Петрограде Шагал неоднократно выставляется в галерее Добычиной: в апреле – 63 работы, написанные в Витебске, в ноябре – 4 живописных полотна и 69 рисунков. Привыкание к русскому обществу оказывается очень сложным. Шаги, которые Одновременно он участвует в выставке “Бубнового валета” с 45 картинами, а в 1917 году – с 14 полотнами и 30 рисунками в выставке “Картины и скульптуры еврейских художников”. Значительное количество работ приобретается знаменитыми коллекционерами: Каганом-Шабшаем, Высоцким и Морозовым. В это время искусствоведы считают Шагала одним из крупнейших художников своего времени. 18 мая 1916 года рождается дочь Ида.
Впервые Шагал выполняет несколько небольших рисунков тушью, иллюстрирующих два литературных произведения на идиш: новеллу Переца “Волшебник” и два стихотворных рассказа Нистера (“С петухом” и “С козочкой”). “Перо Шагала стало лаконичным и прозрачным (...) Шагал завоевал сферу иллюстрации”, – писал Абрам Эфрос ⁽⁸⁾.

Накануне революции усилия, направленные на создание нового еврейского искусства, частью которых были иллюстрированные издания, интенсифицируются. Еврейские художники активно выставляются, а коллекционер Каган-Шабшай намечает даже строительство еврейского музея, для которого он приобретает значительные полотна Шагала. Молодой художник на несколько недель возвращается в Витебск, где пишет пейзажи. Октябрьская революция приносит Шагалу двойную свободу: он становится, наконец, полноправным гражданином, а его дружба с наркомом просвещения Анатолием Луначарским приобретает необычайную ценность для него, как художника авангарда. Ставится вопрос о создании наркомата по делам культуры под руководством Маяковского в области поэзии, Мейерхольда в области театра и Шагала в области изобразительного искусства. Неодобрение Беллой этого проекта заставляет Шагала возвратиться в Витебск, более тихий город, к родителям, где художник пишет композиции с Беллой и Идой в их новом окружении.

1917-1918
Во время первой революционной зимы Шагал воспевает свое супружество в больших композициях. В 1918 году выходит в свет первая монография о художнике, написанная Абрамом Эфросом и Яковом Тугендхольдом.
В августе 1918 года Луначарский дает свое согласие на осуществление предложенного Шагалом проекта организации школы изобразительного искусства в Витебске. Шагал назначается комиссаром – у него есть право и обязанность “организовывать художественные школы, музеи, выставки, лекции и другие художественные мероприятия в городе Витебске и Витебской губернии” ⁽⁹⁾.

Шагал устраивает большую выставку работ витебских художников, участвовать в которой приглашает своего бывшего учителя Иегуду Пэна, Виктора Меклера и др. По случаю первой годовщины революции он объединяет всех художников, чтобы украсить город. Вывешиваются сотни траспарантов, украшаются витрины и трамваи, строится 7 триумфальных арок, а все улицы увешиваются гирляндами и флагами с целью выпустить искусство на улицу. Все это делается в порыве энтузиазма, едва сдерживаемом критикой обывателей. Шагал полностью посвящает себя созданию народной школы искусств, проблемам преподавания рисования в школе, а также организации общей мастерской и музея.
Город предоставляет один из бывших частных особняков в распоряжение школы и музея, коллекция которого пополняется чрезвычайно медленно и только летом 1919 года получает серию картин из официального музейного фонда.

1919
Основной заботой Шагала остается школа, для которой он хочет пригласить “людей из столицы в провинцию!” ⁽¹⁰⁾. Ему удается убедить Мстислава Добужинского, своего бывшего учителя в школе Званцевой, художника Ивана Пуни и его жену Ксению Богуславскую приехать преподавать в Витебск. Школа изобразительных искусств, в дальнейшем академия, торжественно открывается 28 января. В первые месяцы ее существования создание общих мастерских, объединяющих 600 учеников, сопровождают собрания и лекции, организованные Александром Роммом. Шагал делает все возможное, чтобы получить субсидии для школы. Он руководит одной из мастерских живописи, поручив руководство другими живописными мастерскими Вере Ермолаевой и Иегуде Пэну, мастерской графики и архитектуры – Лазарю Лисицкому, прикладного искусства – С.Козлинской, двумя мастерскими скульптуры – Давиду Якерсону и Лисдоху, а подготовительный курс – Нине Коган. Лисицкий настаивает на том, чтобы Малевич, который вскоре не замедлит стать окрытым врагом Шагала, был принят в академию. Шагал открыто противостоит догматизму супрематизма, завладевающему его академией. В конце концов, он вынужден уволиться и уехать в Москву. По просьбе своих сторонников он все же возвращается на несколько месяцев, в течение которых организуется большая независимая выставка, на которой экспонируются произведения Ромма, Малевича, Лисицкого, Кандинского, а также Шагала, Пэна и других художников-витеблян.
Шагал занимает почетное место на первой официальной выставке революционного искусства во Дворце искусств в Петрограде. По этому случаю государство приобретает 12 его работ и 2 – музеи Тулы и Смоленска. В живописных работах этого периода художник прибегает к геометрической форме для придания ритма своей конструкции, ставшей более свободной и легкой (“Кубистический пейзаж”).

1920-1921
Шагал окончательно покидает Витебск и обосновывается в Москве, где создает свои основные работы для театра. Еще до революции в Санкт-Петербурге режиссер Николай Евреинов, друг Всеволода Мейерхольда, заказывает ему декорации для спектакля “Умереть довольным”, которые Шагал делает, беря за основу расширенную версию “Саула” 1911 года. За ними следуют макеты для “Игроков” и “Свадьбы” Н.В.Гоголя в 1919 году для экспериментального театра Эрмитажа, а несколько месяцев спустя – декорации и костюмы к гоголевскому “Ревизору” для Театра революционной сатиры. История молодого русского театра начинается с “театра стиля” Мейерхольда, где с 1905 года определяющая роль декораций противопоставляется “натурализму” Станиславского.
После того, как макеты для пьесы Д.Синга “Удалой молодец – гордость Запада” не принимаются, встреча Шагала с Алексеем Грановским, директором Камерного еврейского театра в Москве, позволяет художнику начать активную работу для сцены и сделать декорации для трех небольших пьес Шолом-Алейхема: “Агенты”, “Ложь” и “Мазелтов”. Первый актер труппы Михоэлс дает новое направление стилю спектаклей. “Ах, если бы у вас не было такого взгляда, какую маску я бы для вас изобрел!” – сказал Шагал Михоэлсу.

Шагал работает для Камерного театра, когда Евгений Вахтангов, ученик Станиславского и директор театра Габима, приглашает его к сотрудничеству в работе над постановкой “Диббука” С.Ан-ского. Но расхождения в концепциях внезапно прекращают это сотрудничество. Шагал посвящает себя созданию живописных панно, предназначенных для маленького зала Еврейского театра, насчитывающего 90 мест и получившего название “Шагаловская шкатулка”. Впоследствии они будут перевезены в более просторный зал на Малой Бронной улице. Эти работы становятся своего рода подтверждением духовных сил и, вместе с тем, своеобразным театром мира. Летом 1912 года они выставляются в девяти частях: “Введение в еврейский театр”, “Музыка”, “Танец”, “Театр”, “Литература”, “Свадебный стол”, “Любовь на сцене”, плафон и сценический занавес.

Материальное положение художников авангарда, занимающих незначительные посты, внезапно ухудшается, тем более, что “враги” Шагала, Кандинского, Малевича и Родченко входят в состав комиссии, действующей в рамках новой экономической политики, и проявляют себя все более и более реакционно. Шагалу предлагается новое место работы – преподаватель рисования в школах для сирот войны “Малаховка” и “III Интернационал” в Подмосковье в течение почти всего 1921 года.
Более независимый и оригинальный, живописный стиль этого последнего русского периода в творчестве Шагала объясняется, несомненно, атмосферой разочарования, которая царит в Малаховке, где художник работает в окружении интеллектуалов, таких, как композитор “Диббука” Энжель, писатели Добрушин, Нистер и Хогштайн, а также Маркиш и Фефер.

1922-1923
В апреле 1922 года об отъезде Марка Шагала объявляется в прессе. В это время он опять живет в Москве. Из-за падения Беллы на одной из театральных репетиций Шагал летом 1922 года вынужден уехать из России один. Белла с дочерью Идой приедут к нему в Берлин через несколько месяцев. Луначарский достает для художника паспорт, коллекционер Каган-Шабшай предоставляет средства на путешествие, а поэт Юргис Балтрушайтис, полномочный представитель Литвы в Москве, дает разрешение на провоз его работ с дипломатической почтой в Каунас. К приезду Шагала Клуб писателей за короткий срок организовывает в своем помещении выставку 65 его работ.

Шагал приступает к написанию “Моей жизни”. После недолгого пребывания в Каунасе художник, захватив все свои работы, уезжает в Берлин, где прежде всего пытается вернуть картины, оставленные некогда в этом городе. После 1914 года Герхарт Вальден продал часть из них коллекционерам, в частности, 6 картин и многочисленные гуаши – своей жене Нелл Вальден. За это время инфляция значительно уменьшает сумму, полученную от продажи и отданную на хранение адвокату на время отсутствия художника. Шагал подает жалобу на Вальдена – хотя бы для того, чтобы узнать имена покупателей. Лишь в 1926 году будет найден компромисс, и Герхарт Вальден согласится вернуть 3 работы маслом (“России, ослам и другим”, “Я и деревня”, “Поэт”) и 10 гуашей.

Белла и Ида приезжают к Шагалу в Берлин, где семья занимает поочередно четыре квартиры, не имея в своем распоряжении с лета 1922 до осени 1923 года ни одной настоящей мастерской. Этот период отмечен краткими поездками в Шварцвальд и Бад Бланкенбург в Тюрингии.
Издатель Поль Кассирер задумывает осуществление иллюстрированного издания “Моей жизни”. В связи с этим Шагал гравирует 20 медных досок в мастерской Иосифа Будко, пока Герман Штрук не передает ему все материалы, необходимые для выполнения гравюры, после чего художник выполняет еще 20 досок. При переводе книги на немецкий язык Вальтер Файльхенфельд, директор галереи “Kassirer”, сталкивается с трудностями, связанными с передачей поэтического языка книги. Издается лишь портфолио “Моей жизни” с 20 гравюрами (первое издание книги выйдет в свет только в 1931 году на французском языке в переводе Беллы Шагал).
“После войны Берлин превратился в нечто вроде караван-сарая, где встречались те, кто ехал из Москвы на Запад и с Запада в Москву” ⁽¹²⁾. Среди лучших берлинских друзей Шагала – доктор Эльяшев, Павел Бархан, Моисей Коган, писатель Бялик и Фрида Рубинер (переводчица монографии Эфроса и Тугендхольда), художники Георг Грож, Карл Хофер, Янкель Адлер, Давид Штеренберг и его жена Надежда, Людвиг Майднер и Александр Архипенко. В феврале 1923 года галерея “Van Diemen” организует выставку, объединяющую 164 работы 1914-1922 годов. Хотя Шагал приобретает в Берлине некоторую известность, ему не нравится этот город, и он думает лишь о том, как бы вернуться в Париж.

1923-1925
Шагал получает из Парижа письмо от Блеза Сандрара, в котором тот сообщает о желании маршана и издателя Амбруаза Воллара заказать ему книжные иллюстрации. В августе 1923 года Шагал ходатайствует о получении французской визы. 1 сентября семья приезжает в Париж, где проводит несколько месяцев в сырой комнате больничной гостиницы в предместье Сен-Жак.
Сразу же после своего приезда Шагал встречается с Амбруазом Волларом. Сначала тот предлагает ему иллюстрировать книгу графини де Сегюр. Однако издатель без колебаний принимает предложение художника проиллюстрировать “Мертвые души” Н.В.Гоголя 107 досками, которые будут награвированы в 1923-1925 годах и в которых Шагал проявит себя как настоящий иллюстратор. В начале 1924 года Эжен Зак предоставляет семье Шагала свою мастерскую в доме №110 на Орлеанской авеню, где он и работает до конца 1925 года.

Шагал сразу же принимается писать, но ему необходимы его старые работы, большинство из которых находится в Германии, некоторые – в России. Те работы маленького формата, которые были оставлены им в “Улье”, исчезли. Чтобы обрести свое прошлое, в 1923-1926 годах художник делает авторские копии (“Еврей в черно-белом” и “День рождения”), варианты (“Введение в еврейский театр”, “Цирк” и “Арлекины”), а также новые версии работ юношеских лет (“Двойной портрет” и “Белла с гвоздикой”) со смягченной композицией, с более свободной формой и сияющими красками, празднуя таким образом свою встречу с Парижем после долгой разлуки. Шагал находит здесь своих старых друзей и бывших учителей и меценатов, таких, как Лев Бакст, Андрей Левинсон и Макс Винавер. Заводит и новые знакомства – с Гюставом Кокийо, Жанной Бюхер, Жаком Ген, Флораном Фельс, Иваном и Клер Голль, а также Маркусси.

После публикации “Первого манифеста сюрреализма” Бретона сюрреализм вступает в эпоху своего расцвета, а его сторонники Маркс Эрнст, Поль и Гала Элюар приглашают Шагала примкнуть к ним. Тот отказывается, так как он далек от этого движения, основанного на автоматизме и умении прислушиваться к бессознательному.
Около 50 произведений Шагала выставляются в галерее “Le Centaure” в Брюсселе.
В конце 1924 года в парижской галерее “Barbazanges-Hodebert” организуется выставка, на которой были представлены 122 работы художника.
“Мне хочется искусства из земли, а не только из головы” ⁽¹³⁾. Это заявление свидетельствует о непреодолимом влечении Шагала к природе, свету и пейзажам Франции, которое особенно сильно проявляется во время его частых визитов на Лиль-Адан на Уазе, куда приезжают на выходные и супруги Делоне, в Ольту, в Нормандию и на остров Бреа в Бретани. Бельгийский критик Флоран Фельс знакомит Шагала с районом между Сеной и Уазой, а точнее, с маленькой деревушкой Мон-Шове, куда семья Шагалов наведывается несколько раз в течение 1925 года. Это место вдохновляет художника на создание многочисленных пасторальных композиций и заново открывает для него тему цветов.
Выставки работ Шагала организуются в “Kunstverein” в Кельне и в галерее Эрнста Арнольда в Дрездене.
В декабре 1925 года Шагалы выезжают из квартиры на Орлеанской авеню и обосновываются в доме в Булонь-сюр-Сен.

1926-1927
В начале 1926 года около сотни произведений Шагала выставляются на его первой выставке в Соединенных Штатах Америки, организованной галереей “Reinhardt” в Нью-Йорке. В 1926 году Шагал проводит бoльшую часть времени в деревне, а именно, в Мурийоне близ Тулона – маленькой рыбацкой деревушке на Средиземноморском побережье недалеко от резиденции Жоржа и Маргариты Дютюи-Матисс в Фор-Сен-Луи.
Художник впервые едет в Ниццу, где оказывается плененным светом и растительностью Средиземноморья.
В течение нескольких месяцев семья Шагалов живет в Оверни в Шамбон-сюр-Лак, в доме на деревенской площади с видом на церковь. Там по просьбе Амбруаза Воллара Шагал пишет около 30 гуашей для досок, иллюстрирующих “Басни” Лафонтена, которые позднее будут выгравированы на меди.
30 шагаловских работ выставляются в галерее Кати Гранофф в Париже.
Шагал делает 5 гравюр к роману своего друга Марселя Арлана “Материнство”, иллюстрирует “Семь смертных грехов” Жана Жиродy, тексты Поля Морана, Пьера Мак-Орлана, Андре Сальмона, Макса Жакоба, Жана де Лакретеля, Жозефа Кесселя (15 гравюр), а также делает иллюстрации к “Провинциальной сюите” Гюстава Кокийо, используя для этого рисунки, выполненные в манере, разработанной в Шамбоне.
В начале 1926 года галерея Кати Гранофф экспонирует “Работы лета 1926 года”.
В то время, когда Шагал работает над “Баснями”, Воллар мечтает о другом проекте – иллюстрациях на тему цирка. Вместе они проводят много вечеров в Зимнем цирке. В 1927 году Шагал пишет 19 гуашей под названием “Цирк Воллара”. Воллар вводит Шагала в круг Руо, Боннара, Вламинка и Майоля. Художник сближается с Зервосом (который знакомит его с Пикассо), Териадом, Гаргалло, Пьером Шарро и бельгийскими друзьями.

Переписка и контакты с русскими друзьями не прерываются, а некоторые члены семьи Шагалов даже приезжают в Западную Европу.
Во время турне труппы Грановского и ее выступлений в театре Порт-Сен-Мартэн Шагал и Белла проводят там все вечера, дают приемы для друзей-актеров – связь с Михоэлсом остается особенно тесной.
Шагал передает в дар Третьяковской галерее в Москве 96 офортов к “Мертвым душам”.
Контракт с Бернхаймом Младшим обеспечивает художнику средства к существованию. Шагал основывает ассоциацию художников-граверов.
С мая по сентябрь 1927 года Шагалы живут в Оверни в Шатель-Гюйон, где Белла и Ида проходят курс лечения. Здесь Шагал встречается с Хаимом Сутиным. Некоторое время семейство живет также около Сен-Жан-де-Люц в окрестностях Биаррицы.

В ноябре Шагал предпринимает шестидневное путешествие на машине с Робером Делоне через Монтобан и Альби. В Лимy они наносят визит любителю искусства Жану Жирy и писателю Жозефу Дельтею. Затем продолжают путешествие в направлении Коллиура и Баньюльс-сюр-Мэр и останавливаются у Майоля.

В конце года Шагал открывает для себя новые пейзажи в Савойе: сначала в Шамониксе, а затем в соседних деревнях Ушu и Бассоны, где вид церквей в снежных футлярах служит толчком для создания нескольких полотен, навевающих воспоминания о России.

1928 – 1929
Зимой 1927-1928 годов появляются новые работы о цирке, часть которых является продолжением цикла “Цирк Воллара”. Шагал по-прежнему работает над черно-белыми гравюрами “Басен” Лафонтена, сначала у Луи Фора. Последний пускает в печать “Мертвые души”, но возникшие трудности мешают ему закончить их публикацию. Вся серия будет заново напечатана у Мориса Потена.
Галерея “Le Portique” в Париже устраивает выставку иллюстраций к “Мертвым душам”, а также презентацию монографии Андре Сальмона “Шагал”.

Летом 1928 года Шагал один уезжает в Серэ, маленький городок в Пиренеях, который уже привлек в 1911 и 1913 годах Пикассо и Брака. В Мас Ллорэ он работает над гравюрами к “Басням” и натюрмортами. В композициях с влюбленными, животными и цветами царствует поэтическая атмосфера, проникнутая дружбой, связывающей его с поэтами Сюпервьелем, Элюаром и Рене Швобом. Последний знакомит Шагала с философом Жаком Маритеном и его женой Раисой. Каждое воскресенье в Медоне в доме у Маритенов собирается кружок художников и писателей, в который на протяжении десяти последующих лет будут входить и Шагалы. Андре Сальмону поручается перевод на французский язык “Моей жизни”. Слишком “западный”, по мнению Шагала, этот перевод будет пересмотрен Беллой, которая с помощью Людмилы Госсель и Жана Полана выверит каждую фразу.

Галерея “Epoque” в Брюсселе выставляет серию гуашей художника. Осенью Шагал снова живет в Серэ, на этот раз с Беллой.
В конце 1929 года художник переезжает на купленную им в Париже виллу Монморанси, д.15 на улице Сикомор близ Отейльских Ворот, где пишет многочисленные маленькие композиции с влюбленными, ню, сцены цирка и деревни, излучающие интенсивный свет.
Семья проводит часть зимы в Савойских Альпах, а именно, в отеле “Золотое солнце” в Межеве. Биржевой крах на Уолл-Стрит вынуждает Бернхайма Младшего расторгнуть контракт с Шагалом. И только работа с Волларом обеспечивает ему теперь скромный доход.

1930
“Басни” Лафонтена выставляются в Париже галереей Бернхайма Младшего, в Брюсселе – галереей “Le Centaure”, в Берлине – галереей “Flechtheim”, куда Шагал едет на торжественное открытие. Художник и его семья до лета живут в Нель-ла-Валлe близ Лиль-Адана. По совету Делоне, Шагал покупает там участок земли, где пишет гуаши.
Летом и осенью семья Шагалов проводит несколько недель на средиземноморском побережье и в Пейра-Кава в Приморских Альпах. Здесь художник создает многочисленные вариации на тему окна: “Шагал не спускается в свой пейзаж, он смотрит на него издали, как будто околдованный, с открытыми глазами видит сон о любви” ⁽¹⁴⁾.
Основной труд этого периода, несомненно, – выполненные по заказу Воллара иллюстрации к Библии, дух и поэзия которой живут в Шагале с самого детства (“Я не видел Библию, она мне приснилась”). Эта работа подвигает его на то, чтобы посетить страну Книги – Палестину.
В галерее “Demotte” в Нью-Йорке организовывается выставка его работ маслом, гуашей и акварелей.
Шагал знакомится с Меиром Дизенгоффом, мэром и основателем Тель-Авива.

1931
С февраля по апрель по приглашению Дизенгоффа Шагал отправляется с Беллой и Идой в Палестину на праздник Пурим. Он присутствует на закладке первого камня Палестинского музея, находящегося в Иерусалиме, посещает Хайфу, Тель-Авив и Иерусалим. Еще раньше маршрут путешествия привел его вместе с поэтами Хаимом Бяликом и Эдмоном Флегом в Александрию, в Каир и к подножию пирамид. Художник, потрясенный пейзажами Палестины, работает в Тель-Авиве, пишет интерьеры синагог в Сафеде и пейзажи в Иерусалиме.

После возвращения в Париж Шагал выполняет офорты для Библии. Однако в течение долгих лет проект останется незавершенным. Со смертью Воллара в 1939 году только 66 из задуманных 105 досок награвированы. Работа будет возобновлена лишь в 1952 году, а труд издан заботами Териада в 1956 году. Прекрасный свет Палестины пронизывает также и другие произведения этого периода: композиции с цветами и сцены цирка.
“Моя жизнь” публикуется издательством “Stock” в Париже.
В галерее “Le Portique” выставляются 20 новых работ и несколько рисунков ранних лет, до сих пор нигде не экспонированных Марком Шагалом. В конце лета художник живет в долине Ла Мальсанны в Дофинe.

1932
Шагал соглашается сделать декорации и костюмы для трехчастного балета Брониславы Нижинской на музыку Бетховена (“Французская революция”, “Россия”, “Греция”). Балету не суждено было быть исполненным.
Около 55 произведений Шагала впервые выставляются в Голландии Ассоциацией нидерландских художников. Шагал открывает эту выставку вместе с Беллой и испытывает особое потрясение перед шедеврами голландских музеев, особенно перед полотнами Рембрандта.
В Будапеште проходит выставка рисунков Шагала.
Художник проводит осень со своими близкими в маленьком отеле на Кап Феррэ близ Бордо.

1933
Во время одной из “большевистско-культурных” выставок в “Kunsthalle” в Манхейме нацисты устраивают аутодафе работам Шагала.
Шагал не может получить французское гражданство. Исполнение им некогда обязанностей комиссара по делам искусств в Витебске становится официальной причиной, по которой ему отказано в получении гражданства. Он станет французским подданным лишь в 1937 году благодаря поддержке писателя Жана Полана.
Летом художник посещает Везлe.
В конце года он отправляется в Базель на торжественное открытие выставки, объединившей 172 работы в здешнем “Kunsthalle”. Политические события оказывают влияние на творчество Шагала.

1934-1938
Летом 1934 года Шагал и Белла путешествуют в компании нескольких художников и поэтов, в том числе Сюпервьеля и Мишо, в Тосса дель Мар на Коста Брава и затем посещают Барселону, Мадрид и Толедо, где на Шагала особое впечатление производит живопись Эль Греко.
Около 52 работ художника выставляются галереей “Dra Feigla” в Праге.
После первой выставки в Лондоне в галереях “Leicester” Шагал с Беллой отправляется в августе 1935 года в Польшу, чтобы принять участие, в качестве почетного гостя, в торжественном открытии Еврейского культурного центра в Вильно, который по этому поводу представляет выставку из 116 гравюр и офортов Шагала.

В 1936 году Шагал часто бывает в кафе “Флора” и встречается с Пикассо, который в это время работает над “Герникой”. Некоторые композиции Шагала также отражают страдания и бедствия своей эпохи. Тем не менее, в работах этих лет появляется большое разнообразие тем, связаных с несколькими посещениями Шагалом летом 1936 года французской Юры, а в зимние месяцы – Верхней Савойи в Вогезах.
В конце 1936 года Шагал переезжает в новую мастерскую в доме №4, вилла Эжен-Манюэль, около Трокадеро.
“New Art Circle” в Нью-Йорке устраивает монографическую выставку, посвященную творчеству Шагала.

С 34 работами художник участвует в выставке “Инстинктивные художники: рождение экспрессионизма” в галерее Beaux-Arts в Париже.
Атмосфера во Франции, которая с 1934 года все более и более политизируется, побуждает Шагала в 1937 году дать новое живописное воплощение теме революции (“Революция”).
Весной 1937 года Шагал живет в Виллар-Кольмаре в Альпах Верхнего Прованса, а также в окрестностях Авиньона, затем уезжает с Беллой в Италию. Он выполняет 15 офортов для Библии во Флоренции, где богатство Кватроченто и на нем испытывает мощь своего очарования. Путешествие продолжается в Венеции, где художник совершенствует свое знание произведений Беллини, Тициана и Тинторетто.
Летом 1937 года Шагал с четырьмя работами участвует в выставке “Истоки и развитие независимого интернационального искусства”, а с 17 работами – в выставке “Мастера независимого искусства 1895-1937 годов” в Малом дворце.
С установлением нацистского режима со стен музеев Германии снимаются все работы Шагала. Три его полотна – “Пурим”, “Оценщик” и “Зима” – экспонируются на выставке “Дегенеративное искусство”, организованной нацистами.

Во время прохождения Международной выставки в Трокадеро Шагалы часто обедают с друзьями. Глубокая дружба связывает Шагала с поэтом Рафаэлем Альберти и доктором Ишоком. Она вызывает у художника новый вкус к жизни, нашедший выражение в его возвращении в живописи к теме цирка.
В 1938 году Шагал проводит с Беллой несколько месяцев в Виллентруа в департаменте Индры и Луары. В Брюсселе во Дворце изобразительных искусств и в Нью-Йорке в галерее “Lilienfeld” организуются выставки его работ. Художник участвует с одной работой маслом в International Exhibition of Painting Carnegie Institute в Питсбурге, но не удостаивается никакой премии.

1939
Шагал возвращается в Виллентруа, где, как ему совершенно напрасно кажется, ему угрожает какой-то крестьянин. Незадолго до объявления войны он переезжает в Сен-Дье-на-Луаре, куда вместе с Идой они перевозят на такси все работы из его парижской мастерской.
Работа “Жених и невеста” получает третью премию Carnegie Institute в Питсбурге.

1940
В январе для выставки, организованной Ивонной Зервос по случаю открытия галереи “Май”, художник и его дочь Ида привозят в Париж работы маслом и гуаши. В одном из последних залов под названием “Композиция” выставлено – как манифест против войны – полотно “Революция”. В этот период Шагал часто встречается с Зервосом и Пикассо. До весны он работает главным образом в Сен-Дье.
Политические события вынуждают Шагала уехать на юг Франции. Андре Лот рассказывает ему о деревне Гордес близ Люберона, куда художник едет на Пасху. 10 мая, в день захвата немцами Бельгии и Голландии, Шагал покупает в Гордесе здание бывшей католической школы для девочек, в котором устраивает мастерскую. В начале мая Шагал, Белла и Ида едут на грузовике за работами, оставшимися в Сен-Дье. Безмятежная атмосфера Гордеса проступает в натюрмортах, маленьких сценках из деревенской жизни и композициях, в частности, в “Автопортрете с мольбертом”.

1941
Зимой этого года директор Emergency Rescue Committee Вериен Фрай и генеральный консул Соединенных Штатов в Марселе Харри Бингхэм наносят визит Шагалу. Они передают ему приглашение от Museum of Modern Art в Нью-Йорке приехать в Америку (подобное же приглашение получают и другие известные художники, такие, как Матисс, Пикассо, Дюфи, Руо, Массон и Макс Эрнст). Шагал совершенно не понимает своевременности такого предложения, так как не совсем отдает себе отчет о масштабах нависшей угрозы – до тех пор, пока антисемитские законы не вступают в силу и на территории Франции.
В апреле Шагал и Белла уезжают в Марсель, чтобы там с помощью дочери Иды подготовить свой отъезд. Они хотят получить французскую визу, которая позволила бы им в любой момент вернуться в страну, ставшую их второй родиной. В Марселе они селятся в недавно построенном отеле, где происходит облава. Шагала арестовывают, но после вмешательства Фрая и Бингхэма тотчас же отпускают.

7 мая семья уезжает из Марселя и после кратковременной остановки в Мадриде прибывает в Лиссабон, где ожидает корабль в Америку. 600 килограммов работ, упакованных в чемоданы и ящики, высылаются прямо в Лиссабон, но их задерживают на пять недель в Испании, пока Иде не удается с помощью французских, американских и испанских друзей освободить их и погрузить на тот же корабль, на котором уедет Шагал. “Между нами встала стена / Гора, покрытая травой и могилами” ⁽¹⁵⁾, – пишет Шагал в своем стихотворении. 23 июня, в то время, когда немцы начинают войну в России, Шагал и Белла прибывают в Нью-Йорк.

Первое время они живут в гостинице – сначала на 57-й улице, затем в Хэмптон Хауз и, наконец, в отеле “Плаза”. Затем проводят несколько недель в Коннектикуте в Нью-Престоне неподалеку от домов Андре Массона и Александра Кальдера, а в сентябре находят, наконец, маленькую квартирку в Нью-Йорке в доме №4 на 74-й Восточной улице, в которой Шагал и Белла регулярно принимают супругов Маритен, Лионелло Вентури и поэта на идиш Иосифа Опатошу. В Нью-Йорке Шагал встречается также с Леже, Бернаносом, Мондрианом и Андре Бретоном. Художник знакомится с Пьером Матиссом (который организовал выставку Шагала в “Barbazanges-Hode-bert” в 1924 году). Последний становится его маршаном, представляющим драгоценную связь с Францией и французским искусством. В своей галерее он экспонирует в конце ноября 21 произведение Шагала, датируемое 1910-1941 годами. Эта выставка открывает целый ряд регулярно организуемых – вплоть до самой смерти художника – экспозиций его новых работ.
Нью-Йорк, который Шагал называет Вавилоном, оказывает на него сильное впечатление своими размерами и кипучей жизнью.

1942
Нью-Йоркский Театр балета заказывает Шагалу декорации и костюмы к балету “Алеко” на музыку Чайковского по поэме Пушкина “Цыганы” в постановке Леонида Масина. Первое представление дается в театре Bellas Artes в Мехико, а вся подготовка к нему ведется в Нью-Йорке. Масин ежедневно приходил к Шагалу, хореография и живопись создаются сообща. Чтобы выполнить четыре декорации и проследить за исполнением костюмов, Шагал и Белла уезжают в августе, за месяц до премьеры, в Мехико. Сначала они живут вне мексиканской столицы, в Сан Aнджеле, с Масиным, но им приходится переехать в центр Мехико, так как все свое время они посвящают театру. Мир тропиков и его сердечные жители оказывают влияние на проекты, привезенные из Нью-Йорка – они приобретают более интенсивный цвет. В вечер премьеры 10 сентября “Алеко” встречает настоящий триумф: “! Bravo Chagall! Viva Chagall! (…) esta noche he tenido el hondo placer de aplaudir y enronquecer ante los escenarios de Chagall, que non solo son esplendida pintura, sino tambien gran teatro, gran humor y gran humanidad” ⁽¹⁶⁾.
Триумф повторяется во время открытия Metropolitan Opera House.

1943
Новости с театра военных действий, и в особенности, события, происходящие у него на родине, потрясают Шагала (“Война”, “Наваждение”, “Желтое распятие”). Летом и осенью художник встречается с прибывшими в Америку в составе делегации деятелей советской культуры актером Михоэлсом и поэтом Ициком Фефером. Шагал передает им в дар две работы и письмо, адресованное “его русским друзьям”, в том числе, стихотворения на идиш, иллюстрированные его рисунками и опубликованные в Нью-Йорке. Все это Михоэлс и Фефер привозят в Россию. Духовное возвращение Шагала на родину нашло свое выражение в его работах, изображающих заснеженные пейзажи, леса и равнины, написанных в Крэнберри Лейк, куда время от времени наведываются Шагалы.
Тема цирка с акробатическими трюками наездниц и воздушных гимнасток снова появляется в творчестве художника. В мастерской Стэнли У.Хэйтера, где работают многие художники, бежавшие в Америку, Шагал создает в 1943-1944 годах гравюры на тему цирка и в первый раз включает в свои композиции оттиски веревки и ткани.

1944
Марк и Белла проводят лето в Крэнберри Лейк в штате Нью-Йорк, пейзаж которого вдохновляет художника на создание нескольких картин и многочисленных изображений деревенских сцен. Там они узнают об оккупации Франции, а через несколько лет – с большим волнением – об освобождении Парижа, города, который Белле уже не суждено будет увидеть снова. За несколько дней до возвращения во Францию, намеченного на начало сентября, Белла внезапно заболевает, заразившись вирусной инфекцией, сопровождающейся сильным жаром. Спешно перевезенная в госпиталь, через 36 часов, 2 сентября она умирает в Нью-Йорке из-за недостатка медицинских препаратов, в то время предназначавшихся исключительно для американской армии. Внезапная смерть Беллы причиняет ужасную боль Шагалу: “Все стало мраком” ⁽¹⁷⁾. Сраженный горем, только через девять месяцев он находит в себе достаточно сил, чтобы снова приняться за работу. В его мастерской все работы перевернуты лицом к стене.

1945
У дочери Иды, которая живет в доме №43 на Риверсайд Драйв, Шагал находит утешение и поддержку, благодаря которым понемногу возвращается к жизни.
В первую очередь он помогает Иде осуществить французский перевод первого тома книги воспоминаний Беллы “Зажженные огни”, написанной на идиш.
Летом Ида нанимает для ухода за отцом молодую англичанку Вирджинию Макнейл, говорящую по-французски. Шагал работает сначала в Крумвилле в Ольстере, затем, вместе с Идой, в доме, который они снимают в Лонг Айленде в Сэг Харборе. Там он осуществляет проект трех декораций, занавеса и более 80 костюмов для балета “Жар-птица” Игоря Стравинского, поставленного в Театре балета хореографом Адольфом Больмом, в прошлом танцовщиком Дягилева. Замысел этого балета расходится с концепцией Шагала. Костюмы в театре изготавливаются под руководством Иды. Премьера “Жар-птицы” проходит с большим триумфом. “Декорации Шагала доминируют в спектакле”,– писала американская пресса.

1946
Зимой 1945-1946 годов Шагал покупает скромный деревянный дом в Хай-Фолз на холмах Кастхилл на северо-востоке штата Нью-Йорк. Он селится здесь с Вирджинией, которая проживет с ним семь лет и 22 июня подарит ему сына Дэвида.
Время от времени художник навещает Иду, которая с Джеймсом Джонсоном Суини готовит его большую ретроспективу в Museum of Modern Art в Нью-Йорке, которая объединит работы 40 последних лет (с сентября выставка будет экспонироваться в Art Institute в Чикаго).
После открытия выставки Ида возвращается в Париж и организовывает там при поддержке Жана Кассу и директора Musиe d’Art Moderne в Париже крупную выставку Шагала, приуроченную к открытию музея после перерыва, вызванного войной.
В обществе коллекционера Луи Штерна Шагал живет в Париже три месяца, пытаясь возобновить свою связь с Европой и снова окунуться в атмосферу и свет Парижа. Для этого он обновляет отношения со своими друзьями – художниками и поэтами, в том числе, с Элюаром, для которого он выполняет рисунки к сборнику стихотворений “Непреодолимое желание жить”.
В Париже Шагал делает эскизы, которые он использует позднее, в 1954 году, для своей “парижской серии”.
Осенью художник возвращается в Хай-Фолз, но не прекращает думать о возвращении во Францию. Шагал посвящает себя работе над серией больших полотен, и в частности, над великолепными гуашами, предназначенными для иллюстрирования “Тысячи и одной ночи”, что приводит к созданию первых литографий, заказанных издателем Куртом Вольфом.
С конца войны организуются многочисленные экспозиции по всему миру, открывающие непрерывный поток выставок последующих десятилетий.

1947
Шагал уезжает из Хай-Фолз, чтобы присутствовать на открытии своей большой выставки, организованной Musиe d’Art Moderne в Париже. За ней следуют другие ретроспективы: в Stedelijk Museum в Амстердаме, “Tate Gallery” в Лондоне, “Kunsthaus” в Цюрихе и “Kunsthalle” в Берне.

1948
В августе Шагал и Вирджиния в обществе философа Жана Валя садятся на теплоход “Le Grasse” и после нескольких дней плавания прибывают в Гавр. Они селятся в доме с большим заброшенным садом, который сняла Ида в Оржевале вблизи Сен-Жермэн-ан-Лэй. Вскоре этот дом становится местом встреч, куда приходят Клод Бурдэ, главный редактор “Комбa”, Поль Элюар, Жан Полан, Маритен, Иван Голль, Пьер Реверди, коммерсанты Луи Карре и Эме Мэгт, который теперь продает работы Шагала во Франции, и издатель Териад, который приобрел все гравюры к “Мертвым душам”, “Басням” и Библии из фонда Воллара.
В сентябре Шагал отправляется на биеннале в Вену, где ему отводится целый зал и где он получает премию за гравюру. В музеях, дворцах и церквях он испытывает глубокое волнение перед фресками и полотнами великих итальянских мастеров.
Художник начинает исполнение живописных панно для фойе театра “Watergate” в Лондоне.

1949
В январе Шагал уезжает из Оржеваля в Сен-Жан-Кап-Феррa, где некоторую часть года проводит Териад в своем великолепном имении, окруженном прекрасным садом с цветами. Первое время Шагал живет в пансионе “Lou Mas de la Mer” с окнами на рыбачий порт. Впервые он пишет акварели и рисунки тушью на тему “Декамерона”, сказок Бокаччо, для журнала “Verve” 1950 года, которые выйдут в свет в сопровождении текста Жака Превера. За эти месяцы его сотрудничество с издателем Териадом упрочивается. Последний предлагает художнику проиллюстрировать шедевр греческой литературы, знаменитую пастораль Лонга “Дафнис и Хлоя”. Жизнь в Кап-Феррa вызывает все большее и большее восхищение художника светом Средиземноморья. В его работах наблюдается обновление форм.
Движимый решимостью бороться против воскрешения расизма, Шагал в мае участвует в большом собрании в Зимнем цирке, где выступает против антисемитизма.

В октябре он возвращается на юг Франции и селится на вилле “Козы”, где живет поэт-сюрреалист Жорж Рибмон-Дессэнь. Месяц спустя Шагал снимает “Студию” в Вансе, где выполняет свои первые керамические работы в мастерской госпожи Боннo.
Галерея “Rosengart” в Люцерне организует очень красивую выставку гуашей художника.
1950
По просьбе отца Ида возвращается в Соединенные Штаты и привозит все его работы в Европу.
Шагал, плененный пейзажами Ванса, покупает виллу “Холм”, расположенную на склоне Бау де Блан по дороге к Вансу в Сен-Жаннэ. Это владение включает большой жилой дом и еще один, меньших размеров, где Шагал устраивает мастерскую. Вилла окружена садом из фруктовых деревьев и цветов. Шагал перебирается туда весной.

В Вансе художник завершает неоконченные работы и создает новые: серию деревенских сцен, залитых волшебным светом Средиземноморья, работы маслом и гуаши, воспевающие влюбленных. Он начинает также почти все работы последующих лет, а именно, монументальные полотна, иллюстрирующие Библию.
Художник часто ездит в Париж, где останавливается у Иды в ее доме на Ке де Лорлож.
Он увлекается гравюрой и регулярно наведывается – как и другие художники, скульпторы и писатели – в типографию реформатора литографии Фернана Мурло, чтобы научиться у него этому ремеслу. Здесь он знакомится с Шарлем Сорлье, который позже растиражирует все его литографии и станет одним из верных помощников Шагала. В мастерских Мурло художник создает свою первую афишу по случаю выставки в галерее “Maeght”.
На Лазурном Берегу, ставшем после окончания войны настоящим художественным центром, Шагал постоянно встречается с Матиссом и Пикассо, которые живут один в Симезе, другой – в Валлорисе. “Haus der Kunst” в Мюнхене организовывает ретроспективу шагаловских работ.
Художник посвящает себя работе с керамикой, расписывая блюда в прованском стиле в мастерской у Сержа Рамеля в Вансе, а также в гончарной мастерской “Hospied” в Гольф-Жуане.
1950-1960 годы изобилуют самыми различными заказами, которые приводят Шагала к углубленному изучению различных областей художественного выражения и переносу творчества в монументальное измерение. Шагал получает многочисленные заказы на иллюстрирование книг, выполнение монументальной живописи, керамики, скульптуры, витражей, мозаики и гобеленов.

1951
Шагал едет в Израиль на открытие своей выставки – в Иерусалим, Хайфу и Тель-Авив.
Летом художник проводит несколько дней в Гордесе, где в сотрудничестве с Анри Ланглуа, директором Французской синематеки, готовит фильм о своем живописном творчестве и расписывает акварелью гравюры “Басен”.
После пребывания в Гордесе художник едет на несколько недель в Драмон, маленький пляжный городок близ Сен-Рафаэля, который вдохновляет его на создание гуашей с морскими мотивами.
Забрав с собой обоих своих детей, Вирджиния покидает Шагала и уезжает в Брюссель к фотографу Шарлю Лейренсу.

1952
Весной Шагал знакомится с Валентиной (Вавой) Бродской, родом из России, на которой женится 12 июля в Клерфонтене возле Рамбуйе. Так открывается новая глава в жизни художника, который, ведoмый богатством этой любви, получает доступ к новым для себя художественным сферам.
Шагал занимается стенной керамикой и вазами, кувшинами и блюдами из керамики, которые рука художника моделирует еще в процессе формовки. С этого времени и до 1962 года он выполняет свои работы в мастерской Сюзанны и Жоржа Рамье, Мадура в Валлорисе. Кроме того, художник создает скульптуры из мрамора и обожженной глины. В марте-апреле около десяти произведений стенной керамики выставляются в галерее “Maeght”. С согласия отца Кутюрье, художник начинает работу над проектом монументальной стенной керамики, которая в 1957 году будет размещена в баптистерии Notre-Dame de Toute-Grвce в Асси.

В июне Шагал посещает собор в Шартре и изучает концепцию и технику старинных витражей.
Затем художник приступает к теме Парижа – города, символизирующего для него единство внутреннего и внешнего мира: “Париж (…), который я нашел еще более обогатившимся, выстоявшим, как будто бы мне надо было возродиться, утереть слезы, чтобы снова плакать. Мое отсутствие, война, страдания были необходимы, чтобы все это определенно пробудилось во мне и стало обрамлением для моих мыслей и моей жизни (…) Сохранить землю на своих корнях или обрести новую землю – вот истинное чудо” ⁽¹⁹⁾.
Во время работы над первыми вариантами иллюстраций к “Дафнису и Хлое” Шагал и Вава живут в Греции, посещают Дельфы, Афины и задерживаются на некоторое время на острове Порос, что значительно обогащает творчество художника.
Териад издает “Басни” Лафонтена с иллюстрациями Шагала.
Художник путешествует по Италии, посещает Рим, Неаполь, Капри.

1953
Шагал отправляется в Турин по случаю открытия своей ретроспективы в “Palazzo Madama”. В это время создаются первые подготовительные гуаши для “Дафниса и Хлои”. Художник проводит новый год в Лондоне, где открывает для себя новую “химию”, воплотившуюся позднее в очень своеобразную палитру.

1954
Осенью Шагал и Вава возвращаются в Грецию, сначала на Порос, затем задерживаются на некоторое время в Неаполе и посещают Олимпию. В многочисленных рисунках и гуашах Шагал передает сильные впечатления, произведенные на него этой страной. Он едет в Венецию, где происходит его новая волнующая встреча с Тицианом и Тинторетто, пробует работать со стеклом в Мурано, а также посещает Равенну и Флоренцию. Шагал пишет два огромных настенных полотна для дома Териада в Сен-Жан-Кап-Феррa.
В галерее “Maeght” организуется выставка художника.

1955
Во время съемок фильма в Зимнем цирке сама атмосфера цирка – игры и метафоры мира – снова увлекает художника, что дает толчок для создания эскизов к “Большому цирку” 1956 года.
Художник продолжает серию стенных росписей для “Библейского послания”, законченную в 1966 году, которую он хочет разместить в одном месте.
В Ганновере в “Kestner-Gesellschaft” организуется ретроспектива работ художника

Мерет Мейер

Мерет Мейер – внучка Марка Шагала. Живет в столице Швейцарской Конфедерации -Берне.
Эта статья является первой публикацией «Биографии Марка Шагала» на русском языке.
Подготовка текста к печати выполнена сотрудниками музея Марка Шагала в Витебске.
В будущем планируется издание этой статьи в виде отдельной книги с текстовыми и иллюстративными дополнениями. Будем благодарны всем, кто может оказать помощь в осуществлении этого издания.

Мемуары

---

1887-1910
Марк Шагал родился в Витебске – маленьком белорусском городе, расположенном в месте слияния рек Витьбы и Двины, 7 июля 1887 года в еврейской семье. В этом городе, как и во многих других белорусских городах, жители еврейского происхождения имели право гражданства лишь при условии контроля над их профессиональной деятельностью. Родной дом Шагала находился в одном из городских предместий. Через несколько лет отец приобретает для семьи (Марк – старший из девяти детей) скромный кирпичный дом и еще три небольших деревянных на его заднем дворе на правом берегу Двины недалеко от вокзала и деревянной Ильинской церкви XVII века.
В течение семи или восьми лет Шагал посещает хедер (начальную еврейскую школу). Прежде чем продолжить свою учебу в официальной школе, где обучение ведется на русском языке, он берет уроки пения и игры на скрипке и даже помогает кантору в синагоге.
В 1906 году, после окончания школы, Шагал поступает в школу Иегуды Пэна – художника жанровых сцен и портретов в манере Салонов 1900-х годов. Молодой художник успешно усваивает свой первый урок реализма, однако его кисть неуклонно становится более свободной, а выбор цвета – более дерзким. В течение короткого периода (двух месяцев) Шагал без особой радости проходит обучение ремеслу ретушера у фотографа Мещанинова. Глубокая дружба связывает его с Виктором Меклером, выходцем из зажиточной еврейской семьи, одним из учеников Пэна.
Зимой 1906-1907 года они вместе уезжают в Санкт-Петербург, где жизнь оказывается крайне трудной, а жилье по доступным ценам – нищенски убогим. Чтобы получить разрешение на постоянное жительство в Петербурге, евреи обязаны были иметь вид на жительство, предоставляемый исключительно академикам, их прислуге, ремесленникам и агентам коммерсантов из провинции. Поэтому отцу Шагала пришлось договориться на первое время с одним торговцем. По рекомендации Пэна Шагал снова получает работу ретушера у фотографа Жаффа. Затем для того, чтобы его вид на жительство был продлен, он пытается рисовать вывески, но эта его затея не имеет успеха. В конце концов, меценат и адвокат Гольдберг берет Шагала под свою опеку, будто бы нанимая его в качестве прислуги. Это позволяет Шагалу заняться поисками художественной школы. Он приходит в школу, основанную Императорским обществом поощрения художеств и руководимую художником Николаем Рерихом, который предоставляет своим ученикам полную художественную свободу.
Работы молодого художника в школе замечены и вознаграждаются небольшой стипендией. Рерих даже добивается для него отсрочки призыва в армию, а позднее – освобождения от военной службы. В июле 1908 года критика со стороны других преподавателей вызывает внезапный уход Шагала из школы. В течение нескольких месяцев он работает в частной школе Зайденберга, художника жанровых сцен из русской истории, испытавшего на себе влияние Репина. Шагал, чья эволюция как художника отмечена академическим преподаванием в школе, менее либеральной, чем школа Императорского общества, создает натуралистические произведения, однако в его пейзажах и даже в изображениях интерьеров – необыкновенно светлых – сказывается восхищение Левитаном.Молодой художник знакомится со многими коллекционерами и меценатами, такими, например, как депутат Государственной Думы Макс Винавер, его зять Леопольд Зев, критик Сиркин и писатель Познер. Все они являются редакторами либерального еврейского журнала “Восход” и оказывают Шагалу всяческую поддержку.
С рекомендацией Зева Шагал приходит к Льву Баксту, преподавателю школы Званцевой, известной своими либеральными традициями и открытой современным художественным течениям. Так открывается новая глава в жизни молодого художника, который сталкивается с очень разными тенденциями, такими, например, как литературный символизм и декоративные течения “Art nouveau”. Бакст проповедует новое определение палитры, согласно которому цвет является полноправным элементом композиции.
В течение двух летних визитов в семью Гольдберг в Нарву на Финском заливе Шагал исследует новую тематику, подсказанную творчеством Гогена, которое произвело на него глубокое впечатление – так же, как оно повлияло на все искусство начала ХХ века. Тея Брахман, подруга из Витебска, учившаяся в Санкт-Петербурге, соглашается позировать художнику для ню и композиций с влюбленными.
Шагал регулярно прерывает свою работу в Санкт-Петербурге более или менее продолжительными визитами в Витебск. Осенью 1909 года Тея знакомит Шагала со своей подругой Беллой Розенфельд, младшей дочерью богатого ювелира, которая учится в Москве: “Это было так, как будто бы она знала меня уже давно, как будто бы она знала все о моем детстве, о моем настоящем, о моем будущем, как если бы она наблюдала за мной (...) Я почувствовал, что моя жена – это она (...) Я вошел в новый дом, и с ним неразлучен” ⁽¹⁾. Шагал пишет Беллу в черных перчатках. Пришедшая к нему любовь отражается в совершенно особенном сиянии, исходящем из его картин. Его уверенность как художника питается той страстью к итальянской и голландской живописи XVII века, а также театру, которую разделяет с ним Белла.
В конце 1909 и первой половине 1910 годов Шагал создает несколько композиций, глубина которых принадлежит другому измерению. Действительно, в это время молодой художник регулярно посещает музеи Санкт-Петербурга, где испытывает особенное восхищение перед иконами, особенно иконами Рублева. Шагал живет между Витебском и Санкт-Петербургом, продолжает посещать уроки Бакста и готовит работы для экспонирования в Салонах (впоследствии отмененных). Первым мероприятием, организованным сторонниками “Art nouveau”, стала выставка учеников школы Званцевой в помещении журнала “Аполлон”. Избегая лишней шумихи, ее проводят с 20 апреля по 9 мая 1910 года вне художественного салона. Однако выставка, на которой Шагал выставляет 2 полотна, среди которых работа “Смерть”, вызывает скандал из-за критики Репина, направленной против новых художественных веяний.
Бакст уезжает из Петербурга в Париж, чтобы полностью посвятить себя работе с Дягилевым. Шагал также предчувствует необходимость уехать и предлагает себя Баксту в качестве декоратора – впрочем, безрезультатно. И лишь благодаря стипендии, предоставленной Винавером, Шагал получает возможность уехать во французскую столицу.
1910 – 1911
В августе 1910 года художник впервые выезжает за границу, увозя с собой все живописные полотна и рисунки, выполненные им к тому времени. Сначала он занимает мастерскую художника Эренбурга в тупике Мэн возле вокзала Монпарнас. В целях экономии он скупает старые картины, поверх которых пишет собственные, например, “Мастерскую” (с “Невестой в черных перчатках” на заднем плане). Шагал посещает две академии: La Palette, где преподают Ле Фоконье и Дюнуайе де Сегонзак, и La Grande Chaumiиre, где он рисует обнаженную натуру. Шагал посещает галереи, салоны и музеи, часто – Лувр, где самое сильное впечатление на него производят работы Мане, Делакруа, Жерико, Милле, Рембрандта, Ленена, Фуке, Шардена, Ватто и Юселло. У Дюран-Рюэля он открывает для себя Ренуара и импрессионистов, а у Бернхайма Младшего – Ван Гога, Гогена и Матисса. Однако художник пока не решается зайти к Воллару.
На Осеннем салоне он проникается любовью к французской живописи, к “этой революции взгляда, этому коловращению красок” ⁽²⁾. Свет Парижа и интенсивность красок очаровывают молодого художника и дают ему импульс претворить свои впечатления в новый художественный язык, о чем свидетельствует холст “Отец”. Фовистским духом пронизаны также некоторые из редких парижских пейзажей. Параллельно художник пишет большое количество гуашей на русские темы, которые позволяют предвидеть создание лучших, более структурированных и ритмичных композиций.
В конце 1910 года Шагал знакомится на Монпарнасе с четой Делоне, встречается с Гляйзесом, де Лафреснеем, Леже, Метцингером, Маркуссисом, Лотом и Дюнуайе де Сегонзаком, а также, посещая многочисленные кружки, участвует в спорах о кубизме и футуризме. Среди первых больших композиций появляется “Свадьба” (или “Свадебное веселье”), которая соединяет “два наиболее важных элемента “Art nouveau”: прозрачную форму кубистов и прозрачный цвет Делоне” ⁽³⁾, становясь в то же время “психической прозрачностью” ⁽⁴⁾, которая отныне является целью поисков Шагала (см. его натюрморты, в частности, “Кубистический натюрморт”). По словам Андре Бретона, в парижский период творчества Шагала проявляется “тотальный лирический взрыв” ⁽⁵⁾ – уникальный для того времени живописный метод. В это время наиболее значительные для шагаловского творчества животные, такие, как корова, бык и козел, появляются на его полотнах вместе с человеком и либо противопоставляются ему, либо находятся в гармонии с ним (“Я и деревня”, “Моей невесте посвящается”). Человеческая жизнь и ее эволюция, противостоящие всякому распаду, отражены в персонажах, головы которых отделены от туловища или перевернуты.
1911 – 1912
Зимой 1911-1912 или весной 1912 года Шагал обосновывается до самого 1914 года, когда заканчивается его пребывание в Париже, в доме №2 в Данцигском проезде в одной из мастерских “Улья”. В этом доме насчитывалось около 140 мастерских, в которых обосновались художники (в том числе Лоранс, Архипенко, Леже, Модильяни, Коган, Сутин), скульпторы, поэтыи актеры. Шагала связывает большая дружба с поэтом Блезом Сандраром. В таком окружении молодой художник творит, часто на простых кусках материи, свои шедевры, выявляющие его интерес к геометричности, один из которых Сандрар назовет “России, ослам и другим” или “Русская деревня с луны”. Дружба с такими поэтами, как Макс Жакоб, Андре Сальмон, играет очень важную роль в жизни Шагала, а Гийом Аполлинер оказывает художнику исключительно ценную поддержку, посвящая ему стихотворение “Родзож”, по словам Бретона, “самое свободное стихотворение века” ⁽⁶⁾, привлекая, таким образом, к его творчеству внимание Герхарта Вальдена. В своей мастерской Шагал принимает мецената из Санкт-Петербурга Макса Винавера, а также художника Льва Бакста и русского журналиста Анатолия Луначарского – все они удовлетворены его успехами.
1912
В Салоне Независимых Шагал выставляет три полотна: “Саул”, “Моей невесте посвящается” и “России, ослам и другим”. В композиции “Аполлинеру посвящается” дуальность бытия сталкивается с необходимой пластической цельностью произведения. В это время Шагал пишет несколько портретов своих близких и людей, которыми восхищается, – например, портрет поэта Мазина, а также автопортреты. Благодаря рекомендациям Делоне, скульптора Когана и Лефоконье, Шагал участвует в Осеннем салоне с тремя работами, в том числе с монументальной “Голгофой”.
1913-1914
В воспоминаниях Шагала о России всплывают иудейские мотивы и персонажи – в их хасидской версии, которые занимают отныне практически всю поверхность холста. Во время последнего парижского периода внутреннее видение Парижа и его внешнее отображение у художника становятся нераздельными. Шагал выставляется еще два раза в Салоне Независимых: в 1913 году экспонирует “Рождение” (1911) и “Адама и Еву”; в 1914 году – “Скрипача”, “Материнство” и “Автопортрет с семью пальцами”, переданные с частью салонной выставки в Амстердам и купленные коллекционером Реньо. Будучи приглашенным с тремя полотнами (“Моей невесте посвящается”, “Голгофа” и “России, ослам и другим”) к участию в выставке, организованной в рамках немецкого Осеннего салона крупным торговцем и покровителем искусств Герхартом Вальденом, Шагал отправляется в Берлин, увозя с собой все работы, написанные в Париже.
В апреле 1914 года Герхарт Вальден выставляет значительную часть его работ в своей галерее “Der Sturm” и организовывает в июне-июле первую персональную выставку художника, где представляются 40 его картин и 160 работ на бумаге. 15 июня, открыв выставку, Шагал садится в поезд, чтобы нанести краткий визит в Витебск, но внезапное объявление войны разбивает всякую надежду возвратиться в Париж.
1914-1915
После парижских лет интенсивного художественного творчества Шагал вновь очутился в тусклой действительности своего родного города, который, тем не менее, он открывает для себя заново. Наряду с многочисленными изображениями своего окружения, семьи, людей и пейзажей детства, впечатляющие портреты стариков-евреев продолжают – по своей композиции – серию парижских полотен. В дальнейшем в работах будет часто появляться лицо самого художника. Сейчас Шагал выражает себя в рисунке, где “белые и черные участки еще более плотные, более насыщенные, чем его живопись” ⁽⁷⁾. Эти графические работы особенно ценятся в России.
В марте 1915 года Шагал по рекомендации Тугендхольда приглашается к участию с 25 работами в выставке “1915 год” в художественном салоне Михайловой в Москве.
Самым значительным событием для Шагала становится его встреча после долгой разлуки с Беллой Розенфельд; их связь порождает необыкновенно нежную серию “Влюбленные”. После свадьбы 15 июля 1915 года они надолго, до сентября, уезжают в деревню, что служит импульсом к созданию лирических пейзажей (“Лежащий поэт”, 1915). художник предпринимает для того, чтобы возвратиться в Париж, терпят неудачу. Брат Беллы Яков Розенфельд, выдающийся экономист, помогает молодым супругам, предоставляя Шагалу место ответственного за обзор прессы в своем комитете военной экономики.
В литературных кругах художник встречает искусствоведа Сиркина и некоторых величайших русских поэтов того времени: Александра Блока, Сергея Есенина, Владимира Маяковского и Бориса Пастернака. У коллекционера Кагана-Шабшая он знакомится с доктором Эльяшевым – врачом и писателем, а также Демьяном Бедным, баснописцем и другом Ленина, который поможет ему выехать из России в 1922 году.
1916-1917
Во время своего пребывания в Петрограде Шагал неоднократно выставляется в галерее Добычиной: в апреле – 63 работы, написанные в Витебске, в ноябре – 4 живописных полотна и 69 рисунков. Привыкание к русскому обществу оказывается очень сложным. Шаги, которые Одновременно он участвует в выставке “Бубнового валета” с 45 картинами, а в 1917 году – с 14 полотнами и 30 рисунками в выставке “Картины и скульптуры еврейских художников”. Значительное количество работ приобретается знаменитыми коллекционерами: Каганом-Шабшаем, Высоцким и Морозовым. В это время искусствоведы считают Шагала одним из крупнейших художников своего времени. 18 мая 1916 года рождается дочь Ида.
Впервые Шагал выполняет несколько небольших рисунков тушью, иллюстрирующих два литературных произведения на идиш: новеллу Переца “Волшебник” и два стихотворных рассказа Нистера (“С петухом” и “С козочкой”). “Перо Шагала стало лаконичным и прозрачным (...) Шагал завоевал сферу иллюстрации”, – писал Абрам Эфрос ⁽⁸⁾.
Накануне революции усилия, направленные на создание нового еврейского искусства, частью которых были иллюстрированные издания, интенсифицируются. Еврейские художники активно выставляются, а коллекционер Каган-Шабшай намечает даже строительство еврейского музея, для которого он приобретает значительные полотна Шагала. Молодой художник на несколько недель возвращается в Витебск, где пишет пейзажи. Октябрьская революция приносит Шагалу двойную свободу: он становится, наконец, полноправным гражданином, а его дружба с наркомом просвещения Анатолием Луначарским приобретает необычайную ценность для него, как художника авангарда. Ставится вопрос о создании наркомата по делам культуры под руководством Маяковского в области поэзии, Мейерхольда в области театра и Шагала в области изобразительного искусства. Неодобрение Беллой этого проекта заставляет Шагала возвратиться в Витебск, более тихий город, к родителям, где художник пишет композиции с Беллой и Идой в их новом окружении.
1917-1918
Во время первой революционной зимы Шагал воспевает свое супружество в больших композициях. В 1918 году выходит в свет первая монография о художнике, написанная Абрамом Эфросом и Яковом Тугендхольдом.
В августе 1918 года Луначарский дает свое согласие на осуществление предложенного Шагалом проекта организации школы изобразительного искусства в Витебске. Шагал назначается комиссаром – у него есть право и обязанность “организовывать художественные школы, музеи, выставки, лекции и другие художественные мероприятия в городе Витебске и Витебской губернии” ⁽⁹⁾.
Шагал устраивает большую выставку работ витебских художников, участвовать в которой приглашает своего бывшего учителя Иегуду Пэна, Виктора Меклера и др. По случаю первой годовщины революции он объединяет всех художников, чтобы украсить город. Вывешиваются сотни траспарантов, украшаются витрины и трамваи, строится 7 триумфальных арок, а все улицы увешиваются гирляндами и флагами с целью выпустить искусство на улицу. Все это делается в порыве энтузиазма, едва сдерживаемом критикой обывателей. Шагал полностью посвящает себя созданию народной школы искусств, проблемам преподавания рисования в школе, а также организации общей мастерской и музея.
Город предоставляет один из бывших частных особняков в распоряжение школы и музея, коллекция которого пополняется чрезвычайно медленно и только летом 1919 года получает серию картин из официального музейного фонда.
1919
Основной заботой Шагала остается школа, для которой он хочет пригласить “людей из столицы в провинцию!” ⁽¹⁰⁾. Ему удается убедить Мстислава Добужинского, своего бывшего учителя в школе Званцевой, художника Ивана Пуни и его жену Ксению Богуславскую приехать преподавать в Витебск. Школа изобразительных искусств, в дальнейшем академия, торжественно открывается 28 января. В первые месяцы ее существования создание общих мастерских, объединяющих 600 учеников, сопровождают собрания и лекции, организованные Александром Роммом. Шагал делает все возможное, чтобы получить субсидии для школы. Он руководит одной из мастерских живописи, поручив руководство другими живописными мастерскими Вере Ермолаевой и Иегуде Пэну, мастерской графики и архитектуры – Лазарю Лисицкому, прикладного искусства – С.Козлинской, двумя мастерскими скульптуры – Давиду Якерсону и Лисдоху, а подготовительный курс – Нине Коган. Лисицкий настаивает на том, чтобы Малевич, который вскоре не замедлит стать окрытым врагом Шагала, был принят в академию. Шагал открыто противостоит догматизму супрематизма, завладевающему его академией. В конце концов, он вынужден уволиться и уехать в Москву. По просьбе своих сторонников он все же возвращается на несколько месяцев, в течение которых организуется большая независимая выставка, на которой экспонируются произведения Ромма, Малевича, Лисицкого, Кандинского, а также Шагала, Пэна и других художников-витеблян.
Шагал занимает почетное место на первой официальной выставке революционного искусства во Дворце искусств в Петрограде. По этому случаю государство приобретает 12 его работ и 2 – музеи Тулы и Смоленска. В живописных работах этого периода художник прибегает к геометрической форме для придания ритма своей конструкции, ставшей более свободной и легкой (“Кубистический пейзаж”).
1920-1921
Шагал окончательно покидает Витебск и обосновывается в Москве, где создает свои основные работы для театра. Еще до революции в Санкт-Петербурге режиссер Николай Евреинов, друг Всеволода Мейерхольда, заказывает ему декорации для спектакля “Умереть довольным”, которые Шагал делает, беря за основу расширенную версию “Саула” 1911 года. За ними следуют макеты для “Игроков” и “Свадьбы” Н.В.Гоголя в 1919 году для экспериментального театра Эрмитажа, а несколько месяцев спустя – декорации и костюмы к гоголевскому “Ревизору” для Театра революционной сатиры. История молодого русского театра начинается с “театра стиля” Мейерхольда, где с 1905 года определяющая роль декораций противопоставляется “натурализму” Станиславского.
После того, как макеты для пьесы Д.Синга “Удалой молодец – гордость Запада” не принимаются, встреча Шагала с Алексеем Грановским, директором Камерного еврейского театра в Москве, позволяет художнику начать активную работу для сцены и сделать декорации для трех небольших пьес Шолом-Алейхема: “Агенты”, “Ложь” и “Мазелтов”. Первый актер труппы Михоэлс дает новое направление стилю спектаклей. “Ах, если бы у вас не было такого взгляда, какую маску я бы для вас изобрел!” – сказал Шагал Михоэлсу.
Шагал работает для Камерного театра, когда Евгений Вахтангов, ученик Станиславского и директор театра Габима, приглашает его к сотрудничеству в работе над постановкой “Диббука” С.Ан-ского. Но расхождения в концепциях внезапно прекращают это сотрудничество. Шагал посвящает себя созданию живописных панно, предназначенных для маленького зала Еврейского театра, насчитывающего 90 мест и получившего название “Шагаловская шкатулка”. Впоследствии они будут перевезены в более просторный зал на Малой Бронной улице. Эти работы становятся своего рода подтверждением духовных сил и, вместе с тем, своеобразным театром мира. Летом 1912 года они выставляются в девяти частях: “Введение в еврейский театр”, “Музыка”, “Танец”, “Театр”, “Литература”, “Свадебный стол”, “Любовь на сцене”, плафон и сценический занавес.
Материальное положение художников авангарда, занимающих незначительные посты, внезапно ухудшается, тем более, что “враги” Шагала, Кандинского, Малевича и Родченко входят в состав комиссии, действующей в рамках новой экономической политики, и проявляют себя все более и более реакционно. Шагалу предлагается новое место работы – преподаватель рисования в школах для сирот войны “Малаховка” и “III Интернационал” в Подмосковье в течение почти всего 1921 года.
Более независимый и оригинальный, живописный стиль этого последнего русского периода в творчестве Шагала объясняется, несомненно, атмосферой разочарования, которая царит в Малаховке, где художник работает в окружении интеллектуалов, таких, как композитор “Диббука” Энжель, писатели Добрушин, Нистер и Хогштайн, а также Маркиш и Фефер.
1922-1923
В апреле 1922 года об отъезде Марка Шагала объявляется в прессе. В это время он опять живет в Москве. Из-за падения Беллы на одной из театральных репетиций Шагал летом 1922 года вынужден уехать из России один. Белла с дочерью Идой приедут к нему в Берлин через несколько месяцев. Луначарский достает для художника паспорт, коллекционер Каган-Шабшай предоставляет средства на путешествие, а поэт Юргис Балтрушайтис, полномочный представитель Литвы в Москве, дает разрешение на провоз его работ с дипломатической почтой в Каунас. К приезду Шагала Клуб писателей за короткий срок организовывает в своем помещении выставку 65 его работ.
Шагал приступает к написанию “Моей жизни”. После недолгого пребывания в Каунасе художник, захватив все свои работы, уезжает в Берлин, где прежде всего пытается вернуть картины, оставленные некогда в этом городе. После 1914 года Герхарт Вальден продал часть из них коллекционерам, в частности, 6 картин и многочисленные гуаши – своей жене Нелл Вальден. За это время инфляция значительно уменьшает сумму, полученную от продажи и отданную на хранение адвокату на время отсутствия художника. Шагал подает жалобу на Вальдена – хотя бы для того, чтобы узнать имена покупателей. Лишь в 1926 году будет найден компромисс, и Герхарт Вальден согласится вернуть 3 работы маслом (“России, ослам и другим”, “Я и деревня”, “Поэт”) и 10 гуашей.
Белла и Ида приезжают к Шагалу в Берлин, где семья занимает поочередно четыре квартиры, не имея в своем распоряжении с лета 1922 до осени 1923 года ни одной настоящей мастерской. Этот период отмечен краткими поездками в Шварцвальд и Бад Бланкенбург в Тюрингии.
Издатель Поль Кассирер задумывает осуществление иллюстрированного издания “Моей жизни”. В связи с этим Шагал гравирует 20 медных досок в мастерской Иосифа Будко, пока Герман Штрук не передает ему все материалы, необходимые для выполнения гравюры, после чего художник выполняет еще 20 досок. При переводе книги на немецкий язык Вальтер Файльхенфельд, директор галереи “Kassirer”, сталкивается с трудностями, связанными с передачей поэтического языка книги. Издается лишь портфолио “Моей жизни” с 20 гравюрами (первое издание книги выйдет в свет только в 1931 году на французском языке в переводе Беллы Шагал).
“После войны Берлин превратился в нечто вроде караван-сарая, где встречались те, кто ехал из Москвы на Запад и с Запада в Москву” ⁽¹²⁾. Среди лучших берлинских друзей Шагала – доктор Эльяшев, Павел Бархан, Моисей Коган, писатель Бялик и Фрида Рубинер (переводчица монографии Эфроса и Тугендхольда), художники Георг Грож, Карл Хофер, Янкель Адлер, Давид Штеренберг и его жена Надежда, Людвиг Майднер и Александр Архипенко. В феврале 1923 года галерея “Van Diemen” организует выставку, объединяющую 164 работы 1914-1922 годов. Хотя Шагал приобретает в Берлине некоторую известность, ему не нравится этот город, и он думает лишь о том, как бы вернуться в Париж.
1923-1925
Шагал получает из Парижа письмо от Блеза Сандрара, в котором тот сообщает о желании маршана и издателя Амбруаза Воллара заказать ему книжные иллюстрации. В августе 1923 года Шагал ходатайствует о получении французской визы. 1 сентября семья приезжает в Париж, где проводит несколько месяцев в сырой комнате больничной гостиницы в предместье Сен-Жак.
Сразу же после своего приезда Шагал встречается с Амбруазом Волларом. Сначала тот предлагает ему иллюстрировать книгу графини де Сегюр. Однако издатель без колебаний принимает предложение художника проиллюстрировать “Мертвые души” Н.В.Гоголя 107 досками, которые будут награвированы в 1923-1925 годах и в которых Шагал проявит себя как настоящий иллюстратор. В начале 1924 года Эжен Зак предоставляет семье Шагала свою мастерскую в доме №110 на Орлеанской авеню, где он и работает до конца 1925 года.
Шагал сразу же принимается писать, но ему необходимы его старые работы, большинство из которых находится в Германии, некоторые – в России. Те работы маленького формата, которые были оставлены им в “Улье”, исчезли. Чтобы обрести свое прошлое, в 1923-1926 годах художник делает авторские копии (“Еврей в черно-белом” и “День рождения”), варианты (“Введение в еврейский театр”, “Цирк” и “Арлекины”), а также новые версии работ юношеских лет (“Двойной портрет” и “Белла с гвоздикой”) со смягченной композицией, с более свободной формой и сияющими красками, празднуя таким образом свою встречу с Парижем после долгой разлуки. Шагал находит здесь своих старых друзей и бывших учителей и меценатов, таких, как Лев Бакст, Андрей Левинсон и Макс Винавер. Заводит и новые знакомства – с Гюставом Кокийо, Жанной Бюхер, Жаком Ген, Флораном Фельс, Иваном и Клер Голль, а также Маркусси.
После публикации “Первого манифеста сюрреализма” Бретона сюрреализм вступает в эпоху своего расцвета, а его сторонники Маркс Эрнст, Поль и Гала Элюар приглашают Шагала примкнуть к ним. Тот отказывается, так как он далек от этого движения, основанного на автоматизме и умении прислушиваться к бессознательному.
Около 50 произведений Шагала выставляются в галерее “Le Centaure” в Брюсселе.
В конце 1924 года в парижской галерее “Barbazanges-Hodebert” организуется выставка, на которой были представлены 122 работы художника.
“Мне хочется искусства из земли, а не только из головы” ⁽¹³⁾. Это заявление свидетельствует о непреодолимом влечении Шагала к природе, свету и пейзажам Франции, которое особенно сильно проявляется во время его частых визитов на Лиль-Адан на Уазе, куда приезжают на выходные и супруги Делоне, в Ольту, в Нормандию и на остров Бреа в Бретани. Бельгийский критик Флоран Фельс знакомит Шагала с районом между Сеной и Уазой, а точнее, с маленькой деревушкой Мон-Шове, куда семья Шагалов наведывается несколько раз в течение 1925 года. Это место вдохновляет художника на создание многочисленных пасторальных композиций и заново открывает для него тему цветов.
Выставки работ Шагала организуются в “Kunstverein” в Кельне и в галерее Эрнста Арнольда в Дрездене.
В декабре 1925 года Шагалы выезжают из квартиры на Орлеанской авеню и обосновываются в доме в Булонь-сюр-Сен.
1926-1927
В начале 1926 года около сотни произведений Шагала выставляются на его первой выставке в Соединенных Штатах Америки, организованной галереей “Reinhardt” в Нью-Йорке. В 1926 году Шагал проводит бoльшую часть времени в деревне, а именно, в Мурийоне близ Тулона – маленькой рыбацкой деревушке на Средиземноморском побережье недалеко от резиденции Жоржа и Маргариты Дютюи-Матисс в Фор-Сен-Луи.
Художник впервые едет в Ниццу, где оказывается плененным светом и растительностью Средиземноморья.
В течение нескольких месяцев семья Шагалов живет в Оверни в Шамбон-сюр-Лак, в доме на деревенской площади с видом на церковь. Там по просьбе Амбруаза Воллара Шагал пишет около 30 гуашей для досок, иллюстрирующих “Басни” Лафонтена, которые позднее будут выгравированы на меди.
30 шагаловских работ выставляются в галерее Кати Гранофф в Париже.
Шагал делает 5 гравюр к роману своего друга Марселя Арлана “Материнство”, иллюстрирует “Семь смертных грехов” Жана Жиродy, тексты Поля Морана, Пьера Мак-Орлана, Андре Сальмона, Макса Жакоба, Жана де Лакретеля, Жозефа Кесселя (15 гравюр), а также делает иллюстрации к “Провинциальной сюите” Гюстава Кокийо, используя для этого рисунки, выполненные в манере, разработанной в Шамбоне.
В начале 1926 года галерея Кати Гранофф экспонирует “Работы лета 1926 года”.
В то время, когда Шагал работает над “Баснями”, Воллар мечтает о другом проекте – иллюстрациях на тему цирка. Вместе они проводят много вечеров в Зимнем цирке. В 1927 году Шагал пишет 19 гуашей под названием “Цирк Воллара”. Воллар вводит Шагала в круг Руо, Боннара, Вламинка и Майоля. Художник сближается с Зервосом (который знакомит его с Пикассо), Териадом, Гаргалло, Пьером Шарро и бельгийскими друзьями.
Переписка и контакты с русскими друзьями не прерываются, а некоторые члены семьи Шагалов даже приезжают в Западную Европу.
Во время турне труппы Грановского и ее выступлений в театре Порт-Сен-Мартэн Шагал и Белла проводят там все вечера, дают приемы для друзей-актеров – связь с Михоэлсом остается особенно тесной.
Шагал передает в дар Третьяковской галерее в Москве 96 офортов к “Мертвым душам”.
Контракт с Бернхаймом Младшим обеспечивает художнику средства к существованию. Шагал основывает ассоциацию художников-граверов.
С мая по сентябрь 1927 года Шагалы живут в Оверни в Шатель-Гюйон, где Белла и Ида проходят курс лечения. Здесь Шагал встречается с Хаимом Сутиным. Некоторое время семейство живет также около Сен-Жан-де-Люц в окрестностях Биаррицы.
В ноябре Шагал предпринимает шестидневное путешествие на машине с Робером Делоне через Монтобан и Альби. В Лимy они наносят визит любителю искусства Жану Жирy и писателю Жозефу Дельтею. Затем продолжают путешествие в направлении Коллиура и Баньюльс-сюр-Мэр и останавливаются у Майоля.
В конце года Шагал открывает для себя новые пейзажи в Савойе: сначала в Шамониксе, а затем в соседних деревнях Ушu и Бассоны, где вид церквей в снежных футлярах служит толчком для создания нескольких полотен, навевающих воспоминания о России.
1928 – 1929
Зимой 1927-1928 годов появляются новые работы о цирке, часть которых является продолжением цикла “Цирк Воллара”. Шагал по-прежнему работает над черно-белыми гравюрами “Басен” Лафонтена, сначала у Луи Фора. Последний пускает в печать “Мертвые души”, но возникшие трудности мешают ему закончить их публикацию. Вся серия будет заново напечатана у Мориса Потена.
Галерея “Le Portique” в Париже устраивает выставку иллюстраций к “Мертвым душам”, а также презентацию монографии Андре Сальмона “Шагал”.
Летом 1928 года Шагал один уезжает в Серэ, маленький городок в Пиренеях, который уже привлек в 1911 и 1913 годах Пикассо и Брака. В Мас Ллорэ он работает над гравюрами к “Басням” и натюрмортами. В композициях с влюбленными, животными и цветами царствует поэтическая атмосфера, проникнутая дружбой, связывающей его с поэтами Сюпервьелем, Элюаром и Рене Швобом. Последний знакомит Шагала с философом Жаком Маритеном и его женой Раисой. Каждое воскресенье в Медоне в доме у Маритенов собирается кружок художников и писателей, в который на протяжении десяти последующих лет будут входить и Шагалы. Андре Сальмону поручается перевод на французский язык “Моей жизни”. Слишком “западный”, по мнению Шагала, этот перевод будет пересмотрен Беллой, которая с помощью Людмилы Госсель и Жана Полана выверит каждую фразу.
Галерея “Epoque” в Брюсселе выставляет серию гуашей художника. Осенью Шагал снова живет в Серэ, на этот раз с Беллой.
В конце 1929 года художник переезжает на купленную им в Париже виллу Монморанси, д.15 на улице Сикомор близ Отейльских Ворот, где пишет многочисленные маленькие композиции с влюбленными, ню, сцены цирка и деревни, излучающие интенсивный свет.
Семья проводит часть зимы в Савойских Альпах, а именно, в отеле “Золотое солнце” в Межеве. Биржевой крах на Уолл-Стрит вынуждает Бернхайма Младшего расторгнуть контракт с Шагалом. И только работа с Волларом обеспечивает ему теперь скромный доход.
1930
“Басни” Лафонтена выставляются в Париже галереей Бернхайма Младшего, в Брюсселе – галереей “Le Centaure”, в Берлине – галереей “Flechtheim”, куда Шагал едет на торжественное открытие. Художник и его семья до лета живут в Нель-ла-Валлe близ Лиль-Адана. По совету Делоне, Шагал покупает там участок земли, где пишет гуаши.
Летом и осенью семья Шагалов проводит несколько недель на средиземноморском побережье и в Пейра-Кава в Приморских Альпах. Здесь художник создает многочисленные вариации на тему окна: “Шагал не спускается в свой пейзаж, он смотрит на него издали, как будто околдованный, с открытыми глазами видит сон о любви” ⁽¹⁴⁾.
Основной труд этого периода, несомненно, – выполненные по заказу Воллара иллюстрации к Библии, дух и поэзия которой живут в Шагале с самого детства (“Я не видел Библию, она мне приснилась”). Эта работа подвигает его на то, чтобы посетить страну Книги – Палестину.
В галерее “Demotte” в Нью-Йорке организовывается выставка его работ маслом, гуашей и акварелей.
Шагал знакомится с Меиром Дизенгоффом, мэром и основателем Тель-Авива.
1931
С февраля по апрель по приглашению Дизенгоффа Шагал отправляется с Беллой и Идой в Палестину на праздник Пурим. Он присутствует на закладке первого камня Палестинского музея, находящегося в Иерусалиме, посещает Хайфу, Тель-Авив и Иерусалим. Еще раньше маршрут путешествия привел его вместе с поэтами Хаимом Бяликом и Эдмоном Флегом в Александрию, в Каир и к подножию пирамид. Художник, потрясенный пейзажами Палестины, работает в Тель-Авиве, пишет интерьеры синагог в Сафеде и пейзажи в Иерусалиме.
После возвращения в Париж Шагал выполняет офорты для Библии. Однако в течение долгих лет проект останется незавершенным. Со смертью Воллара в 1939 году только 66 из задуманных 105 досок награвированы. Работа будет возобновлена лишь в 1952 году, а труд издан заботами Териада в 1956 году. Прекрасный свет Палестины пронизывает также и другие произведения этого периода: композиции с цветами и сцены цирка.
“Моя жизнь” публикуется издательством “Stock” в Париже.
В галерее “Le Portique” выставляются 20 новых работ и несколько рисунков ранних лет, до сих пор нигде не экспонированных Марком Шагалом. В конце лета художник живет в долине Ла Мальсанны в Дофинe.
1932
Шагал соглашается сделать декорации и костюмы для трехчастного балета Брониславы Нижинской на музыку Бетховена (“Французская революция”, “Россия”, “Греция”). Балету не суждено было быть исполненным.
Около 55 произведений Шагала впервые выставляются в Голландии Ассоциацией нидерландских художников. Шагал открывает эту выставку вместе с Беллой и испытывает особое потрясение перед шедеврами голландских музеев, особенно перед полотнами Рембрандта.
В Будапеште проходит выставка рисунков Шагала.
Художник проводит осень со своими близкими в маленьком отеле на Кап Феррэ близ Бордо.
1933
Во время одной из “большевистско-культурных” выставок в “Kunsthalle” в Манхейме нацисты устраивают аутодафе работам Шагала.
Шагал не может получить французское гражданство. Исполнение им некогда обязанностей комиссара по делам искусств в Витебске становится официальной причиной, по которой ему отказано в получении гражданства. Он станет французским подданным лишь в 1937 году благодаря поддержке писателя Жана Полана.
Летом художник посещает Везлe.
В конце года он отправляется в Базель на торжественное открытие выставки, объединившей 172 работы в здешнем “Kunsthalle”. Политические события оказывают влияние на творчество Шагала.
1934-1938
Летом 1934 года Шагал и Белла путешествуют в компании нескольких художников и поэтов, в том числе Сюпервьеля и Мишо, в Тосса дель Мар на Коста Брава и затем посещают Барселону, Мадрид и Толедо, где на Шагала особое впечатление производит живопись Эль Греко.
Около 52 работ художника выставляются галереей “Dra Feigla” в Праге.
После первой выставки в Лондоне в галереях “Leicester” Шагал с Беллой отправляется в августе 1935 года в Польшу, чтобы принять участие, в качестве почетного гостя, в торжественном открытии Еврейского культурного центра в Вильно, который по этому поводу представляет выставку из 116 гравюр и офортов Шагала.
В 1936 году Шагал часто бывает в кафе “Флора” и встречается с Пикассо, который в это время работает над “Герникой”. Некоторые композиции Шагала также отражают страдания и бедствия своей эпохи. Тем не менее, в работах этих лет появляется большое разнообразие тем, связаных с несколькими посещениями Шагалом летом 1936 года французской Юры, а в зимние месяцы – Верхней Савойи в Вогезах.
В конце 1936 года Шагал переезжает в новую мастерскую в доме №4, вилла Эжен-Манюэль, около Трокадеро.
“New Art Circle” в Нью-Йорке устраивает монографическую выставку, посвященную творчеству Шагала.
С 34 работами художник участвует в выставке “Инстинктивные художники: рождение экспрессионизма” в галерее Beaux-Arts в Париже.
Атмосфера во Франции, которая с 1934 года все более и более политизируется, побуждает Шагала в 1937 году дать новое живописное воплощение теме революции (“Революция”).
Весной 1937 года Шагал живет в Виллар-Кольмаре в Альпах Верхнего Прованса, а также в окрестностях Авиньона, затем уезжает с Беллой в Италию. Он выполняет 15 офортов для Библии во Флоренции, где богатство Кватроченто и на нем испытывает мощь своего очарования. Путешествие продолжается в Венеции, где художник совершенствует свое знание произведений Беллини, Тициана и Тинторетто.
Летом 1937 года Шагал с четырьмя работами участвует в выставке “Истоки и развитие независимого интернационального искусства”, а с 17 работами – в выставке “Мастера независимого искусства 1895-1937 годов” в Малом дворце.
С установлением нацистского режима со стен музеев Германии снимаются все работы Шагала. Три его полотна – “Пурим”, “Оценщик” и “Зима” – экспонируются на выставке “Дегенеративное искусство”, организованной нацистами.
Во время прохождения Международной выставки в Трокадеро Шагалы часто обедают с друзьями. Глубокая дружба связывает Шагала с поэтом Рафаэлем Альберти и доктором Ишоком. Она вызывает у художника новый вкус к жизни, нашедший выражение в его возвращении в живописи к теме цирка.
В 1938 году Шагал проводит с Беллой несколько месяцев в Виллентруа в департаменте Индры и Луары. В Брюсселе во Дворце изобразительных искусств и в Нью-Йорке в галерее “Lilienfeld” организуются выставки его работ. Художник участвует с одной работой маслом в International Exhibition of Painting Carnegie Institute в Питсбурге, но не удостаивается никакой премии.
1939
Шагал возвращается в Виллентруа, где, как ему совершенно напрасно кажется, ему угрожает какой-то крестьянин. Незадолго до объявления войны он переезжает в Сен-Дье-на-Луаре, куда вместе с Идой они перевозят на такси все работы из его парижской мастерской.
Работа “Жених и невеста” получает третью премию Carnegie Institute в Питсбурге.
1940
В январе для выставки, организованной Ивонной Зервос по случаю открытия галереи “Май”, художник и его дочь Ида привозят в Париж работы маслом и гуаши. В одном из последних залов под названием “Композиция” выставлено – как манифест против войны – полотно “Революция”. В этот период Шагал часто встречается с Зервосом и Пикассо. До весны он работает главным образом в Сен-Дье.
Политические события вынуждают Шагала уехать на юг Франции. Андре Лот рассказывает ему о деревне Гордес близ Люберона, куда художник едет на Пасху. 10 мая, в день захвата немцами Бельгии и Голландии, Шагал покупает в Гордесе здание бывшей католической школы для девочек, в котором устраивает мастерскую. В начале мая Шагал, Белла и Ида едут на грузовике за работами, оставшимися в Сен-Дье. Безмятежная атмосфера Гордеса проступает в натюрмортах, маленьких сценках из деревенской жизни и композициях, в частности, в “Автопортрете с мольбертом”.
1941
Зимой этого года директор Emergency Rescue Committee Вериен Фрай и генеральный консул Соединенных Штатов в Марселе Харри Бингхэм наносят визит Шагалу. Они передают ему приглашение от Museum of Modern Art в Нью-Йорке приехать в Америку (подобное же приглашение получают и другие известные художники, такие, как Матисс, Пикассо, Дюфи, Руо, Массон и Макс Эрнст). Шагал совершенно не понимает своевременности такого предложения, так как не совсем отдает себе отчет о масштабах нависшей угрозы – до тех пор, пока антисемитские законы не вступают в силу и на территории Франции.
В апреле Шагал и Белла уезжают в Марсель, чтобы там с помощью дочери Иды подготовить свой отъезд. Они хотят получить французскую визу, которая позволила бы им в любой момент вернуться в страну, ставшую их второй родиной. В Марселе они селятся в недавно построенном отеле, где происходит облава. Шагала арестовывают, но после вмешательства Фрая и Бингхэма тотчас же отпускают.
7 мая семья уезжает из Марселя и после кратковременной остановки в Мадриде прибывает в Лиссабон, где ожидает корабль в Америку. 600 килограммов работ, упакованных в чемоданы и ящики, высылаются прямо в Лиссабон, но их задерживают на пять недель в Испании, пока Иде не удается с помощью французских, американских и испанских друзей освободить их и погрузить на тот же корабль, на котором уедет Шагал. “Между нами встала стена / Гора, покрытая травой и могилами” ⁽¹⁵⁾, – пишет Шагал в своем стихотворении. 23 июня, в то время, когда немцы начинают войну в России, Шагал и Белла прибывают в Нью-Йорк.
Первое время они живут в гостинице – сначала на 57-й улице, затем в Хэмптон Хауз и, наконец, в отеле “Плаза”. Затем проводят несколько недель в Коннектикуте в Нью-Престоне неподалеку от домов Андре Массона и Александра Кальдера, а в сентябре находят, наконец, маленькую квартирку в Нью-Йорке в доме №4 на 74-й Восточной улице, в которой Шагал и Белла регулярно принимают супругов Маритен, Лионелло Вентури и поэта на идиш Иосифа Опатошу. В Нью-Йорке Шагал встречается также с Леже, Бернаносом, Мондрианом и Андре Бретоном. Художник знакомится с Пьером Матиссом (который организовал выставку Шагала в “Barbazanges-Hode-bert” в 1924 году). Последний становится его маршаном, представляющим драгоценную связь с Францией и французским искусством. В своей галерее он экспонирует в конце ноября 21 произведение Шагала, датируемое 1910-1941 годами. Эта выставка открывает целый ряд регулярно организуемых – вплоть до самой смерти художника – экспозиций его новых работ.
Нью-Йорк, который Шагал называет Вавилоном, оказывает на него сильное впечатление своими размерами и кипучей жизнью.
1942
Нью-Йоркский Театр балета заказывает Шагалу декорации и костюмы к балету “Алеко” на музыку Чайковского по поэме Пушкина “Цыганы” в постановке Леонида Масина. Первое представление дается в театре Bellas Artes в Мехико, а вся подготовка к нему ведется в Нью-Йорке. Масин ежедневно приходил к Шагалу, хореография и живопись создаются сообща. Чтобы выполнить четыре декорации и проследить за исполнением костюмов, Шагал и Белла уезжают в августе, за месяц до премьеры, в Мехико. Сначала они живут вне мексиканской столицы, в Сан Aнджеле, с Масиным, но им приходится переехать в центр Мехико, так как все свое время они посвящают театру. Мир тропиков и его сердечные жители оказывают влияние на проекты, привезенные из Нью-Йорка – они приобретают более интенсивный цвет. В вечер премьеры 10 сентября “Алеко” встречает настоящий триумф: “! Bravo Chagall! Viva Chagall! (…) esta noche he tenido el hondo placer de aplaudir y enronquecer ante los escenarios de Chagall, que non solo son esplendida pintura, sino tambien gran teatro, gran humor y gran humanidad” ⁽¹⁶⁾.
Триумф повторяется во время открытия Metropolitan Opera House.
1943
Новости с театра военных действий, и в особенности, события, происходящие у него на родине, потрясают Шагала (“Война”, “Наваждение”, “Желтое распятие”). Летом и осенью художник встречается с прибывшими в Америку в составе делегации деятелей советской культуры актером Михоэлсом и поэтом Ициком Фефером. Шагал передает им в дар две работы и письмо, адресованное “его русским друзьям”, в том числе, стихотворения на идиш, иллюстрированные его рисунками и опубликованные в Нью-Йорке. Все это Михоэлс и Фефер привозят в Россию. Духовное возвращение Шагала на родину нашло свое выражение в его работах, изображающих заснеженные пейзажи, леса и равнины, написанных в Крэнберри Лейк, куда время от времени наведываются Шагалы.
Тема цирка с акробатическими трюками наездниц и воздушных гимнасток снова появляется в творчестве художника. В мастерской Стэнли У.Хэйтера, где работают многие художники, бежавшие в Америку, Шагал создает в 1943-1944 годах гравюры на тему цирка и в первый раз включает в свои композиции оттиски веревки и ткани.
1944
Марк и Белла проводят лето в Крэнберри Лейк в штате Нью-Йорк, пейзаж которого вдохновляет художника на создание нескольких картин и многочисленных изображений деревенских сцен. Там они узнают об оккупации Франции, а через несколько лет – с большим волнением – об освобождении Парижа, города, который Белле уже не суждено будет увидеть снова. За несколько дней до возвращения во Францию, намеченного на начало сентября, Белла внезапно заболевает, заразившись вирусной инфекцией, сопровождающейся сильным жаром. Спешно перевезенная в госпиталь, через 36 часов, 2 сентября она умирает в Нью-Йорке из-за недостатка медицинских препаратов, в то время предназначавшихся исключительно для американской армии. Внезапная смерть Беллы причиняет ужасную боль Шагалу: “Все стало мраком” ⁽¹⁷⁾. Сраженный горем, только через девять месяцев он находит в себе достаточно сил, чтобы снова приняться за работу. В его мастерской все работы перевернуты лицом к стене.
1945
У дочери Иды, которая живет в доме №43 на Риверсайд Драйв, Шагал находит утешение и поддержку, благодаря которым понемногу возвращается к жизни.
В первую очередь он помогает Иде осуществить французский перевод первого тома книги воспоминаний Беллы “Зажженные огни”, написанной на идиш.
Летом Ида нанимает для ухода за отцом молодую англичанку Вирджинию Макнейл, говорящую по-французски. Шагал работает сначала в Крумвилле в Ольстере, затем, вместе с Идой, в доме, который они снимают в Лонг Айленде в Сэг Харборе. Там он осуществляет проект трех декораций, занавеса и более 80 костюмов для балета “Жар-птица” Игоря Стравинского, поставленного в Театре балета хореографом Адольфом Больмом, в прошлом танцовщиком Дягилева. Замысел этого балета расходится с концепцией Шагала. Костюмы в театре изготавливаются под руководством Иды. Премьера “Жар-птицы” проходит с большим триумфом. “Декорации Шагала доминируют в спектакле”,– писала американская пресса.
1946
Зимой 1945-1946 годов Шагал покупает скромный деревянный дом в Хай-Фолз на холмах Кастхилл на северо-востоке штата Нью-Йорк. Он селится здесь с Вирджинией, которая проживет с ним семь лет и 22 июня подарит ему сына Дэвида.
Время от времени художник навещает Иду, которая с Джеймсом Джонсоном Суини готовит его большую ретроспективу в Museum of Modern Art в Нью-Йорке, которая объединит работы 40 последних лет (с сентября выставка будет экспонироваться в Art Institute в Чикаго).
После открытия выставки Ида возвращается в Париж и организовывает там при поддержке Жана Кассу и директора Musиe d’Art Moderne в Париже крупную выставку Шагала, приуроченную к открытию музея после перерыва, вызванного войной.
В обществе коллекционера Луи Штерна Шагал живет в Париже три месяца, пытаясь возобновить свою связь с Европой и снова окунуться в атмосферу и свет Парижа. Для этого он обновляет отношения со своими друзьями – художниками и поэтами, в том числе, с Элюаром, для которого он выполняет рисунки к сборнику стихотворений “Непреодолимое желание жить”.
В Париже Шагал делает эскизы, которые он использует позднее, в 1954 году, для своей “парижской серии”.
Осенью художник возвращается в Хай-Фолз, но не прекращает думать о возвращении во Францию. Шагал посвящает себя работе над серией больших полотен, и в частности, над великолепными гуашами, предназначенными для иллюстрирования “Тысячи и одной ночи”, что приводит к созданию первых литографий, заказанных издателем Куртом Вольфом.
С конца войны организуются многочисленные экспозиции по всему миру, открывающие непрерывный поток выставок последующих десятилетий.
1947
Шагал уезжает из Хай-Фолз, чтобы присутствовать на открытии своей большой выставки, организованной Musиe d’Art Moderne в Париже. За ней следуют другие ретроспективы: в Stedelijk Museum в Амстердаме, “Tate Gallery” в Лондоне, “Kunsthaus” в Цюрихе и “Kunsthalle” в Берне.
1948
В августе Шагал и Вирджиния в обществе философа Жана Валя садятся на теплоход “Le Grasse” и после нескольких дней плавания прибывают в Гавр. Они селятся в доме с большим заброшенным садом, который сняла Ида в Оржевале вблизи Сен-Жермэн-ан-Лэй. Вскоре этот дом становится местом встреч, куда приходят Клод Бурдэ, главный редактор “Комбa”, Поль Элюар, Жан Полан, Маритен, Иван Голль, Пьер Реверди, коммерсанты Луи Карре и Эме Мэгт, который теперь продает работы Шагала во Франции, и издатель Териад, который приобрел все гравюры к “Мертвым душам”, “Басням” и Библии из фонда Воллара.
В сентябре Шагал отправляется на биеннале в Вену, где ему отводится целый зал и где он получает премию за гравюру. В музеях, дворцах и церквях он испытывает глубокое волнение перед фресками и полотнами великих итальянских мастеров.
Художник начинает исполнение живописных панно для фойе театра “Watergate” в Лондоне.
1949
В январе Шагал уезжает из Оржеваля в Сен-Жан-Кап-Феррa, где некоторую часть года проводит Териад в своем великолепном имении, окруженном прекрасным садом с цветами. Первое время Шагал живет в пансионе “Lou Mas de la Mer” с окнами на рыбачий порт. Впервые он пишет акварели и рисунки тушью на тему “Декамерона”, сказок Бокаччо, для журнала “Verve” 1950 года, которые выйдут в свет в сопровождении текста Жака Превера. За эти месяцы его сотрудничество с издателем Териадом упрочивается. Последний предлагает художнику проиллюстрировать шедевр греческой литературы, знаменитую пастораль Лонга “Дафнис и Хлоя”. Жизнь в Кап-Феррa вызывает все большее и большее восхищение художника светом Средиземноморья. В его работах наблюдается обновление форм.
Движимый решимостью бороться против воскрешения расизма, Шагал в мае участвует в большом собрании в Зимнем цирке, где выступает против антисемитизма.
В октябре он возвращается на юг Франции и селится на вилле “Козы”, где живет поэт-сюрреалист Жорж Рибмон-Дессэнь. Месяц спустя Шагал снимает “Студию” в Вансе, где выполняет свои первые керамические работы в мастерской госпожи Боннo.
Галерея “Rosengart” в Люцерне организует очень красивую выставку гуашей художника.
1950
По просьбе отца Ида возвращается в Соединенные Штаты и привозит все его работы в Европу.
Шагал, плененный пейзажами Ванса, покупает виллу “Холм”, расположенную на склоне Бау де Блан по дороге к Вансу в Сен-Жаннэ. Это владение включает большой жилой дом и еще один, меньших размеров, где Шагал устраивает мастерскую. Вилла окружена садом из фруктовых деревьев и цветов. Шагал перебирается туда весной.
В Вансе художник завершает неоконченные работы и создает новые: серию деревенских сцен, залитых волшебным светом Средиземноморья, работы маслом и гуаши, воспевающие влюбленных. Он начинает также почти все работы последующих лет, а именно, монументальные полотна, иллюстрирующие Библию.
Художник часто ездит в Париж, где останавливается у Иды в ее доме на Ке де Лорлож.
Он увлекается гравюрой и регулярно наведывается – как и другие художники, скульпторы и писатели – в типографию реформатора литографии Фернана Мурло, чтобы научиться у него этому ремеслу. Здесь он знакомится с Шарлем Сорлье, который позже растиражирует все его литографии и станет одним из верных помощников Шагала. В мастерских Мурло художник создает свою первую афишу по случаю выставки в галерее “Maeght”.
На Лазурном Берегу, ставшем после окончания войны настоящим художественным центром, Шагал постоянно встречается с Матиссом и Пикассо, которые живут один в Симезе, другой – в Валлорисе. “Haus der Kunst” в Мюнхене организовывает ретроспективу шагаловских работ.
Художник посвящает себя работе с керамикой, расписывая блюда в прованском стиле в мастерской у Сержа Рамеля в Вансе, а также в гончарной мастерской “Hospied” в Гольф-Жуане.
1950-1960 годы изобилуют самыми различными заказами, которые приводят Шагала к углубленному изучению различных областей художественного выражения и переносу творчества в монументальное измерение. Шагал получает многочисленные заказы на иллюстрирование книг, выполнение монументальной живописи, керамики, скульптуры, витражей, мозаики и гобеленов.
1951
Шагал едет в Израиль на открытие своей выставки – в Иерусалим, Хайфу и Тель-Авив.
Летом художник проводит несколько дней в Гордесе, где в сотрудничестве с Анри Ланглуа, директором Французской синематеки, готовит фильм о своем живописном творчестве и расписывает акварелью гравюры “Басен”.
После пребывания в Гордесе художник едет на несколько недель в Драмон, маленький пляжный городок близ Сен-Рафаэля, который вдохновляет его на создание гуашей с морскими мотивами.
Забрав с собой обоих своих детей, Вирджиния покидает Шагала и уезжает в Брюссель к фотографу Шарлю Лейренсу.
1952
Весной Шагал знакомится с Валентиной (Вавой) Бродской, родом из России, на которой женится 12 июля в Клерфонтене возле Рамбуйе. Так открывается новая глава в жизни художника, который, ведoмый богатством этой любви, получает доступ к новым для себя художественным сферам.
Шагал занимается стенной керамикой и вазами, кувшинами и блюдами из керамики, которые рука художника моделирует еще в процессе формовки. С этого времени и до 1962 года он выполняет свои работы в мастерской Сюзанны и Жоржа Рамье, Мадура в Валлорисе. Кроме того, художник создает скульптуры из мрамора и обожженной глины. В марте-апреле около десяти произведений стенной керамики выставляются в галерее “Maeght”. С согласия отца Кутюрье, художник начинает работу над проектом монументальной стенной керамики, которая в 1957 году будет размещена в баптистерии Notre-Dame de Toute-Grвce в Асси.
В июне Шагал посещает собор в Шартре и изучает концепцию и технику старинных витражей.
Затем художник приступает к теме Парижа – города, символизирующего для него единство внутреннего и внешнего мира: “Париж (…), который я нашел еще более обогатившимся, выстоявшим, как будто бы мне надо было возродиться, утереть слезы, чтобы снова плакать. Мое отсутствие, война, страдания были необходимы, чтобы все это определенно пробудилось во мне и стало обрамлением для моих мыслей и моей жизни (…) Сохранить землю на своих корнях или обрести новую землю – вот истинное чудо” ⁽¹⁹⁾.
Во время работы над первыми вариантами иллюстраций к “Дафнису и Хлое” Шагал и Вава живут в Греции, посещают Дельфы, Афины и задерживаются на некоторое время на острове Порос, что значительно обогащает творчество художника.
Териад издает “Басни” Лафонтена с иллюстрациями Шагала.
Художник путешествует по Италии, посещает Рим, Неаполь, Капри.
1953
Шагал отправляется в Турин по случаю открытия своей ретроспективы в “Palazzo Madama”. В это время создаются первые подготовительные гуаши для “Дафниса и Хлои”. Художник проводит новый год в Лондоне, где открывает для себя новую “химию”, воплотившуюся позднее в очень своеобразную палитру.
1954
Осенью Шагал и Вава возвращаются в Грецию, сначала на Порос, затем задерживаются на некоторое время в Неаполе и посещают Олимпию. В многочисленных рисунках и гуашах Шагал передает сильные впечатления, произведенные на него этой страной. Он едет в Венецию, где происходит его новая волнующая встреча с Тицианом и Тинторетто, пробует работать со стеклом в Мурано, а также посещает Равенну и Флоренцию. Шагал пишет два огромных настенных полотна для дома Териада в Сен-Жан-Кап-Феррa.
В галерее “Maeght” организуется выставка художника.
1955
Во время съемок фильма в Зимнем цирке сама атмосфера цирка – игры и метафоры мира – снова увлекает художника, что дает толчок для создания эскизов к “Большому цирку” 1956 года.
Художник продолжает серию стенных росписей для “Библейского послания”, законченную в 1966 году, которую он хочет разместить в одном месте.
В Ганновере в “Kestner-Gesellschaft” организуется ретроспектива работ художника.
1956
Этот год становится свидетелем интенсивного литографического творчества Шагала. В области гравюры появляются новые религиозные циклы.
Териад выпускает Библию с иллюстрациями Шагала.
“Kunsthalle” в Базеле, “Kunsthalle” в Берне и Дворец искусств в Брюсселе организуют выставки работ художника.
Желая почтить память Гогена, Шагал пишет работу по его полотну, хранящемуся в Courtauld Institute в Лондоне.
1957
В третий раз художник едет в Израиль.
В Парижской Национальной библиотеке проходит ретроспективная выставка графических работ Шагала.
У Мурло начинается нанесение на камень литографического цикла “Дафнис и Хлоя”. Шагал пишет картон для своей первой настенной мозаики “Голубой петух”, выполненной в 1958 году Gruppo Mosaicisti из Равенны.
Настенное керамическое панно “Переход евреев через Красное море” помещается в баптистерии церкви на плато Асси.
В Париже Шагал живет на Бурбонской Набережной до того, как купить квартиру в доме №13 на Анжуйской Набережной на острове Св. Людовика, где он посвящает себя, особенно после 1966 года, гравюре на меди и литографии.
1958-1959
В феврале Шагал и Вава живут в Чикаго. Во время одной из лекций в университете он говорит о своем искусстве, своей жизни и живописи как о единственном средстве самовыражения: “Я выбрал живопись, она была мне так же необходима, как пища. Она мне казалась окном, через которое я умчусь в другой мир” ⁽²⁰⁾.
После того, как были проиллюстрированы “Дафнис и Хлоя”, Парижская Опера обращается к художнику с просьбой создать декорации и костюмы для балета “Дафнис и Хлоя” Мориса Равеля на либретто Михаила Фокина с хореографией Жоржа Скибина. Премьера балета происходит на Брюссельском Монетном дворе и приурочивается к Международной выставке.
В гуашах, написанных на берегу озера Леман, художник глубоко проникает в тайну, которую для него воплощал Гоген.
Шагал знакомится с Шарлем Марком, мастером-витражистом, возглавляющим мастерскую “Simon” в Реймсе, который в сотрудничестве со стекольным заводом Сен-Жюст от проекта к проекту решает многочисленные задачи, возникающие в связи с колоритом, характерным для витражей Шагала.
Эскизы витражей храма в Меце, выполненные в 1959 году, свидетельствуют уже о большом мастерстве, с которым художник усваивает особенности средневековой архитектуры.
В фойе театра во Франкфурте торжественно открывается стенная роспись “Commedia dell’Arte”.
Художник создает работы на тему цирка.
В 1959 году Шагал едет в Глазго, где в университете ему присваивают звание honoris causa.
Художник избирается почетным членом Американской Академии искусства и литературы. “Kunsthalle” в Гамбурге, “Haus der Kunst” в Мюнхене и Musйe des Arts Dйcoratifs в Париже организуют крупные выставки художника.
1960
В начале года Шагал пишет гуаши в заснеженной деревушке Силс Мариа в Швейцарии.
Шагал избирается доктором honoris causa университета Brandeis в Массачусетсе, а в октябре Европейский фонд культуры вручает ему и Оскару Кокошке премию Эразма.
Художник работает над макетами 12 витражей синагоги Медицинского центра Хадасса в Израиле, изображающими 12 колен Израилевых.
Впервые скульптуры и витражи Шагала выставляются в Musйe des Beaux-Arts в Реймсе.
1961-1962
“Дафнис и Хлоя” выходят в издательстве Териада (1960-1961). 12 иерусалимских витражей выставляются в Musйe des Arts Dйcoratifs в Париже и в Museum of Modern Art в Нью-Йорке.
В феврале 1962 года Шагал присутствует на установке витражей в Израиле.
Музей Rath в Женеве чествует Шагала выставкой “Шагал и Библия”.
1963-1964
Впервые в Японии в музеях Токио и Киото устраивается ретроспектива работ Шагала.
Андре Мальро предлагает художнику написать новый плафон для Парижской Оперы во дворце Гарнье. Художник выполняет многочисленные этюды и рисунки на темы, положенные на музыку композиторами, память которых он хочет почтить: Дебюсси, Равелем, Мусоргским, Чайковским и Моцартом. Он делает два больших макета, которые представляет генералу де Голлю и Андре Мальро. С января по июнь 1964 года он выполняет выбранный макет в мастерской Мануфактуры гобеленов. Торжественное открытие плафона происходит с большим успехом в сентябре.
Марк и Вава Шагалы отправляются в Нью-Йорк по случаю открытия в штаб-квартире ООН витража “Мир”, посвященного памяти Дага Хаммаршельда и его сторонников. По этому случаю художник встречается с Рудольфом Бингом, директором Metropolitan Opera, который заказывает ему две огромные стенные росписи, а также декорации и костюмы для “Волшебн

Евгения Высоцкая – Лихалатова , мачеха известного актера и певца Владимира Высоцкого. Армянка по происхождению, она заменила маленькому мальчику родную мать и сыграла решающую роль в творческом выборе сына.

 

Евгения Степановна Высоцкая (Мартиросова – девичья фамилия) родилась 25 декабря 1918 года в армянской семье в Баку. Ее родители работали на одном из заводов города. Когда началась гражданская война, Евгения Высоцкая была эвакуирована вместе с бабушкой в Астрахань.

Когда девушке исполнилось 16 лет, она вышла замуж за летчика, Сергея Акопова. Но тот трагически погиб во время Великой Отечественной войны , при осуществлении первого налета на Берлин. Через год-два Мартиросова вышла замуж во второй раз, за Ростислава Ивановича Лихалатова, инженера Главного управления Шосдора НКВД СССР, который в служебной командировке в Баку также трагически погиб.

Именно фамилию второго супруга , Евгения Степановна носила параллельно с фамилией Высоцкого до самой смерти.

Отец Владимира Высоцкого , Семен Владимирович - стал третьим мужем Евгении Степановны. Официально пара зарегистрировала свой брак в конце 1946 года, хотя первая их встреча состоялась еще задолго до этого – в 1942 году. Тогда Семен Высоцкий был женат на своей первой супруге – Нине Серегиной, которая и родила ему будущую легенду – Владимира Высоцкого. Но отношения родителей не складывались, и тогда Семен принял твердое решение , он развелся с супругой и женился на Евгении Лихалатовой.

Именно в это время и перебрался к супругам маленький тогда еще Владимир. Пока отец принимал участие в войне, Высоцкий – младший четыре года проживал со своей матерью.

И когда уже Нина Серегина также вышла замуж вторично, родители решили, что Владимир будет жить с отцом и «мамой Женей», как он ее потом называл, так как отношения с отчимом у него не сложились вовсе.

То же самое нельзя сказать однако, о мачехе. С ней теплые отношения у Высоцкого сложились с первых же дней. Именно она настояла и поддержала его творческую деятельность , родители Владимира были категорически против его занятий в драматическом кружке .

Поговаривают, что Владимир Высоцкий настолько полюбил и был предан «маме Жене», что крестился в Армянской Апостольской Церкви.

«Евгения Степановна Высоцкая-Лихалатова, моя вторая жена, стала для Володи на многие годы матерью. Сын переехал к нам жить в январе 1947 года. Служил я в то время в Германии в городе Эберсвальде. Дома не бывал порой неделями: ученья, занятия в поле... Так что воспитанием Володи почти полностью занималась Евгения Степановна. Они с первых дней нашли общий язык, полюбили друг друга, чему я был рад.

В чем-то она как мать и потакала ему. Например, загорелось Володе заиметь «костюм, как у папы» и чтоб обязательно сапоги хромовые с тупым носком... Жена обегала несколько ателье, пока нашла мастера, обувщика. Наконец форма была готова. Володя взял свои сапоги, поставил рядом с моими, сравнил. И когда увидел, что они совершенно одинаковые, радости не было предела. Он и фотографироваться пошел с охотой»,- рассказывал в одном из своих интервью Семен Высоцкий.

Смерть «мамы Жени» была трагической: в 1988 году упавший с крыши ее же 9-этажного дома огромный кусок наледи оборвал ее жизнь за две недели до семидесятилетия . До этого, в 1980 году супруги уже потеряли своего единственного сына – Владимира Высоцкого. Смерть его, стала настоящим горем для Семена и Евгении.

Владимир Высоцкий имеет прямое отношение к Беларуси – у него брестские корни. Дед актёра и певца родился в Бресте, и вполне возможно, что он передал внуку по наследству творческие гены.

По сообщению польских исследователей, сохранилась метрическая книга регистрации евреев, рождённых в 1889 году в Брест-Литовске. Там записан мальчик Вольф, появившийся на свет 13 апреля 1889 года от родителей – мещанина местечка Сельца Пружанского уезда Шлиома Высоцкого и Хаси-Фейги Бульковштейн, что засвидетельствовал раввин г. Бреста. Кстати, всю свою жизнь, по воспоминаниям племянницы Ирэны, он день рождения отмечал не по новому стилю – 25 апреля, а по старому – 13-го.

"Начальное образование получил в городской четырехклассной школе. По её окончании был принят в коммерческое училище в Брест-Литовске, откуда по семейным обстоятельствам перешёл в коммерческое училище купеческого общества г. Люблина, которое закончил, получив среднее образование, в 1911 г.", – так написал он в своей автобиографии. В Люблин Вольф Высоцкий поступил, будучи уже 20-летним, в 1909 году.
Интересные сведения о Вольфе Высоцком сообщил в "Газете по-киевски" её автор Михаил Кальницкий. Приведём сокращённый вариант его публикации. "В 1911 году в Киев приехал поступать в Коммерческий институт 22-летний уроженец Бреста, сын мастера-стеклодува Вольф Шлиомович Высоцкий. Вольф поступил на экономическое отделение института.

Проучившись два семестра, он решил поступить в армию вольноопределяющимся. Игра стоила свеч: в этом случае ему полагался лишь один год действительной службы. Отбыв его в 165-м пехотном Луцком полку и даже удостоившись юбилейной медали в честь 300-летия дома Романовых, Высоцкий вернулся в институт. В октябре 1917 года он получил диплом и звание кандидата экономических наук второго разряда.
Но этого показалось мало. И Вольф Высоцкий поступил на юридический факультет Киевского университета. Закончив и его, в 1919-м он поступил ещё в Киевский институт народного хозяйства (КИНХ). Вероятно, "теоретические" специальности были в то сложное время недостаточно востребованы, а нужно было содержать семью – мать-старуху (отец умер), жену и двоих сыновей. Поэтому Владимир Семенович Высоцкий (так переписал свое имя-отчество бывший Вольф Шлиомович) стал студентом коммерческо-технического факультета по производственно-промышленному отделению. Он попробовал организовать кустарную мастерскую по производству театрального грима, а во время нэпа успешно работал на косметическом производстве. Кстати, в этой сфере с ним сотрудничал брат Леон – видный инженер-химик, тоже учившийся в Киевском коммерческом институте и КИНХе.

Но и предыдущей квалификации обладатель трёх высших образований не забывал. Например, в Москве (куда переехал в 1926 году Владимир Высоцкий и где в 1938-м у него родился внук-тёзка) он со знанием дела исполнял обязанности юрисконсульта, коммерческого директора и т.п."
И деда Вольфа, и сына его Семёна, и внука Владимира преследовал какой-то рок по части женщин.

Читаем дальше публикацию Михаила Кальницкого:
"Еще студентом, в 1915-м, Вольф Высоцкий женился. Его избранница родилась в семье состоятельного жителя Житомира Евсея Бронштейна. Любопытно, что у бабушки Володи Высоцкого по разным документам можно насчитать две даты рождения и целых пять имен! Метрическая запись о её рождении относится к 1891 году, и оформлена она там как Дебора. Но в записи о браке с Вольфом Высоцким она фигурирует как Дора, и год её рождения каким-то образом превращается в 1893-й. Дальше, ко времени революции, она пышно именуется Ирадиадой. А родственники и друзья чаще всего называли её Ириной. Вот уже четыре имени. Пятое появилось позже.

Получив медицинское образование в акушерско-фельдшерской школе, Дебора-Дора-Ирадиада в конце концов освоила специальность, близкую к бизнесу мужа, и стала косметологом. Золотоволосая, живая, остроумная, она была очень яркой женщиной. Знала себе цену и не позволяла собою командовать. Ну, а муж её, надо признать, не считал себя тесно связанным узами супружеской верности. То и дело у него возникали увлечения на стороне. Может быть, больше всего законную жену разозлил его роман с Эльгой Аренс – популярнейшей в то время в Киеве эстрадной певицей. И хотя в Москву супруги все же переехали вместе, этот брак был обречен. Владимир Семенович остался в Москве, где завел новую семью. А Ирадиада Евсеевна вернулась в Киев.

Когда Киев оккупировали немцы, она продолжала жить здесь. Это грозило ей, еврейке, гибелью. И в 1942-м она оформила церковный брак с Георгием Лукичом Семененко и записалась как православная. С тех пор бывшая Дора Евсеевна Высоцкая стала Дарьей Алексеевной Семененко. Именно это имя начертано на её могиле на Байковом кладбище.

До самой своей смерти в 1970-м она жила в коммунальной квартире в старом доме на ул. Ивана Франко, 20. Этот адрес хорошо знал Володя Высоцкий – её первый внук, в котором она души не чаяла. В каждый свой приезд он не забывал посетить бабушку. К слову, Дарья Алексеевна обожала театр, не пропускала ни одной премьеры. И когда Володя, бросив инженерно-строительный институт, подался в актёры – она как никто другой из родни поняла и поддержала его".

 

Он не был ортодоксом

Людмила Яременко, племянница Вольфа, дочь его старшего брата Леона, вспоминает об отце и дядюшках так: "Когда мне было лет пять, он (отец Леон) и меня в синагогу водил на праздник Торы… Дядя Исаак был атеистом и коммунистом – полной противоположностью моему отцу. А дядя Володя – ни то ни се".
Любопытная оценка, подтверждающая, что средний брат ни в чём не был ортодоксом, предпочитая быть "вольным художником". И при этом он был просто замечательно отзывчивым и чутким человеком.
Другая племянница – Шуля (Суламифь), родившаяся в Жабинке и чудом уцелевшая в Холокосте (уехала за два дня начала войны в Минск, а затем в Саратов), в 1944 г. отыскала в Москве дядю, привезя в столицу группу самодеятельных артистов.

Её рассказ об этом записала М. Рощина:
"Как её встретил дядя Володя (дедушка Владимира Высоцкого), равнодушно слушать невозможно. Ведь она – дочь единственной и любимой сестры Малки, Манички. Певуньи и сказочницы. Обнимались, плакали... Потом он убежал в магазин, накупил много всякого вкусного и фрукты, арбуз! Это – ей, уже давно одинокой и голодающей... И не отпустил – Шуля у него переночевала: "Он мне и деньги в карман сунул". Только утром отпустил к своим подопечным. Каждый день я ему звонила и отчитывалась. Если забывала – выговор!", – Шуля улыбается. И с тех пор, каждые зимние каникулы Маничкина дочка проводит в Москве у дяди Володи…"
Умер Владимир Семенович-старший в 1962 г. в Москве.

Павел Леонидов (дядя поэта, точнее, племянник его бабушки Ириады Алексеевны, двоюродный брат Семёна Владимировича Высоцкого) в книге "Владимир Высоцкий и другие" так описывал Владимира Семёновича Высоцкого-старшего, деда поэта: "Он ничего не создал, но был очень талантливым, очень ярким человеком: большая голая голова, дьявольская нацеленность взгляда стариковских глаз, классический нос с горбинкой, саркастическая усмешка кривит губы и сверкает золото зубов".

«Белорусский партизан», 25 января 2011 г.

 

На фото: Дед поэта В. Высоцкий и актриса Эльга Аренс, оказавшаяся разлучницей семьи. Его внук – на обложке пластинки;

 

На фото: В. Высоцкий – дед в конце 40-х гг. В. Высоцкий – внук в 70-е годы;

 

На фото: Бабушка поэта Дебора-Дора-Ирина с первенцем Семёном, будущим его отцом;

 

На фото: Молодой Вольф Высоцкий в студенческие годы в Киеве. Владимир Высоцкий в фильме «Служили два товарища».

Серия сообщений "Беларусь":
Часть 1 - Лесные братья Белоруссии (1944-1952): кого скрывала Пуща
Часть 2 - Тамара ВИННИКОВА: "Свой лондонский быт я создавала с нуля..."
...
Часть 5 - Выкупал ли Борис Березовский у Лукашенко Тамару Винникову?
Часть 6 - Зять Трампа - внук белорусских партизан
Часть 7 - Корни Владимира Высоцкого - в Бресте
Часть 8 - Память о евреях Мстиславля
Часть 9 - СКОРБНАЯ ДАТА
...
Часть 39 - Восточные добровольцы в вермахте, полиции и СС. Белоруссия.
Часть 40 - Минск во время немецкой оккупации
Часть 41 - Свет несущие ...

Ещё в период предвыборной компании зять 45-го Президента США Дональда Трампа Джерад Кушнер опубликовал статью, в которой рассказал военную историю своей еврейской семьи – о том, как выживали в Новогрудском гетто, а потом убежали в партизаны.
«Зять Трампа – внук белорусских партизан», запестрели заголовки газет. «Sputnik Беларусь» решил выяснить подробности этой военной истории.

Зейдель Шляпник

Кушнеры до войны были довольно обеспеченной семьей, жили в самом центре Новогрудка – на Рыночной площади. Имели свой каменный дом и отдельно – магазин в Пассаже напротив.
Глава семейства Зейдель Кушнер занимался производством меховых изделий, шил шубы и шапки, за что получил прозвище Шляпник. В семье было трое детей, сын Хоня, или Хонен, и две дочери – Лея и Рая, будущая бабушка Джерада, зятя Трампа.
В то время в Новогрудке, как в большинстве белорусских местечек, евреи составляли более половины населения. Учительствовали, лечили, ремесленничали. У местного мэра-поляка заместителем обычно тоже был еврей.
«В гетто Кушнеры оказались так же, как и все. Пришли, как было велено, 7 декабря 1941 года. Накануне на улицах был развешан приказ. К тому же, еврейская полиция и юденрат (орган еврейского самоуправления, создаваемый нацистами на оккупированных территориях – Sputnik) обошли все семьи и строго наказали быть в указанное время в суде, а на следующее утро здесь началась селекция», – рассказала Sputnik бывший директор и создатель экспозиции Музея еврейского сопротивления в Новогрудке Тамара Вершицкая. В результате этой селекции из шести тысяч новогрудских евреев к вечеру в живых осталось и потом оказалось в гетто только полторы тысячи.

Селекция

Селекция – это, по сути, ответ на два вопроса, которые задавал немецкий офицер: профессия и сколько детей, – рассказала Вершицкая. Причём значение имело не что, а как отвечали потенциальные жертвы.
«Отец и дядя Джека Кагана (бывшего узника гетто и британского миллионера, который помог в восстановлении истории Новогрудского гетто – Sputnik) были сапожниками и имели по двое детей. Та же профессия и то же количество детей. Но одну семью отправляют на расстрел. А семья Джека остаётся в живых. У нацистов нет логики. Насколько я поняла, значение имело, есть ли у тебя страх. Если есть, всё, у тебя нет шансов», – объяснила Вершицкая. Кушнеры прошли селекцию. Оказались сначала в открытом гетто на Пересеке, потом – в числе 500 счастливчиков, которых летом 1942 года перевели в закрытый трудовой лагерь. Тех, кто не попал в этот лагерь, в течение следующего полугода расстреляли.
«Я не знаю ничего о характере Зейделя. Но знаю, что, благодаря своему положению до войны, он пытался создать для семьи максимально лучшие условия в гетто. К примеру, когда из первого гетто евреев водили на работы в город – а работы были тяжелые, – он откупал младшего сына, чтобы Хоня не ходил на эти работы», – рассказала Вершицкая.
Впрочем, как минимум про один рабочий эпизод с участием Хони все-таки известно. По словам Вершицкой, когда другим евреям надоело наблюдать, как соплеменника «отмазывают» от работ, они напрямую подошли к молодому Кушнеру. Тому стало неудобно, и при первой же возможности он сам вызвался идти в город. Правда, в итоге едва не погиб. Хоня и ещё несколько евреев должны были отогреть замёрзшие трубы в доме высокопоставленного офицера. В какой-то момент офицер, очевидно, решил сэкономить дрова – расстрелял своих работников, а трупы бросил в костёр. Хоня оказался ранен, сумел отползти от огня и, благо была ночь, спрятаться. Наутро его нашли соплеменники и отвезли в лагерь.

Расстрел вместо хлеба

В Новогрудском гетто, помимо мелких убийств, рутинных облав и погромов, было 4 массовых расстрела. Последний случился 7 мая 1943 года уже в трудовом лагере. Накануне составили список из 250 человек – это около половины всех узников.
Утром им приказали идти за дополнительной буханкой хлеба, а остальных тем временем выгнали во двор. В этой толпе оказались жена Зейделя Хинда и сын Хоня. «Хинда через забор стала звать Зейделя и дочерей присоединиться и умереть вместе. У религиозных евреев случалась такая реакция – казалось бы, обречённости. Но это не потому, что страшно или всё равно. А потому, что они воспринимали всё это как божье наказание за недостойное поведение. Но Хоня в это время перепрыгнул через забор и спрятался», – рассказала Вершицкая.
Те, кто остался в живых, видели, как убивали их близких. Сначала был шок, а потом они разозлились, объясняет нетипично протестную реакцию на погром создатель экспозиции Новогрудского музея. «Обычной реакцией на погром или расстрел была депрессия или упадок сил. А здесь они разозлились. Сначала хотели бросить в здание полиции пару гранат, которые у них были, и бежать. Но несколько человек сразу возразили, что не смогут бежать по состоянию здоровья. И тогда кто-то предложил строить туннель. И вот эту идею приняли все, хотя в неё никто не верил», – заметила Вершицкая.

Копали ложками

Побег из Новогрудского гетто считается самым массовым и успешным спасением евреев на оккупированных территориях, – напомнила Вершицкая.
«Самый известный в Европе туннель на окраине Парижа строили для 60 человек, которые были в элите. Но они не смогли убежать. Потому что всегда найдётся тот, кто всё раскроёт. А здесь было решено – бежать должны все!» – заметила создатель экспозиции Музея еврейского сопротивления.
Туннель длиной в 200 метров копали 4 месяца. Точнее, даже не копали – проскребали ложками, вилками и железяками.
«Когда мы нашли здесь сапёрную немецкую лопатку, я думала, что лопаткой копали. Но человек, который строил туннель, объяснил, что лопаткой невозможно было копать, потому что глина. Лопатками нагружали в мешки землю, которую вытаскивали из туннеля. А мешки шили из одежды, которая оставалась от расстрелянных. Мешочки складывали на чердак. Землю же надо было где-то прятать», – рассказала Вершицкая.
Чтобы дышать под землей, плотники просверлили в грунте отверстия наружу. Чтобы зафиксировать их, сантехники вогнали в эти отверстия водопроводные трубы. А чтобы понимать направление, в котором копают, в эти трубы просовывали помеченные краской палочки и смотрели с чердака. Тщательность работы в тех условиях поражает: электрики провели под землю свет, запитались от полицейского прожектора. А перед побегом организовали несколько тестовых отключений уличного освещения, чтобы посмотреть, как быстро немцы среагируют и смогут ликвидировать аварию.
Ночью 26 сентября 1943 года – один за другим – узники гетто спустились в туннель. «Люди уже все были в туннеле, когда в это помещение пришла полиция. Увидели вход в туннель, поняли, что все ушли, и начали стрелять. Утром устроили облаву. Надо сказать, что побег был организован очень чётко. Но куда идти дальше, понимали не все. Многие уснули, добежав до леса. В итоге спаслись только две трети», – рассказала Вершицкая.
Среди погибших оказался и Хоня Кушнер. А Зейдель с дочерями оказались в партизанах. 152 человека, убежавшие через туннель из Новогрудского гетто, пришли в отряд Бельских.

Партизаны

Еврейские партизаны – это особая история, – подчеркнула Вершицкая. – Не только борьба с врагом, если говорить про отряд Бельских, была для них главной целью. «Все другие партизаны действовали исключительно из одного посыла – сражаться с врагом. Отряд Бельских имел ещё одну цель – спасение евреев. Изначально они вообще не планировали никакого сопротивления, ушли в лес, чтобы выжить. Но в какой-то момент поняли, что выживать можно было, только если ты представляешь собой силу и если тебя бояться. Тогда они стали отправлять посыльных в гетто, призывать евреев уходить в лес. Тувия (командир отряда – Sputnik) говорил им: «Я не обещаю, что вы сможете выжить, но если вы умрете, вы умрете, как люди», – объяснила Вершицкая.
Боевая группа в отряде была – 150 человек, хотя общая численность отряда порой достигала более 1200 человек. Бойцы Бельских совместно с другими отрядами участвовали и в рельсовой войне, и телеграфные столбы пилили, и врагов отстреливали. «И все же борьба с врагом не была главной целью. Потому что если Бельские проводили какую-то операцию, в ответ страдало местное население. Вы же знаете, что все сожжённые деревни в Беларуси – это ответ на действия партизан. Кроме того, в ответ они получали облавы в лесу, нападения на свою базу. И не всегда могли себя защитить. Надо было бросать базу и уходить глубже в лес», – объяснила краевед.
Про боевые успехи Зейделя Кушнера ничего неизвестно. Скорее всего, он по-прежнему работал – теперь уже в партизанских мастерских, которые организовали Бельские. А девочки могли стоять в охране лагеря, – предположила Вершицкая.
В отряде Рая Кушнер познакомилась со своим будущим мужем Йозефом Берковичем, который пришёл в отряд Бельских в 1944. Перед эмиграцией в США Беркович взял фамилию Кушнер.
«В последний приезд Чарльза (Чарльз Кушнер – сын Раи и Йозефа, американский миллиардер) я узнала от него, почему Беркович стал Кушнером. По его версии, чтобы легче было всем вместе оформить документы в США… Но я думаю, хотя Чарльз этого не сказал, здесь все-таки сыграл роль статус. Кушнеры были состоятельными людьми, а Беркович – из бедной семьи», – предположила Вершицкая.

Стена памяти

Чарльз Кушнер – отец Джерада и сват Дональда Трампа – периодически приезжает в Новогрудок. Первый раз был здесь ещё в советские времена, в 1989 году, когда никакого музея ещё не было. Потом приезжал уже в нулевые, потом ещё и ещё раз. Сейчас периодически привозит внуков – показать комнатушку и нары, которые их предки делили с другими узниками Новогрудского гетто, узенький туннель и ложку, которой скребли глину. И лес, где погиб Хоня, в честь которого его назвали, ведь второе имя Чарльза – Хонен.
Самое удивительное, что до начала 90-х, когда в Новогрудок после распада СССР стали приезжать бывшие узники, краеведы ничего не знали об истории гетто. Местные, кто видел трагедию, о ней молчали – возможно, из-за чувства вины, – полагает Вершицкая. – Они видели смерть соседей и ничего не могли сделать.
В начале 90-х Вершицкая собирала экспозицию краеведческого музея, когда к ней обратились от имени британского миллионера Джека Кагана. Каган был одним из узников гетто.
«Джек Каган приехал в 1991 году, но не смог попасть в музей. Тогда он через знакомых в Москве задал вопрос: а что есть в музее о евреях? Я спросила: «О каких евреях?» – рассказала бывшая директор.
Экспозицию Музея европейского сопротивления делали по рассказам Кагана и других узников и отчасти за их деньги. Помогали и Кушнеры. И продолжают помогать. Чарльз, к примеру, готов профинансировать создание Стены памяти – мемориала у выхода из туннеля с именами погибших при побеге. Там будет имя и его дяди. Проект уже готов.
«Среди бывших узников оказалось много успешных людей. Они все стали кем-то. Джек Каган – миллионер, Лейбович – миллионер, Кушнеры – миллиардеры. Я думаю, этому есть объяснение: раз они смогли выжить здесь, представляете, на что они способны в мирное время», – заметила Вершицкая.

Sputnik Беларусь

 

Дед Чарльза Кушнера Зейдель выжил после войны. Из фондов Новогрудского историко-краеведческого музея

 

Чарльз Кушнер вместе со своими внуками в Новогрудке. Справа налево: директор музея, переводчик, Чарльз и его внуки.

Фото: Марины Ярошук

Серия сообщений "Беларусь":
Часть 1 - Лесные братья Белоруссии (1944-1952): кого скрывала Пуща
Часть 2 - Тамара ВИННИКОВА: "Свой лондонский быт я создавала с нуля..."
...
Часть 4 - Самый загадочный побег из Беларуси
Часть 5 - Выкупал ли Борис Березовский у Лукашенко Тамару Винникову?
Часть 6 - Зять Трампа - внук белорусских партизан
Часть 7 - Корни Владимира Высоцкого - в Бресте
Часть 8 - Память о евреях Мстиславля
...
Часть 39 - Восточные добровольцы в вермахте, полиции и СС. Белоруссия.
Часть 40 - Минск во время немецкой оккупации
Часть 41 - Свет несущие ...

Биография наркома внутренних дел Николая Ежова, человека, руками которого осуществлялся террор кровавого 37-го, готовится к выходу в издательстве «Захаров». Исследование Алексея Павлюкова опирается на колоссальный архивный массив — чем и отличается от прежних книг о сталинском наркоме — и придает гласности неизвестные факты из его жизни. «Огонек» публикует главу из новой книги — о семейной жизни Николая Ежова

АЛЕКСЕЙ ПАВЛЮКОВ

За несколько часов до того, как Ежов отправился на совещание в Кремль, решившее его судьбу, его жена Е С. Хаютина-Ежова, находившаяся на лечении в санатории им. В В. Воровского, приняла смертельную дозу снотворного.

Евгения Соломоновна Фейгенберг (Хаютина — по первому мужу, Гладун — по второму) родилась в Гомеле в 1904 году, то есть была на девять лет моложе Ежова. Поженились они в 1931 году. Первое время, не сумев еще избавиться от холостяцких привычек, он частенько возвращался домой лишь под утро, предпочитая обществу жены дружеские пирушки в компании своих приятелей. Как отмечал Исаак Бабель, близко знавший Евгению Соломоновну, «супружеская жизнь Ежовых первого периода была полна трений и уладилась не скоро». Возможно, это произошло с появлением в семье приемной дочери Натальи. В отсутствие своих детей супруги решили взять на воспитание ребенка из дома младенца. Маленькая Наташа сразу стала главным человеком в семье, и, конечно, совместные заботы о ней сильно сблизили приемных родителей...

Свободное время супруги Ежовы предпочитали проводить в компании друзей и знакомых. Усилиями Евгении Соломоновны их квартира превратилась в своего рода светский салон, где помимо подчиненных Ежова, работников аппарата ЦК, а в дальнейшем — чекистов, можно было встретить видных партийных функционеров — А Н. Поскребышева, А В. Косарева, Р И. Эйхе, журналистов, писателей, деятелей искусства. Гостей всегда ждал богатый стол, обильная выпивка и непринужденная обстановка, позволяющая приятно провести время, попеть и потанцевать.

Однако в конце мая или начале июня 1938 года вся эта идиллия внезапно закончилась, поскольку хозяевам дома стало совсем не до веселья. В одной из бесед с Ежовым Сталин вдруг упомянул о его отношениях с репрессированным пять лет назад Ф М. Конаром, и этот разговор поверг Ежова в состояние, близкое к паническому. Речь зашла о подозрительных, по мнению Сталина, связях жены Ежова с расстрелянным в 1936 году бывшим троцкистом Г М. Аркусом. Под конец беседа с вождем приобрела для Ежова совсем уж скверный оборот. Сталин порекомендовал Ежову как следует подумать и решить для себя вопрос о целесообразности развода.

Придя домой, Ежов рассказал о случившемся жене. В конце концов Ежов спросил, не стоит ли им и в самом деле развестись. Однако Евгения Соломоновна с этим категорически не согласилась. Выразив убеждение, что все обойдется, она посоветовала Ежову при случае напомнить Сталину их разговор и заявить о своем полном доверии жене и нежелании развода.

С того времени спокойной жизни супругов Ежовых пришел конец. Хотя Евгения Соломоновна и убеждала мужа, что все обойдется, сама она в этом уверена, по-видимому, не была, и охватившее ее беспокойство стало проявляться даже внешне. Ей все время нужно было о чем-то говорить, чем-то заниматься — только так можно было отвлечься и забыться, хотя бы на какое-то время.

Возможно, одним из способов уйти от тягостных мыслей стал приключившийся как раз в это время ее роман с М А. Шолоховым, еще больше осложнивший отношения в семье.

Как уже говорилось, у Евгении Соломоновны, особенно в прежние годы, было довольно много поклонников, и некоторым из них удавалось добиться взаимности. Известно, например, о ее близких отношениях с писателем И Э. Бабелем, исследователем Арктики О Ю. Шмидтом, да и сам Ежов сумел расположить к себе будущую супругу задолго до официального оформления их союза. Правда, выйдя в третий раз замуж, Евгения Соломоновна уже не позволяла себе прежних вольностей. В противоположность этому Ежов и в этом браке вел себя довольно свободно, не упуская возможности приударить за любой мало-мальски привлекательной женщиной, оказавшейся в поле его зрения. Зинаида Гликина, близкая подруга Евгении Соломоновны, вспоминала позднее: «Он готов был установить интимную связь с любой, хотя бы случайно подвернувшейся женщиной, не считаясь ни со временем, ни с местом, ни с обстоятельствами. От Хаютиной-Ежовой мне известно, что Н И. Ежов в разное время в безобразно пьяном состоянии приставал, пытаясь склонить к сожительству, ко всем женщинам из обслуживающего его квартиру персонала». «Знаю со слов Хаютиной-Ежовой, — продолжала Гликина, — что он использовал свою конспиративную квартиру по линии НКВД на Гоголевском бульваре как наиболее удобное место для свиданий и интимных связей с женщинами».

Евгения Соломоновна как могла боролась с супружеской неверностью мужа и ее последствиями. Когда в 1936 году одна из знакомых Ежова забеременела от него, Евгения Соломоновна с помощью своих связей в Наркомате здравоохранения помогла ей сделать аборт (в то время они уже были запрещены). В конце концов она, видимо, смирилась с легкомысленным поведением мужа и уже не так болезненно реагировала на него, как в начале их совместной жизни, особенно если не видела в этом опасности для их брака.

Однако летом 1938 года супруги словно поменялись ролями, и уже не Ежов, а сама Евгения Соломоновна предстала в образе разрушительницы семьи. Она познакомилась с М А. Шолоховым, по-видимому, в феврале 1938 года, когда тот приезжал в Москву жаловаться на бесчинства чекистов в его родном Вешенском районе. После беседы в наркомате Ежов пригласил Шолохова к себе на дачу, где и произошла встреча знаменитого писателя с женой не менее знаменитого сталинского наркома.

В середине августа 1938 года Шолохов в очередной раз оказался в Москве и вместе с писателем А А. Фадеевым заехал в редакцию к Евгении Соломоновне, после чего они втроем отправились обедать к Шолохову в гостиницу «Националь». Домой Евгения Соломоновна приехала в тот день поздно вечером. Ежов уже вернулся с работы и был очень недоволен, когда узнал, как она проводила время, тем более что из поведения жены ясно следовало, что ухаживания Шолохова не оставили ее равнодушной.

На следующий день Шолохов снова был в редакции, опять они, теперь уже вдвоем, отправились в «Националь», но на этот раз одним только обедом в гостиничном номере дело не ограничилось.

Прослушиванием номеров в гостиницах занималось 1-е отделение Отдела оперативной техники. Накануне того дня, когда Евгения Соломоновна пришла в гости к Шолохову, одна из стенографисток, подсоединившись к гостиничному номеру писателя и узнав его по голосу, запросила у руководства санкцию на дальнейшее прослушивание. Начальник Отдела оперативной техники М С. Алехин связался с начальником Секретно-политического отдела А С. Журбенко и, получив от него подтверждение целесообразности контроля, распорядился продолжать прослушивание. Поэтому, когда на следующий день ничего не подозревающие Евгения Соломоновна и Шолохов оказались в номере писателя, их свидание было добросовестно запротоколировано, причем фиксировались не только произносимые слова, но и то, что, по мнению стенографистки, в этот момент происходило («идут в ванную», «ложатся в постель» и т д.).

Ознакомившись на следующий день с представленной ему записью, М С. Алехин сразу же направился на доклад к Ежову. Свидетелем реакции Ежова на случившееся стала подруга Евгении Соломоновны З Ф. Гликина. Вот что она потом рассказывала: «На другой день [после свидания с Шолоховым] поздно ночью Хаютина-Ежова и я, будучи у них на даче, собирались уж было лечь спать. В это время приехал Н И. Ежов. Он задержал нас и пригласил поужинать с ним. Все сели за стол. Ежов ужинал и много пил, а мы только присутствовали как бы в качестве собеседников.

Далее события разворачивались следующим образом. После ужина Ежов в состоянии заметного опьянения и нервозности встал из-за стола, вынул из портфеля какой-то документ на нескольких листах и, обратившись к Хаютиной-Ежовой, спросил: «Ты с Шолоховым жила?»

После отрицательного ее ответа Ежов с озлоблением бросил его [т е. документ] в лицо Хаютиной-Ежовой, сказав при этом: «На, читай!»

Как только Хаютина-Ежова начала читать этот документ, она сразу же изменилась в лице, побледнела и стала сильно волноваться. Я поняла, что происходит что-то неладное, и решила удалиться, оставив их наедине. Но в это время Ежов подскочил к Хаютиной-Ежовой, вырвал из ее рук документ и, обращаясь ко мне, сказал: «Не уходите, и вы почитайте!» При этом Ежов бросил мне на стол этот документ, указывая, какие места читать.

Взяв в руки этот документ и частично ознакомившись с его содержанием... я поняла, что он является стенографической записью всего того, что произошло между Хаютиной-Ежовой и Шолоховым у него в номере.

После этого Ежов окончательно вышел из себя, подскочил к стоявшей в то время у дивана Хаютиной-Ежовой и начал избивать ее кулаками в лицо, грудь и другие части тела. Лишь при моем вмешательстве Ежов прекратил побои, и я увела Хаютину-Ежову в другую комнату.

Через несколько дней Хаютина-Ежова рассказала мне, что Ежов уничтожил указанную стенограмму».

А жизнь тем временем наносила новые удары. Не успел Ежов прийти в себя после измены жены, как стало известно о назначении Л П. Берии. Только он вышел из десятидневного запоя, которым отметил это событие, как приключилась новая беда, и опять с Евгенией Соломоновной.

Что точно произошло, неизвестно, но секретарь Ежова С А. Рыжова упоминала позднее, ссылаясь на домработницу Ежовых, что в ЦК ВКП(б) на имя Сталина поступило будто бы заявление о троцкистском прошлом Евгении Соломоновны. Вероятно, именно в связи с этим Сталин вновь поставил перед Ежовым вопрос о разводе и на этот раз, судя по всему, в более категоричной форме. Во всяком случае, Ежов уже вполне серьезно предложил жене развестись, и это предложение привело ее в состояние глубочайшей депрессии. Не имеет смысла жить, сказала она своей подруге Зинаиде Орджоникидзе, если ей политически не доверяют.

В середине сентября 1938 года, в связи с сильным душевным расстройством жены, Ежов отправил ее на лечение в один из крымских санаториев. Спустя некоторое время Евгения Соломоновна прислала ему оттуда письмо-исповедь, в котором подводила итог всей прожитой жизни, а заодно опровергала обвинения, выдвинутые в ее адрес.

«Колюшенька, — писала она, — в Москве я была в таком безумном состоянии, что не могла даже поговорить с тобой. А поговорить очень хочется. Хочется подвести итог нашей совместной, и не только совместной, а своей жизни, потому что чувствую, что жизнь моя окончена. Не знаю, хватит ли сил все пережить.

Очень тебя прошу, и не только прошу, а настаиваю, проверить всю мою жизнь, всю меня. Я не могу примириться с мыслью о том, что меня подозревают в двурушничестве, в каких-то несодеянных преступлениях. Очень это незаслуженно, и так меня подкосило, что чувствую себя живым трупом».

«За что же, Коленька, я обречена на такие страдания, которые человеку и придумать трудно... Сильно, очень сильно любя тебя, потерять тебя и остаться одной, запятнанной, опозоренной, живым трупом. Все время голову сверлит одна мысль: зачем жить? Какую свою вину я должна искупить такими нечеловеческими страданиями... Прошу тебя, умоляю — проверь все. Ведь ты можешь и обязан это сделать. Ради меня, ради Натуси, ради себя самого, наконец. Ведь ты как-то за меня отвечаешь. Ведь при тебе только я начала сознательно относиться к политической жизни, начала читать, разбираться. Как, какими словами передать тебе всю боль мою, мою обиду? Одиночество беспросветное, мрак кругом. Может ли один человек столько вытерпеть? Оказывается, может, к сожалению. Лучше бы умерла от жесточайших мук физических.

А потерять тебя, тебя, которого я выходила во время болезни как маленького, которому отдала все лучшее, что имела, а в результате принесла страдания... А как мне хотелось хоть чем-нибудь сделать тебе хорошее... Если еще живу, то только потому, что не хочу тебе причинять неприятности, хватит с тебя.

Понимаю тебя, не сержусь и люблю так, как никогда не любила, хоть и всегда молилась на тебя за твою скромность, преданность партии и тов. Сталину. Если бы можно было хоть пять минут поговорить с этим дорогим мне до глубины души человеком. Я видела, как чутко он заботился о тебе, я слышала, как нежно он говорил о женщинах. Он поймет меня, я уверена. Он почувствует. Он не может ошибиться в человеке и дать ему потонуть...

Так тяжело, что нет сил писать. Как я одинока и как незаслуженно глубоко несчастна. А дальше что? Страшно подумать. Мечусь по комнатам, хочется кричать, бежать. Куда? К кому? Кто поверит? Ты должен проверить все, молю тебя.

Женя».

Получив это письмо, Ежов вызвал жену в Москву, решив, видимо, что в том состоянии, в каком она находится, опасно оставлять ее надолго без присмотра.

29 октября 1938 года Ежов поместил жену в расположенный на окраине Москвы санаторий им. Воровского, специализирующийся на лечении заболеваний нервной системы. 19 ноября 1938 года около шести часов вечера лечащий врач зашла к Евгении Соломоновне и обнаружила ее спящей. Это показалось странным, так как в это время она обычно не спала. При попытке разбудить ее выяснилось, что сделать это невозможно. Зрачки были сужены, вяло реагировали на свет, отсутствовала реакция на укол.

В течение двух дней врачи боролись за жизнь пациентки, однако их усилия успехом не увенчались, и 21 ноября 1938 года в 19 часов 55 минут Евгения Соломоновна, не приходя в сознание, скончалась. Как определило вскрытие, смерть наступила от двустороннего воспаления легких, возникшего в связи с отравлением люминалом.

_{Подробнее: http://kommersant.ru/doc/2298505}

© РИА Новости. Артем Маркин

Человек, портреты которого печатали в газетах, в честь которого слагались стихи и разучивались песни, перед казнью умолял палачей: не трогайте дочь. Товарищи по органам просьбу выполнят – девочку "не тронут", и это станет главной причиной несчастья ее жизни...

Автор: Елена Косова

На первом же допросе ему сломали руку, а когда приговор первой категории - расстрел - привели в исполнение, то, по сути, стреляли уже в мертвеца.

Подобно многим, он умер со словами: "Да здравствует Сталин!"

© Фото: личный архив Натальи Хаютиной

Редкое фото Н. Ежова. Будущему "железному наркому" 25 лет

А еще человек, портреты которого печатали в газетах, в честь которого слагались стихи, разучивались песни, за право носить имя которого соревновались пионерские отряды, перед казнью умолял палачей: не трогайте дочь. Товарищи по органам просьбу выполнят – девочку "не тронут", и это станет главной причиной несчастья ее жизни.

 

Оправданию не подлежит

Страна узнала о Наталье Хаютиной летом 1998 года. Тогда Военная коллегия Верховного Суда рассматривала дело о реабилитации бывшего народного комиссара внутренних дел СССР, организатора массовых политических репрессий Николая Ивановича Ежова. По его приказам в 1937-1938 годах были расстреляны около семисот тысяч человек и почти два миллиона отправлены  в лагеря.

С ходатайством о реабилитации обратилась приемная дочь наркома – Наталья Хаютина. Оснований для оправдания Николая Ежова судьи не нашли.

 

"До сих пор я считаюсь уродом, дочкой изверга, дочкой  врага"

"Я как была дочь врага народа, так и осталась. И до самой смерти я буду так. И уйду с этим. Хотя я не сделала никому ничего плохого,  - говорит, прикуривая очередную сигарету, Наталья Хаютина. – Его никогда не реабилитируют, да родственники загубленных никогда не простят".

Ваш браузер не поддерживает данный формат видео.

© РИА Новости/Аврора. Елена Косова, Артем Маркин

В подвале барака усиленного режима расстреливали заключенных

Много лет Наталья Николаевна пишет стихи: от руки в школьную тетрадку, которую непременно прячет под скатерть кухонного стола.

По какой-то неясной случайности
Я в те годы смогла уцелеть.
И кому я обязана "радостью",
Что не дали тогда умереть?

Помешать продолжению рода
Кто-то очень хотел навсегда…
До сих пор я считаюсь уродом,
Дочкой изверга, дочкой врага...

Стихов накопилось много. Для нее это возможность выговориться.

 

"Потрясающий отец"

Существует несколько версий ее появления на свет. По одной, она была внебрачным ребенком последней жены Ежова и писателя Бабеля, по другой – внебрачной дочерью самого Ежова.

© Фото: личный архив Натальи Хаютиной

 

Наталья Хаютина

Но одна из самых подтверждаемых версий изложена в рассказе Василия Гроссмана "Мама". В нем описана загадочная история удочерения всесильным наркомом Ежовым пятимесячной девочки.

Если Гроссман прав, то настоящий отец Натальи Хаютиной - референт советского посольства в Великобритании, вместе с женой расстрелянный по приказу "железного наркома". Об этой версии  Наталья Николаевна тоже знает.

"Он был потрясающим отцом. Я же все помню, как он и коньки мне двухполозные своими руками сделал, в теннис играть научил, в городки. Все для игры в крокет соорудил, эти лунки, на подмосковной даче в Мещерине, где мы жили, чуть ли не сам копал. Он со мной занимался очень много. Я у него была отдушина какая-то", - вспоминает Наталья Николаевна своего приемного отца.

Приемная мать Хаютиной – Евгения Соломоновна Фейгенберг, главный редактор  журнала "СССР на стройке", вела светский образ жизни и с Наташей виделась нечасто. Нарком был ее третьим мужем.

Полуграмотный, не получивший даже начального образования, бывший питерский рабочий Николай Ежов обществу друзей своей жены предпочитал компанию дочери.

© Фото: личный архив Натальи Хаютиной

Наташа со своей приемной матерью Евгенией Соломоновной Хаютиной

Ежов пел девочке народные песни - все отмечали его приятный тенорок, - дурачился вместе с дочерью - собственноручно "кормил" любимого обоими игрушечного поросенка.

 

Сталин называл его "ежевичкой", а люди - "кровавым карликом"

На пост наркома внутренних дел Ежова назначат в сентябре 1936-го, а уже в ноябре 1938-го "пулю для всех скорпионов и змей", "око страны, что алмаза ясней" - так называл Ежова советский поэт-акын Джамбул Джабаев - сместят практически со всех постов.

Имя Ежова стало нарицательным. "Ежовщина" – так в народе называли репрессии 1937-го года. Чтобы их грамотнее организовать, Ежов со своим "незаконченным низшим" изучал книги по истории испанской инквизиции.

В рабочем столе он  хранил пули, которыми были расстреляны Зиновьев, Каменев и другие «враги революции»; эти пули были у него изъяты при обыске. Он также запомнился предложением переименовать Москву в Сталинодар.

Сам Сталин в хорошем расположении духа  называл его "ежевичкой", а люди  окрестили "кровавым карликом" - ростом Ежов был метр пятьдесят два, щуплого телосложения, имел кривые ноги.

© Фото: личный архив Натальи Хаютиной

"Передайте Сталину, что умирать я буду с его именем на устах", - заявил на суде Ежов

Подобно своему предшественнику Ягоде, Ежов незадолго до ареста был смещен с поста главы НКВД на менее важный пост - его назначили наркомом водного транспорта.

10 апреля 1939-го нарком водного транспорта Николай Ежов был арестован по обвинению "в руководстве заговорщической организацией в войсках и органах НКВД СССР, в проведении шпионажа в пользу иностранных разведок, в подготовке террористических актов против руководителей партии и государства и вооруженного восстания против Советской власти".

На суде Ежов заявил: "Я почистил 14 тысяч чекистов. Но огромная моя вина заключается в том, что я мало их почистил. Жизнь мне, конечно, не сохранят… Прошу одно: расстреляйте меня спокойно, без мучений. Я прошу, если жива моя мать, обеспечить ей старость и воспитать мою дочь. Прошу не репрессировать моих родственников и земляков, так как они совершенно ни в чем не повинны. Передайте Сталину, что умирать я буду с его именем на устах".

3 февраля 1940-го Ежов Военной коллегией Верховного Суда СССР был приговорен к расстрелу. Уже на следующий день приговор привели в исполнение. Ежову было 45.

Недавно названный в его честь город Ежово-Черкесск стал просто Черкесском.

Ежова кремировали  и захоронили на Донском кладбище – рядом с братскими могилами, куда сбрасывали трупы расстрелянных по его приказу.

© Фото: личный архив Натальи Хаютиной

Наталья Хаютина на могиле приемной матери

На Донском за два года до расстрела Ежова похоронили и жену "железного наркома" – Евгению Соломоновну Фейгенберг (по первому мужу Хаютину).

Эту фамилию приемная дочь наркома  и будет носить всю жизнь.

Смерть Евгении Соломоновны была довольно странной. Сначала она впала в болезненную депрессию. Потом ее с диагнозом "астено-депрессивное состояние" поместили в подмосковный санаторий им. Воровского. В нем через три недели она и скончается. В акте вскрытия укажут: "Причина смерти – отравление люминалом". Принято считать, что эта женщина 34 лет сама свела счеты с жизнью.

"Я помню, как она изменилась перед тем, как попасть в санаторий: она все время слушала патефон, перестала ходить на работу, не общалась со мной. Ее даже не интересовали любимые павлины, которых она развела на даче", - говорит Наталья Николаевна.

 

Хаютина, Хаютина, Хаютина...

После ареста Ежова семилетнюю Наталью посадили в охраняемый вагон и повезли в специальный Пензенский детдом №1, где содержали детей врагов народа.

"Тетя Нина, которая меня сопровождала,  все время бегала в тамбур, курила. Она говорила: ты Хаютина, Хаютина, Хаютина, ты не знаешь никакого Ежова. Она со мной не церемонилась, однажды так ударила по губам, когда я назвала фамилию отца, что у меня кровь пошла, - вспоминает Наталья Николаевна.

В первый же вечер ее появления в детдоме в кабинет к заведующей прибежала дежурная воспитательница и  взволнованно сообщила, что все девочки не спят, а слушают новенькую.

Эта новенькая  рассказывала им о том, что никакая она не Хаютина, а Ежова, что ее папа, который самый лучший на свете, большой начальник. Еще про каких-то павлинов, живущих у них в Мещерине. Про то, что на ее дне рождения недавно была Светлана Сталина, а с дочкой Молотова они кормили красивых рыбок в пруду.

© Фото: личный архив Натальи Хаютиной

Наталья Николаевна в молодости

"Маму я тогда уже как-то не вспоминала. А вот по отцу я очень тосковала, - говорит Наталья Николаевна. – И по няне Марфе Григорьевне. И  все время я ждала, что кто-то из них все-таки должен за мной приехать. Но никого не было. А я все сидела на подоконнике и постоянно смотрела на дорогу".

 

"Веревка не выдержала - я ободрала себе все тело и упала"

Там же, в Пензе, Наталья Николаевна поступила  в ремесленное училище. В нем она училась на часовщика и постоянно, по ее словам, "порола брак".

В общежитии училища  Наталья Хаютина поставила на видное место портрет отца. Директор возник незамедлительно.

"Это кто? – Я говорю: отец. Он говорит: жги! – Я говорю: не буду. – Жги, я сказал. – Не буду. Он взял спички, зажег. Сжег все. Я помню, - говорит Хаютина, - бросилась в подушку. Не могу объяснить, что у меня там внутри было, я не плакала, просто было очень больно и обидно".

Список обид рос, и однажды она, прихватив бельевую веревку, отправилась в сквер.

Но попытка самоубийства не удалась – веревка не выдержала.

"Все тело ободрала себе, платье разодрала, веревка эта на шее висит, - вспоминает Хаютина. – И меня тут директор поймал. Прямо за эту веревку меня, как козу, прямо по лестнице потащил меня в кабинет. На диван меня как швырнул. И говорит: ты, что, с ума сошла? Говорит: нас ведь бы все пересажали. Вот это я никогда не забуду выражение. Их бы всех пересажали! Что меня бы не было – это наплевать".

© Фото: личный архив Натальи Хаютиной

Аккордеон был с Натальей Хаютиной повсюду

После попытки самоубийства ей  разрешили оставить "ненавистное" ремесленное училище и держать экзамены в музыкальное.

 

"Заложники снежной планеты"

С аккордеоном под мышкой Хаютина и оказалась в Магадане в августе 1958-го.

После окончания училища Наталья Николаевна сумела добиться распределения туда, где когда-то швартовался неутомимый ГУЛАГовский пароход "Николай Ежов", поставляя очередную партию заключенных. Она хотела быть ближе к жертвам своего отца.

Как во сне Хаютина бродила по городу своей мечты, вглядывалась в лица прохожих.

"Я подумала: что же со мной сделают, если сказать им сейчас, чья я дочь,- рассказывает Хаютина. – И поняла, что я не уеду отсюда назад уже никогда".

Ваш браузер не поддерживает данный формат видео.

© РИА Новости/Аврора. Елена Косова, Артем Маркин

Приемная дочь Ежова играет "Колымский вальс" собственного сочинения

В тот же вечер она написала:

Все. Приехали. И прекрасно.
И останемся здесь навеки.
Мы заложники – это ясно –
На огромной снежной планете.

Магадан, затем поселки Ягодное, Тахтоямск, Ола, в которой и осела уже навсегда.

И повсюду с ней был аккордеон, всю жизнь Наталья Николаевна проработала в сельских нетопленных клубах, писала музыку и стихи. Песни Натальи Хаютиной до сих пор исполняют местные певцы со сцены районных домов культуры.

Сама она уже более двадцати лет как на пенсии. После инсульта Наталья Николаевна с трудом передвигается по квартире и почти никуда не выходит.

Лишь иногда – на балкон, посмотреть на солнце, которое каждый день катится в закат за сопку под названием Дунькин Пуп.

 

"Я до сих пор жду, что однажды постучат в дверь и отомстят мне за отца"

Ваш браузер не поддерживает данный формат видео.

© РИА Новости

Политзаключенные на лагерных работах. Кадры кинохроники

Все свои колымские годы Наталья Николаевна провела в ожидании встречи с мстителем.

Из гулаговских зон освобождались политзаключенные, и кому-то могли шепнуть: вот дочь Ежова. Каждый стук в дверь заставлял вздрагивать: пришли!  Из одного поселка она  переезжала в другой, в третий, в четвертый. В каждой новой квартире вешала на стенку вырезанный из учебника портрет отца и снова ждала.

Она никогда не заводила друзей. Единственную свою дочку Наталья Николаевна родила от человека, которого судьба подпустила к ней лишь "на расстояние выстрела". Левона  Хачатряна убьют за какие-то темные дела с золотом.

За каждой дверью пензенских  и колымских общежитий, бараков и "хрущоб" каждый год 1 мая Наталья Николаевна отмечает два дня рождения: свой и наркома Ежова.

Даже дату рождения своей последней жертвы всесильный нарком определил лично.

"Я ставлю его портрет на стол, перед портретом свечу и просто разговариваю с отцом. Я говорю: что ты со мной сделал? Тебя-то уже нет, а я всю жизнь мыкаюсь, всю жизнь мне перевернул и искалечил. Вы знаете, - говорит Наталья Николаевна, - свеча начинает трепыхаться, как будто не нравится ему, что я с ним так. Я много лет думаю, о вине отца и считаю, что Бог его может быть когда-нибудь и простит. А вот люди никогда, потому что тогда не будет виноватых".

Ваш браузер не поддерживает данный формат видео.

© РИА Новости/Аврора. Елена Косова, Артем Маркин

Дочь Ежова запретила себе приближаться к монументу "Маска скорби"

 

Маска скорби

При въезде в Магадан, на 4-м километре Колымской трассы, которая буквально вымощена костями заключенных, на сопке Крутая стоит Маска скорби работы Эрнста Неизвестного. Этот памятник жертвам политрепрессий торжественно открыли 14 лет назад. За это время здесь, где все "плачет" и "плачет" каменная девочка, побывал каждый из жителей Колымы. Единственный человек, который ни разу не принес сюда цветы, это дочь наркома Ежова.

"Я могу туда пойти, мне никто не запрещает. И меня там никто не знает. Но я сама себе запретила это делать, потому что не имею морального права", - говорит Наталья Николаевна.

 

Именем Российской Федерации...

Всю жизнь Хаютину мучила одна и та же мысль, что она так и умрет дочерью врага народа. Она давно согласилась с тем, что Ежов оправданию не подлежит, но за собственную реабилитацию продолжала бороться. Несколько раз она обращалась в суд.

В последний раз судебный процесс длился три года.

Наталья Николаевна говорит, что 13 февраля 2008-го в Ольском райсуде прозвучали главные в ее жизни слова. Судья зачитал: "Именем Российской Федерации суд решил: заявление Натальи Николаевны Хаютиной удовлетворить".

А через полгода она обнаружила в своем почтовом ящике письмо из УВД по Магаданской области.

В нем было написано: "Уважаемая Наталья Николаевна! В соответствии с Законом РФ "О реабилитации жертв политических репрессий от 18.10.91г. № 1761-1 и решением Ольского районного суда Магаданской области от 13.02.2008 г. Вы признаны подвергшейся политической репрессии и реабилитированы".

К письму прилагалась справка о реабилитации.

 

Елена Косова

Евгения Соломоновна Ежова (урождённая Фейгенберг-Ноткина, Хаютина по первому мужу, Гладун по второму; 1904 год, Гомель — 21 ноября 1938 года, Москва) — советский издательский работник. В 1930-е годы — официально заместитель главного редактора, а де-факто главный редактор журнала «СССР на стройке». (Официальными главными редакторами в эти годы были Георгий Пятаков, Валерий Межлаук, Александр Косарев) Хозяйка литературного салона, который посещали известные писатели, а также видные сценические и кинематографические деятели: Исаак Бабель, Михаил Шолохов, Михаил Кольцов, Сергей Эйзенштейн, Леонид Утёсов и другие. Частыми гостями на этих вечерах были и представители советской номенклатуры. Известна как жена Николая Ежова. Покончила жизнь самоубийством (по другой версии, была убита своим мужем).

Тут самое время сказать о второй супруге Ежова. То была одесситка по рождению Евгения (Суламифь) Соломоновна Ханютина. Типичное порождение того смутного времени, она, как и все подобного же типа женщины, походила на знаменитую Лилю Брик. Молодой вышла замуж за работника советского торгпредства, жила с ним в Берлине в 20-х годах, там же познакомилась с Исааком Бабелем и завела с ним долговременный роман. С мужем рассталась, оказалась в Москве и тут каким-то образом познакомилась с партработником Ежовым и вышла за него замуж, не прерывая приятных отношений с Бабелем.

Евгения Соломоновна детей не имела, была дамой светской, держала богемный салон, стала даже редактором политического журнала (не имея на то ни образования, ни опыта), супруг её сутками не вылезал со службы, быстро изнашивая телесные и нервные силы, в её дела не вмешивался. Она была женщиной любвеобильной, об одном из её мимоходных романов надо непременно упомянуть. Речь идёт о Михаиле Шолохове. Он был уже всесветно знаменит и высоко ценим Сталиным.

12 декабря 1938 года в руководство НКВД поступил рапорт от лейтенанта Кузьмина, осуществлявшего негласный надзор за обитателями столичной гостиницы "Националь", где останавливались иностранцы и важные персоны. В рапорте говорилось:

"Согласно вашему приказанию о контроле по литеру "Н" писателя Шолохова доношу: в последних числах мая поступило задание о взятии на контроль прибывшего в Москву Шолохова, который с семьёй остановился в гостинице "Националь" в 215 номере... Примерно в середине августа Шолохов снова прибыл в Москву и остановился в той же гостинице... На другой день дежурная стенографистка застенографировала пребывание жены тов.Ежова у Шолохова. Контроль за номером продолжался ещё свыше десяти дней, вплоть до его отъезда, и во время контроля была зафиксирована интимная связь Шолохова с женой тов.Ежова".

Разбираться в этом странноватом поступке великого русского писателя мы не станем, тёмные тут дела и неясные.

Характерно, что рапорт тот был направлен уже на имя Л. Берии, нового наркома внутренних дел. 25 ноября 1938 года Ежов был снят с этой должности. Его арестовали в апреле следующего года, обвинили в шпионской работе на все разведки мира и расстреляли после долгого и мучительного следствия 4 февраля 1940 года. Имя его было на полвека вычеркнуто из официальной истории. Евгения Соломоновна скончалась много раньше в больнице при невыясненных обстоятельствах.

• http://merkulov.tripod.com/TEXTS/R070721.HTM

С подачи Сталина в 1934 году на ХVII съезде партии Ежова избрали секретарем ЦК. Высокие посты открывали неограниченный доступ к разного рода распределителям. И Евгения Соломоновна не преминула воспользоваться этим. Во время обыска в квартире Ежовых нашли пять меховых шуб, больше сотни платьев, десятки кофточек и шляп. Картины, ковры, украшения. Ещё у себя на даче Евгения Соломоновна завела павлинов. Осуществив тем самым, судя по всему, какие-то затаенные детские мечтания. По нынешним временам, это мелочь. Но в пору повсеместно декларируемого братства и равенства а также, говоря словами поэта, «честной бедности», выходило за рамки, даже самые снисходительные. Московские сановные жены, дамы, в большинстве своем степенные и зажатые, прозвали Евгению Соломоновну «стрекозой». Во время официальных и полуофициальных встреч и празднований она не в меру резвилась; и хотела, чтобы окружающие следовали её примеру. Танцевали, пели, играли в какие-то общие игры. Не желая, чтобы её рассматривали лишь как жену высокопоставленного партийного функционера, Евгения Соломоновна занялась журналистикой.

Её взял к себе В.И. Межлаук, совмещавший ответственную работу в Госплане СССР и наркомате тяжелой промышленности с редактированием, судя по всему номинальным, журнала «СССР на стройке». И назначил своим заместителем. Ещё, вслед за Лилей Брик и Зинаидой Райх, женой Мейерхольда, Евгения Соломоновна завела у себя дома, что-то вроде салона. К ней приходили самые разные, но, непременно, чем-то примечательные люди. Бабель, Михоэлс, Утесов, Маршак, Соболев, журналист Михаил Кольцов, издатели братья Урицкие, известный ученый-полярник Отто Юльевич Шмидт и многие другие. Нравы там, судя по воспоминаниям очевидцев, были довольно свободные. Ежов жене не препятствовал.

...

Последним ударом для наркома стала смерть любимой жены, которая покончила с собой. Николай, обезумев от горя, пытался застрелиться, но от этого решительного шага его спасла дочь Наташа, которая в случае смерти отца, осталась бы совсем одна. Пистолет, который должен был поставить решающую точку в его жизни, так и остался лежать в ящике стола рабочего кабинета наркома, со сломанным бойком…

...

Дочь Николая Ивановича была отправлена в детский дом, под фамилией Хаютина.

• http://nnm.ru/blogs/mars_15/ezhov-lomaya-dogmy-i-stereotipy/

И Семен Урицкий тоже темная личность. Ежов о нем собрал кое-какие материалы. Он племянник Моисея Урицкого, первого председателя Петроградской ЧК. В революционном движении с пятнадцатого года, но в РКП(б) вступил только в 1921 году. До революции состоял в РСДРП Интернационалистов «Новая жизнь», а с семнадцатого, когда она ликвидировалась, вроде бы считался беспартийным. Запутанная у него биография, сомнительная. Да и с троцкистами он в свое время активно якшался.

Урицкий очень способный человек, хороший журналист и администратор. Он работал в РОСТА, в «Гудке» и сейчас одновременно возглавляет несколько газет и журналов. И Евгению он в конце двадцатых притащил в журналистику, сначала в «Крестьянскую газету», а потом сделал своим заместителем в журнале «СССР на стройке», где сам был по совместительству главным редактором.

Все это не случайно. Женя не деловой человек и толку от нее в редакции мало. За другое ее ценит Урицкий. Вся их дружба через постель проходит. А в последнее время он наверняка рассчитывает на поддержку Ежова.

Вот с какими людьми связана жена наркома внутренних дел, и добром это вряд ли может кончиться. Сколько раз Ежов просил ее расстаться с этой компанией! Бесполезно. Женя плакала, доказывала, что это прекрасные люди и патриоты. Общение с ними стало ее образом жизни, и ей скучно проводить время с малопривлекательными и ограниченными коллегами Николая Ивановича. Силой заставить Женю порвать с этими друзьями он не мог. Вдруг она уйдет от него. А этого ему очень не хотелось.

• http://lib.rus.ec/b/320479/read

Во многих материалах, в том числе и в вашем, неточность – Евгения Соломоновна не сохраняла фамилию первого мужа Хаютина, а носила фамилию Ежова. И еще о фамилиях. Когда после ареста Ежова шестилетнюю Наташу увезла какая-то женщина (вероятно, сотрудница "органов"), то по дороге она сказала ребенку: "Теперь твоя фамилия Хаютина". "Нет, я Ежова" – ответила девочка. Женщина ударила ее в лицо – "Хаютина!". "Непт, Ежова!". Снова удар в лицо… Кстати, Лазарь Хаютин, первый муж тети Гени, был репрессирован, но уцелел. Его после смерти Сталина реабилитировали. Он тоже похоронен на этом же кладбище…

...

- В 1938 году Евгения Хаютина покончила жизнь самоубийством – приняла большую дозу снотворного, люминала. Потом появилось много версий о ее смерти. Ваша семья верила, что это самоубийство?

- Моя мама навещала ее в больнице. Тетя Геня лежала там с диагнозом – тяжелая депрессия. Ее пытались обвинить (наша семья это знала, я это помню), что она шпионка черт знает каких государств… Вспомним ее записку**. Сталин вообще любил такие ситуации. (Жёны Молотова, Калинина, брат Кагановича…). Сталин был прекрасным психологом. Он окружал себя ничтожествами, но держал их "на привязи".

После смерти тети Гени врач спросил у мамы: "Откуда у нее столько люминала? Вы ей принесли?". Вероятно, люминал ей передал Николай Иванович. Он понимал, что под него "копают". Расценить ли это как убийство или самоубийство?.. Во всяком случае, люминал тетя Геня приняла сама. Ее депрессия была вызвана тем, что она поняла всю ситуацию, поняла свою судьбу. Поняла свое прошлое, настоящее и будущее…

• http://newswe.com/index.php?go=Pages&in=print&id=3682

Настоящий возраст и день рождения приемной дочери Ежова неизвестен. Сама Наталья Николаевна считает, что указанный в ее метрике 1936 год придуман отцом, как и дата – 1 мая, совпадающая с днем рождения наркома.

Согласно версии няни Марфы Григорьевны, настоящим отцом Наташи был цыган по фамилии Кудрявый. Сестра Ежова Евдокия Ивановна считала, что Наташа – внебрачный ребенок наркома, появившийся после его командировки в Семипалатинск. И цыгане, и уроженцы Средней Азии всегда принимали Наталью Николаевну за свою.

Принципиально другая версия появления Наташи в семье Ежова содержится в рассказе Василия Гроссмана «Мама». Гроссман, который всегда был очень осторожен во всем, что касалось реальных исторических лиц, написал: Наташа была взята из семьи советского торгового представителя, расстрелянного на подъезде к Москве на станции Негорелое по приказу Ежова.

• http://sovsekretno.ru/articles/id/166/

Приёмная дочь четы Ежовых — Наталья, после смерти матери и ареста отца была помещена в детский дом. В годы перестройки безуспешно добивалась реабилитации своего приёмного отца

Своих детей у четы Ежовых не было и в 1933 году они взяли на воспитание пятимесячную девочку Наталью из детского дома. После ареста отца 6-летняя Наталья в 1939 году была помещена в детский дом № 1 в Пензе и получила фамилию матери — Хаютина, под которой и жила в дальнейшем. В Пензе Наталья Хаютина прожила около 19 лет. По окончании в 1958 году Пензенского музыкального училища она была направлена по распределению в Магаданскую область, где и проживает в настоящее время в посёлке Ола.

...

Последним ударом для наркома стала смерть любимой жены, которая покончила с собой. Николай, обезумев от горя, пытался застрелиться, но от этого решительного шага его спасла дочь Наташа, которая в случае смерти отца, осталась бы совсем одна. Пистолет, который должен был поставить решающую точку в его жизни, так и остался лежать в ящике стола рабочего кабинета наркома, со сломанным бойком…

Дочь Николая Ивановича была отправлена в детский дом, под фамилией Хаютина.

• http://nnm.ru/blogs/mars_15/ezhov-lomaya-dogmy-i-stereotipy/

Во многих материалах, в том числе и в вашем, неточность – Евгения Соломоновна не сохраняла фамилию первого мужа Хаютина, а носила фамилию Ежова. И еще о фамилиях. Когда после ареста Ежова шестилетнюю Наташу увезла какая-то женщина (вероятно, сотрудница "органов"), то по дороге она сказала ребенку: "Теперь твоя фамилия Хаютина". "Нет, я Ежова" – ответила девочка. Женщина ударила ее в лицо – "Хаютина!". "Непт, Ежова!". Снова удар в лицо… Кстати, Лазарь Хаютин, первый муж тети Гени, был репрессирован, но уцелел. Его после смерти Сталина реабилитировали. Он тоже похоронен на этом же кладбище…

• http://newswe.com/index.php?go=Pages&in=print&id=3682

- Наталья Николаевна в 1998 году обратилась с просьбой о реабилитации своего отца – Ежова Николая Ивановича…

- Я знаю об этом. Я в довольно четкой форме написал Наташе, что пытаться реабилитировать Николая Ивановича – бессмысленное занятие, что его не простят никогда. Хотя, конечно, обвинения в том, что Ежов английский, немецкий, японский и еще чей-то шпион – чушь. Но исполнение преступных приказов так же преступно и наказуемо, как и отдача таких приказов. Наташа подала просьбу о своей (шестилетнего ребенка!) реабилитации. Решением суда она признана жертвой террора, репрессий. Но на суде снова поднялся вопрос, кто она? Нет свидетельства о рождении, нет свидетельства об удочерении, нет документов, что она проживала в Москве… Судья спросила Наташу: "Вы – инопланетянка?"

Иосиф Моисеевич вынимает письма из колымского поселка Ола. Крупный почерк плохо видящего человека, широкие строчки. Рассказы о дочери, внуках, болезни зятя. Вопросы: "Хорошо ли тебе там?", "Может, вернешься в Москву?". Стихи, иногда публикуемые в местной газете******. Пишет Наталия Николаевна, что не может поехать в Магадан, посмотреть известный памятник "Жертвам репрессий" Эрнста Неизвестного – чувствует себя в чем-то виноватой… Все письма к Иосифу Моисеевичу Фейгенбергу начинаются словами: "Дорогой мой, единственный братик!".

• http://newswe.com/index.php?go=Pages&in=print&id=3682

В каждой семье существуют какие-то семейные тайны, часто тщательно скрываемые от посторонних. Такая тайна была и в моей семье. И я знал о ней с детства – двоюродная сестра моего деда была женой печально известного сталинского наркома Николая Ивановича Ежова.

Я еще не знал, что такое НКВД, кто такой Ежов, но что его жена – моя родственница – узнал лет в пять.

Евгения Соломоновна Фейгенберг родилась в 1904 году в Гомеле. Во многих изданиях указывается, что ее звали Суламифь Израилевна [1]. Не знаю, откуда возникла эта легенда, но ее отца звали Соломон (Залман), ее старшие братья всегда носили это отчество, и не совсем понятно, зачем отчество Израилевна надо было менять на Соломоновна.

Скорее всего, путаница возникла из-за фразы Юлиана Семенова: «Сталин был увлечен его женой – рыжеволосой, сероглазой Суламифью, но с вполне русским именем Женя» [2] , хотя ясно, что Суламифью она названа по аналогии с героиней «Песни песней» (вспомните также песню об Израиле барда Тимура Шаова: «Ах, какие Суламифи с автоматом за плечом!..»). Что же касается имени ее отца, то думаю, что любую красивую еврейскую женщину поэтически можно назвать «Суламифью, дочерью Израиля».

Во всяком случае, у деда Евгении Лейба Фейгенберга было много детей, кроме Соломона Лейбовича и моей прабабушки Раси (Раисы) Лейбовны – Бенцион, Герц, Мейер, Маркус, Ида…

Еще в Гомеле, в семнадцать лет, Евгения вышла замуж за Лазаря Хаютина, с которым уехала в Одессу, где устроилась машинисткой в редакцию местного журнала. В Одессе она подружилась с талантливой молодежью. В числе ее знакомых были Юрий Олеша, Илья Ильф, Евгений Петров, Валентин Катаев, скорее всего, Исаак Бабель, с которыми она сохранила дружбу и после того, как в 1924 году супруги переехали в Москву. В Москве Е.С. работала машинисткой в газете «Гудок».

Племянница Лазаря Хаютина Виктория Вольпина (жена Александра Сергеевича Есенина-Вольпина) написала интересные воспоминания о своем дяде и Евгении Соломоновне. Во многих изданиях Лазаря называют слесарем, однако перед арестом в 1938 году он работал начальником отдела в Наркомате легкой промышленности.

Вопреки расхожему мнению, что все мужья Евгении Соломоновны погибли в сталинских застенках, Лазарь Хаютин выжил и вернулся в 1947 году в Москву. В лагере он перенес три инфаркта и умер в 1948 году от четвертого. В 1948 году начались «повторники» – арестовывали тех, кто уже отбыл срок. И за Лазарем, не зная, что он умер, пришли снова…

Вскоре Евгения Соломоновна познакомилась с Алексеем (Александром) Федоровичем Гладуном, директором московского издательства «Экономическая жизнь». Он был старше ее на десять лет. Родился в Николаеве в рабочей семье, в шестнадцать лет уехал на пароходе в США. Там работал рабочим на заводе, а по вечерам учился в институте. Вступил в американскую соцпартию, затем в группу русских социал-демократов (большевиков). Участвовал в организационном съезде американской компартии. В Россию вернулся только в двадцатом году, был заместителем директора завода АМО, затем ему поручили руководство издательством. Евгения Соломоновна порвала с Хаютиным и ушла к Гладуну (по всей видимости, они не оформляли свой брак, в то время это было обычным явлением).

В 1927 г. Гладуна направили на дипломатическую работу, и Евгения Соломоновна поехала с ним в Лондон, где работала машинисткой в Полпредстве СССР. Вскоре из-за шпионского скандала Полпредство закрыли, и Гладуна отправили на родину. Но в Москву поехал он один. Евгению Соломоновну пригласили работать машинисткой в Полпредстве СССР в Берлине, откуда она вернулась в конце 1928 г. После возвращения работала в редакции «Крестьянской газеты», пока тоже машинисткой, но мечтала стать журналистом.

Гладун, судя по всему, был связан с ЧК-ОГПУ-НКВД. Во всяком случае, не многие тогда могли попасть на заграничную работу.

В сентябре 1929 г. в санатории в Сочи Евгения Соломоновна знакомится с Ежовым (есть версии, что с Ежовым ее познакомил Гладун), а в декабре Ежов делает ей предложение.

С Ежовым Евгения Соломоновна прожила до своей смерти – 21 ноября 1938 года в подмосковном санатории им. Воровского она умерла от отравления люминалом. Похоронена под фамилией Хаютина на Донском кладбище, рядом впоследствии были похоронены ее братья и их жены. Где-то рядом в захоронении расстреленных находятся останки Николая Ивановича Ежова.

Детей у Ежовых не было – в 1936 году они взяли девочку из детдома. История Натальи Николаевны Хаютиной (Ежовой) послужила основой для рассказа Василия Гроссмана «Мама».

Работала Евгения Соломоновна заместителем главного редактора журнала «СССР на стройке», созданного Максимом Горьким. Дружила с «одесской плеядой», о чем я уже говорил, дома у нее частенько бывали Бабель, Михоэлс, Утесов, Маршак, Соболев, Михаил Кольцов, издатели братья Урицкие, академик О.Ю. Шмидт, партийные деятели Пятаков и Косарев.

На истории жизни Евгении Соломоновны подробно останавливаться я не хочу – она известна (несмотря на отдельные непонятные и спорные моменты). Оценивать то время и действия людей с позиций сегодняшнего времени очень сложно. Однако во многие факты из жизни Ежовых трудно поверить. Например, в документах следственного дела «железного чекиста» бывшего наркома Николая Ивановича Ежова содержится добровольное признание «в давнем пороке педерастии». Это началось, пишет Ежов, «когда я жил в учении у портного. Примерно лет с 15 до 16... Порок этот возобновился в старой царской армии...» Началось давно, продолжалось и потом, вплоть до ареста: «В октябре или ноябре 1938 г. во время попоек у меня на квартире я ...имел интимную связь» с женой одного из своих подчиненных Н. и с ее мужем, с которым «я действительно имел педерастическую связь» («Литературная газета», 1992, № 7, с. 15).

Правда ли это? Можно ли в это поверить? Представляете, какие проверки проходил Ежов при каждом назначении? Как он мог скрывать свой порок? Или просто товарищу Сталину мало было того, что Ежов «английский и польский шпион»?

4 июня 1998 г. Военная коллегия Верховного суда России начала рассмотрение дела бывшего наркома НКВД Н.И. Ежова, расстреленного 4 февраля 1940 г. в Москве за измену родине, вредительство, шпионаж и т.д. Причем, произошло это по заявлению приемной дочери Ежова. Опять-таки сразу стало ясно, что Ежов не был агентом иностранных разведок, что он не готовил государственного переворота и не занимался подрывной деятельностью, как об этом говорилось в обвинительном приговоре. В следственном деле Ежова сохранился пакет, в котором хранились завернутые в три бумажки пули из пистолетов наган и кольт, которыми были убиты бывшие партийные деятели, сподвижники Ленина – Г.И. Зиновьев, Л.Б. Каменев и И.Н. Смирнов. Следственные документы свидетельствовали: Ежов признался «во всем», даже в том, что был «педерастом», а покончившая жизнь самоубийством его вторая жена Евгения Фейгенберг – любовницей писателей Исаака Бабеля и Михаила Шолохова. Дополнительное расследование, предпринятое прокуратурой в связи с пересмотром дела Ежова, составило целый том, где собраны документы о страшном терроре, осуществляемом НКВД под руководством Ежова. По справке, составленной НКВД, в 1937 г. расстреливали каждого третьего арестованного... Военная коллегия Ежова реабилитировать отказалась, хотя и отменила обвинения в его адрес в шпионаже. [3]

По воспоминаниям людей, знавших Ежова, он прекрасно пел, очень любил детей, и дети любили его. С ними он всегда был ласков, охотно играл, выдумывал всякие забавы. В быту Ежов был скромен, отзывчив, в общении прост и очень демократичен с друзьями и просителями. Вера Трейл, дочь председателя Государственной думы России А.И. Гучкова, принявшего отречение императора Николая II, считала, что именно Ежов спас ее от ареста и расстрела. А.М. Бухарина в своих мемуарах тоже писала, что в лагере встречала людей, которые говорили о Ежове как о человеке, который «отзывался на любую даже малозначительную просьбу, всегда чем мог помогал».

По данным НКВД, Евгения Соломоновна вступала в интимную связь с И. Бабелем, М. Шолоховым, О.Ю. Шмидтом и редактором «Красной нивы» Семеном Урицким. Ходили слухи, что нежные чувства к ней питал сам Сталин. С этим связывали гибель Чкалова, который якобы тоже не мог устоять перед чарами Евгении Соломоновны, за что Сталин распорядился устранить соперника.

Лично я только гордился бы тем, что лучшие люди Страны Советов любили мою родственницу. Это могло говорить только о том, что она – выдающийся человек и красавица. Да и количество партнеров не выглядит каким-то фантастическим: опубликованные недавно исследования [4] показали, что «среднестатистический мужчина и женщина имеет по 9 партнеров за жизнь». Странно другое: это происходило во времена, когда люди не имели личной жизни, когда все было подчинено воле партии, когда даже за наркомами и членами их семей постоянно следили, когда за измену супружескую могли приписать измену пролетарской революции.

Партнеры, приписываемые Евгении Соломоновне, вызывают определенные сомнения. Ладно, «аморальный» тип Бабель – трое детей от трех разных женщин, двое из них рождены вне брака, законная жена живет в Париже, а он в Москве, и видятся они, когда товарищ Сталин разрешает. Но Шолохов? В 19 лет он женился на М.П. Громославской, дочери бывшего станичного атамана. В 1926 году у Шолоховых родилась старшая дочь Светлана, затем сыновья Александр (1930), Михаил (1935), дочь Мария (1938). Даже на вручение Нобелевской премии в Стокгольм Шолохов ездил в сопровождении жены и всех (!) уже взрослых детей. А тут жена с тремя детьми в Вешенской, ждет четвертого, а писатель развлекается в Москве?

Может быть, дружба с наркомом и его женой давала «инженерам человеческих душ» материалы для новых книг? Есть сведения, что Бабель, когда писал роман «Чекисты», говорил Илье Эренбургу, что хочет «разгадать загадку»… Увы, загадка того времени полностью не разгадана и сейчас. Скажу только, что один из выживших чекистов позже признался: к концу 1938-го в органах скопился материал, позволявший арестовать все население СССР.

Жизнь Евгении Соломоновны и после смерти обрастает противоречивыми подробностями. Например [5], «…мы обратили внимание на довольно помпезный памятник некоей Евгении Соломоновне Ежовой. Может быть, остановило нас именно отчество? Кто она? Неужели жена того самого страшного Ежова? Что же могло произойти с молодой женщиной, умершей 21 ноября 1938 года, когда Ежов был еще на вершине власти и славы? Никто из присутствующих ответить на эти вопросы не мог» .

Конечно, это была жена того самого страшного Ежова, но ведь похоронена она под фамилией своего первого мужа – Хаютина. Нет на могиле и помпезного памятника, нет на нем даты смерти, а только год.

Да и 21 ноября 1938 года песенка Ежова уже была спета: еще 8 апреля он был назначен наркомом водного транспорта по совместительству, 21 августа первым заместителем наркома был назначен Л.П. Берия, 24 ноября Ежов был снят с поста наркома внутренних дел, но оставлен секретарем ЦК, председателем КПК и наркомом водного транспорта.

Товарищ Сталин прятал концы в воду.

К сожалению, почти не осталось людей, которые знали Евгению Соломоновну и могли бы оставить о ней воспоминания.

Поэтому пусть памятником ей станут слова Юлиана Семенова из романа «Отчаяние», в которых не все соответствует исторической действительности, но многое говорит о выдающейся личности Евгении Соломоновны:

«...Берия, получив немедленную информацию от своего человека из охраны, позвонил Старцу и попросил уделить ему десять минут.

– А спать Сталину можно? – усмехнулся Старец. – Друзья бранят Сталина, товарищ Берия, за нарушение режима... Хотите, чтобы я поскорее уступил вам всем свое место? – Помолчал, слышимо раскуривая трубку, пыхнул и заключил: – Приезжай, батоно, жду.

Последние слова произнес тепло, мягко, как говорил с ним накануне расстрела Ежова, рассказывая со слезами на глазах, каких замечательных людей погубил этот душегуб и алкоголик. Глядя тогда на него, Берия испытывал ужас, ибо он-то уже знал одну из причин предстоящего устранения Ежова: Сталин был увлечен его женой – рыжеволосой, сероглазой Суламифью, но с вполне русским именем Женя. Она отвергла притязания Сталина бесстрашно и с достоинством, хотя Ежова не любила, домой приезжала поздно ночью, проводя все дни в редакции журнала, созданного еще Горьким; он ее к себе и пригласил.

Сталин повел себя с ней круче – в отместку Женя стала ежедневно встречаться с Валерием Чкаловым; он, словно магнит, притягивал окружающих; дружили они открыто, на людях появлялись вместе. Через неделю после того, как это дошло до Сталина, знаменитый летчик разбился при загадочных обстоятельствах.

Женя не дрогнула: проводила все время вместе с Исааком Бабелем; он тоже работал в редакции; арестовали Бабеля.

Сталин позвонил ей и произнес лишь одно слово: «Ну?»

Женя бросила трубку.

Вскоре был арестован Михаил Кольцов, наставник, затем шлепнули Ежова – тот был и так обречен, знал слишком много тайн...»[2]

Александр Тарадай

1. Валентин Домиль. Путь в высшее общество.

2. Юлиан Семенов. Отчаяние.

3. А.Л. Литвин. Непредсказуемое прошлое...

4. Анжела Тимшина Измена. Статистические данные.

5. Семен Беленький. Н. Ежов и его жены.

В каждой семье существуют какие-то семейные тайны, часто тщательно скрываемые от посторонних. Такая тайна была и в моей семье. И я знал о ней с детства – двоюродная сестра моего деда была женой печально известного сталинского наркома Николая Ивановича Ежова.

Я еще не знал, что такое НКВД, кто такой Ежов, но что его жена – моя родственница – узнал лет в пять.

Евгения Соломоновна Фейгенберг родилась в 1904 году в Гомеле. Во многих изданиях указывается, что ее звали Суламифь Израилевна [1]. Не знаю, откуда возникла эта легенда, но ее отца звали Соломон (Залман), ее старшие братья всегда носили это отчество, и не совсем понятно, зачем отчество Израилевна надо было менять на Соломоновна.

Скорее всего, путаница возникла из-за фразы Юлиана Семенова: «Сталин был увлечен его женой – рыжеволосой, сероглазой Суламифью, но с вполне русским именем Женя» [2] , хотя ясно, что Суламифью она названа по аналогии с героиней «Песни песней» (вспомните также песню об Израиле барда Тимура Шаова: «Ах, какие Суламифи с автоматом за плечом!..»). Что же касается имени ее отца, то думаю, что любую красивую еврейскую женщину поэтически можно назвать «Суламифью, дочерью Израиля».

Во всяком случае, у деда Евгении Лейба Фейгенберга было много детей, кроме Соломона Лейбовича и моей прабабушки Раси (Раисы) Лейбовны – Бенцион, Герц, Мейер, Маркус, Ида…

Еще в Гомеле, в семнадцать лет, Евгения вышла замуж за Лазаря Хаютина, с которым уехала в Одессу, где устроилась машинисткой в редакцию местного журнала. В Одессе она подружилась с талантливой молодежью. В числе ее знакомых были Юрий Олеша, Илья Ильф, Евгений Петров, Валентин Катаев, скорее всего, Исаак Бабель, с которыми она сохранила дружбу и после того, как в 1924 году супруги переехали в Москву. В Москве Е.С. работала машинисткой в газете «Гудок».

Племянница Лазаря Хаютина Виктория Вольпина (жена Александра Сергеевича Есенина-Вольпина) написала интересные воспоминания о своем дяде и Евгении Соломоновне. Во многих изданиях Лазаря называют слесарем, однако перед арестом в 1938 году он работал начальником отдела в Наркомате легкой промышленности.

Вопреки расхожему мнению, что все мужья Евгении Соломоновны погибли в сталинских застенках, Лазарь Хаютин выжил и вернулся в 1947 году в Москву. В лагере он перенес три инфаркта и умер в 1948 году от четвертого. В 1948 году начались «повторники» – арестовывали тех, кто уже отбыл срок. И за Лазарем, не зная, что он умер, пришли снова…

Вскоре Евгения Соломоновна познакомилась с Алексеем (Александром) Федоровичем Гладуном, директором московского издательства «Экономическая жизнь». Он был старше ее на десять лет. Родился в Николаеве в рабочей семье, в шестнадцать лет уехал на пароходе в США. Там работал рабочим на заводе, а по вечерам учился в институте. Вступил в американскую соцпартию, затем в группу русских социал-демократов (большевиков). Участвовал в организационном съезде американской компартии. В Россию вернулся только в двадцатом году, был заместителем директора завода АМО, затем ему поручили руководство издательством. Евгения Соломоновна порвала с Хаютиным и ушла к Гладуну (по всей видимости, они не оформляли свой брак, в то время это было обычным явлением).

В 1927 г. Гладуна направили на дипломатическую работу, и Евгения Соломоновна поехала с ним в Лондон, где работала машинисткой в Полпредстве СССР. Вскоре из-за шпионского скандала Полпредство закрыли, и Гладуна отправили на родину. Но в Москву поехал он один. Евгению Соломоновну пригласили работать машинисткой в Полпредстве СССР в Берлине, откуда она вернулась в конце 1928 г. После возвращения работала в редакции «Крестьянской газеты», пока тоже машинисткой, но мечтала стать журналистом.

Гладун, судя по всему, был связан с ЧК-ОГПУ-НКВД. Во всяком случае, не многие тогда могли попасть на заграничную работу.

В сентябре 1929 г. в санатории в Сочи Евгения Соломоновна знакомится с Ежовым (есть версии, что с Ежовым ее познакомил Гладун), а в декабре Ежов делает ей предложение.

С Ежовым Евгения Соломоновна прожила до своей смерти – 21 ноября 1938 года в подмосковном санатории им. Воровского она умерла от отравления люминалом. Похоронена под фамилией Хаютина на Донском кладбище, рядом впоследствии были похоронены ее братья и их жены. Где-то рядом в захоронении расстреленных находятся останки Николая Ивановича Ежова.

Детей у Ежовых не было – в 1936 году они взяли девочку из детдома. История Натальи Николаевны Хаютиной (Ежовой) послужила основой для рассказа Василия Гроссмана «Мама».

Работала Евгения Соломоновна заместителем главного редактора журнала «СССР на стройке», созданного Максимом Горьким. Дружила с «одесской плеядой», о чем я уже говорил, дома у нее частенько бывали Бабель, Михоэлс, Утесов, Маршак, Соболев, Михаил Кольцов, издатели братья Урицкие, академик О.Ю. Шмидт, партийные деятели Пятаков и Косарев.

На истории жизни Евгении Соломоновны подробно останавливаться я не хочу – она известна (несмотря на отдельные непонятные и спорные моменты). Оценивать то время и действия людей с позиций сегодняшнего времени очень сложно. Однако во многие факты из жизни Ежовых трудно поверить. Например, в документах следственного дела «железного чекиста» бывшего наркома Николая Ивановича Ежова содержится добровольное признание «в давнем пороке педерастии». Это началось, пишет Ежов, «когда я жил в учении у портного. Примерно лет с 15 до 16... Порок этот возобновился в старой царской армии...» Началось давно, продолжалось и потом, вплоть до ареста: «В октябре или ноябре 1938 г. во время попоек у меня на квартире я ...имел интимную связь» с женой одного из своих подчиненных Н. и с ее мужем, с которым «я действительно имел педерастическую связь» («Литературная газета», 1992, № 7, с. 15).

Правда ли это? Можно ли в это поверить? Представляете, какие проверки проходил Ежов при каждом назначении? Как он мог скрывать свой порок? Или просто товарищу Сталину мало было того, что Ежов «английский и польский шпион»?

4 июня 1998 г. Военная коллегия Верховного суда России начала рассмотрение дела бывшего наркома НКВД Н.И. Ежова, расстреленного 4 февраля 1940 г. в Москве за измену родине, вредительство, шпионаж и т.д. Причем, произошло это по заявлению приемной дочери Ежова. Опять-таки сразу стало ясно, что Ежов не был агентом иностранных разведок, что он не готовил государственного переворота и не занимался подрывной деятельностью, как об этом говорилось в обвинительном приговоре. В следственном деле Ежова сохранился пакет, в котором хранились завернутые в три бумажки пули из пистолетов наган и кольт, которыми были убиты бывшие партийные деятели, сподвижники Ленина – Г.И. Зиновьев, Л.Б. Каменев и И.Н. Смирнов. Следственные документы свидетельствовали: Ежов признался «во всем», даже в том, что был «педерастом», а покончившая жизнь самоубийством его вторая жена Евгения Фейгенберг – любовницей писателей Исаака Бабеля и Михаила Шолохова. Дополнительное расследование, предпринятое прокуратурой в связи с пересмотром дела Ежова, составило целый том, где собраны документы о страшном терроре, осуществляемом НКВД под руководством Ежова. По справке, составленной НКВД, в 1937 г. расстреливали каждого третьего арестованного... Военная коллегия Ежова реабилитировать отказалась, хотя и отменила обвинения в его адрес в шпионаже. [3]

По воспоминаниям людей, знавших Ежова, он прекрасно пел, очень любил детей, и дети любили его. С ними он всегда был ласков, охотно играл, выдумывал всякие забавы. В быту Ежов был скромен, отзывчив, в общении прост и очень демократичен с друзьями и просителями. Вера Трейл, дочь председателя Государственной думы России А.И. Гучкова, принявшего отречение императора Николая II, считала, что именно Ежов спас ее от ареста и расстрела. А.М. Бухарина в своих мемуарах тоже писала, что в лагере встречала людей, которые говорили о Ежове как о человеке, который «отзывался на любую даже малозначительную просьбу, всегда чем мог помогал».

По данным НКВД, Евгения Соломоновна вступала в интимную связь с И. Бабелем, М. Шолоховым, О.Ю. Шмидтом и редактором «Красной нивы» Семеном Урицким. Ходили слухи, что нежные чувства к ней питал сам Сталин. С этим связывали гибель Чкалова, который якобы тоже не мог устоять перед чарами Евгении Соломоновны, за что Сталин распорядился устранить соперника.

Лично я только гордился бы тем, что лучшие люди Страны Советов любили мою родственницу. Это могло говорить только о том, что она – выдающийся человек и красавица. Да и количество партнеров не выглядит каким-то фантастическим: опубликованные недавно исследования [4] показали, что «среднестатистический мужчина и женщина имеет по 9 партнеров за жизнь». Странно другое: это происходило во времена, когда люди не имели личной жизни, когда все было подчинено воле партии, когда даже за наркомами и членами их семей постоянно следили, когда за измену супружескую могли приписать измену пролетарской революции.

Партнеры, приписываемые Евгении Соломоновне, вызывают определенные сомнения. Ладно, «аморальный» тип Бабель – трое детей от трех разных женщин, двое из них рождены вне брака, законная жена живет в Париже, а он в Москве, и видятся они, когда товарищ Сталин разрешает. Но Шолохов? В 19 лет он женился на М.П. Громославской, дочери бывшего станичного атамана. В 1926 году у Шолоховых родилась старшая дочь Светлана, затем сыновья Александр (1930), Михаил (1935), дочь Мария (1938). Даже на вручение Нобелевской премии в Стокгольм Шолохов ездил в сопровождении жены и всех (!) уже взрослых детей. А тут жена с тремя детьми в Вешенской, ждет четвертого, а писатель развлекается в Москве?

Может быть, дружба с наркомом и его женой давала «инженерам человеческих душ» материалы для новых книг? Есть сведения, что Бабель, когда писал роман «Чекисты», говорил Илье Эренбургу, что хочет «разгадать загадку»… Увы, загадка того времени полностью не разгадана и сейчас. Скажу только, что один из выживших чекистов позже признался: к концу 1938-го в органах скопился материал, позволявший арестовать все население СССР.

Жизнь Евгении Соломоновны и после смерти обрастает противоречивыми подробностями. Например [5], «…мы обратили внимание на довольно помпезный памятник некоей Евгении Соломоновне Ежовой. Может быть, остановило нас именно отчество? Кто она? Неужели жена того самого страшного Ежова? Что же могло произойти с молодой женщиной, умершей 21 ноября 1938 года, когда Ежов был еще на вершине власти и славы? Никто из присутствующих ответить на эти вопросы не мог» .

Конечно, это была жена того самого страшного Ежова, но ведь похоронена она под фамилией своего первого мужа – Хаютина. Нет на могиле и помпезного памятника, нет на нем даты смерти, а только год.

Да и 21 ноября 1938 года песенка Ежова уже была спета: еще 8 апреля он был назначен наркомом водного транспорта по совместительству, 21 августа первым заместителем наркома был назначен Л.П. Берия, 24 ноября Ежов был снят с поста наркома внутренних дел, но оставлен секретарем ЦК, председателем КПК и наркомом водного транспорта.

Товарищ Сталин прятал концы в воду.

К сожалению, почти не осталось людей, которые знали Евгению Соломоновну и могли бы оставить о ней воспоминания.

Поэтому пусть памятником ей станут слова Юлиана Семенова из романа «Отчаяние», в которых не все соответствует исторической действительности, но многое говорит о выдающейся личности Евгении Соломоновны:

«...Берия, получив немедленную информацию от своего человека из охраны, позвонил Старцу и попросил уделить ему десять минут.

– А спать Сталину можно? – усмехнулся Старец. – Друзья бранят Сталина, товарищ Берия, за нарушение режима... Хотите, чтобы я поскорее уступил вам всем свое место? – Помолчал, слышимо раскуривая трубку, пыхнул и заключил: – Приезжай, батоно, жду.

Последние слова произнес тепло, мягко, как говорил с ним накануне расстрела Ежова, рассказывая со слезами на глазах, каких замечательных людей погубил этот душегуб и алкоголик. Глядя тогда на него, Берия испытывал ужас, ибо он-то уже знал одну из причин предстоящего устранения Ежова: Сталин был увлечен его женой – рыжеволосой, сероглазой Суламифью, но с вполне русским именем Женя. Она отвергла притязания Сталина бесстрашно и с достоинством, хотя Ежова не любила, домой приезжала поздно ночью, проводя все дни в редакции журнала, созданного еще Горьким; он ее к себе и пригласил.

Сталин повел себя с ней круче – в отместку Женя стала ежедневно встречаться с Валерием Чкаловым; он, словно магнит, притягивал окружающих; дружили они открыто, на людях появлялись вместе. Через неделю после того, как это дошло до Сталина, знаменитый летчик разбился при загадочных обстоятельствах.

Женя не дрогнула: проводила все время вместе с Исааком Бабелем; он тоже работал в редакции; арестовали Бабеля.

Сталин позвонил ей и произнес лишь одно слово: «Ну?»

Женя бросила трубку.

Вскоре был арестован Михаил Кольцов, наставник, затем шлепнули Ежова – тот был и так обречен, знал слишком много тайн...»[2]

 

Александр Тарадай

 

1. Валентин Домиль. Путь в высшее общество.

2. Юлиан Семенов. Отчаяние.

3. А.Л. Литвин. Непредсказуемое прошлое...

4. Анжела Тимшина Измена. Статистические данные.

5. Семен Беленький. Н. Ежов и его жены.

В начале 1940 года был расстрелян Николай Ежов. «Железный нарком», которого называли ещё и «кровавым карликом»,  он стал идеальным исполнителем воли Сталина, но был сам «разыгран» в жестокой политической игре.

 

Еще один ученик сапожника

Детство Коли Ежова было непростым. Он родился в бедной крестьянской семье, образования практически не получил, только закончил начальную школу в Мариамполе. В 11 лет он отправился на заработки и обучение ремеслу в Петербург. Жил у родственников. По официальной биографии, Коля работал на нескольких заводах, по неофициальной - был учеником сапожника и портного. Ремесло Ежову давалось непросто. Даже слишком. В 15 лет, когда ещё был учеником сапожника, то пристрастился к мужеложеству. Он предавался этому делу до самой смерти, но не брезговал и женским вниманием.

 

На фронтах не отличился

Николай Ежов в 1915 году пошел на фронт добровольцем. Ему очень хотелось славы и очень хотелось выполнять приказы, но Ежов оказался плохим солдатом. Его ранили и он был отправлен в тыл. Потом его и вовсе признали негодным к военной службе по причине маленького роста. Как самого грамотного из солдат, его назначили писарем.

В Красной армии Ежов тоже не стяжал ратных подвигов. Болезненного и нервного, из рядовых его отправили быть переписчиком при комиссаре управления базы. Неудачная военная карьера, однако, позже сыграет на руку Ежову, станет одной из причин расположения к нему  Сталина.

Комплекс Наполеона

Сталин был невысоким и свое ближайшее окружение старался формировать из людей не выше себя. Ежов в этом отношении был для Сталина просто находкой. Его рос - 1, 51 см очень выгодно показывал величие вождя. Низкий рост долго был проклятием Ежова. Его не воспринимали всерьез, погнали из армии, полмира смотрело на него свысока. Это развило в Ежове очевидный "комплекс Наполеона".

Он не был образован, но интуиция, доходящая до уровня звериного чутья помогала ему прислуживать тому, кому следует. Он был идеальным исполнителем.  Как собака, которая выбирает только одного хозяина, он выбрал своим хозяином Иосифа Сталина. Только ему он беззаветно служил и почти в буквальном смысле "таскал хозяину кости". Вытеснение "комплекса Наполеона" выражалось и в том, что Николай Ежов особенно любил проводить допросы высоких людей, к ним он был особенно жесток.

 

Николай - зоркий глаз.

Ежов был наркомом «одноразовым». Сталин использовал его для «большого террора» с умением гроссмейстера. Ему нужен был человек, не отличившийся на фронтах, не имеющий глубоких связей с правительственной верхушкой, человек, способный ради желания выслужиться на все, способный не спрашивать, а слепо исполнять. На параде в мае 1937 года Ежов стоял на трибуне Мавзолея в окружении тех, на кого он уже завел тома уголовных дел. На могиле с телом Ленина он стоял с теми, кого продолжал называть «товарищами» и знал, что «товарищи» - фактически мертвецы. Он бодро улыбался и махал трудовому советскому народу своей маленькой, но цепкой рукой.

В 1934 году Ежов и Ягода отвечали за контроль настроения делегатов на XVII съезде. Во время тайного голосования они бдительно отмечали, за кого голосуют делегаты. Свои списки «неблагонадежных» и «врагов народа» Ежов составлял с людоедским фанатизмом.

 

«Ежовщина» и «ягодинский набор»

Дело расследования убийства Кирова Сталин поручил Ежову. Ежов постарался на славу. "Кировский поток", у основания которого стояли обвиненные в заговоре Зиновьев и Каменев, утянул за собой тысячи людей. Всего в 1935 из Ленинграда и Ленинградской области были выселены 39 660 человек, 24 374 человек были приговорены к разным наказаниям. Но это было только начало. Впереди был "большой террор", в ходе которого, как любят выражаться историки "была обескровлена армия", а часто ни в чем неповинные люди этапами ехали в лагеря без всякой возможности вернуться. К слову, наступление Сталина на военных сопровождалось рядом «отвлекающих манёвров». 21 ноября 1935 года впервые в СССР было введено звание «Маршал Советского Союза», присвоенное пяти высшим военачальникам. Во время чистки из этих пяти человек двое были расстреляны, а один погиб от пыток во время допросов. С простыми людьми Сталин с Ежовым "финтов" не использовали. Ежов лично рассылал разнарядки по областям, в которых призывал увеличивать лимит по "первой", расстрельной категории. Ежов не только подписывал приказы, но и любил лично присутствовать во время казни. В марте 1938-го приводили в исполнение приговор по делу Бухарина, Рыкова, Ягоды и других. Ягоду расстреливали последним, а до этого его и Бухарина посадили на стулья и заставили смотреть на исполнение приговора. Показательно, что вещи Ягоды Ежов хранил до конца своих дней. В "ягодинский набор" входила коллекция порнографических фотографий и фильмов, пули, которыми были убиты Зиновьев и Каменев, а также резиновый фаллоимитатор...

 

Рогоносец.

Николай Ежов был предельно жестоким, но на редкость трусоватым. Он отправлял в лагеря и ставил к стенке тысячи людей, но не мог ничего противопоставить тем, к кому его "хозяин" был неравнодушен. Так, в 1938 году Михаил Шолохов совершенно безнаказанно сожительствовал с законной супругой Ежова Суламифью Соломоновной Хаютиной (Файгенберг). Любовные встречи проходили в номерах московских гостиниц и прослушивались спецаппаратурой. Распечатки записей интимных подробностей регулярно ложились на стол наркома. Ежов не вытерпел и велел отравить супругу. С Шолоховым же предпочел не связываться.

 

Последнее слово и ретушь

10 апреля 1939 года Ежов был арестован при участии Берии и Маленкова в кабинете последнего. Дело Ежова, по утверждению Судоплатова, вёл лично Берия и его ближайший сподвижник Богдан Кобулов. Ежова обвинили в подготовке государственного переворота. Как делаются эти дела Ежов прекрасно знал, потому на суде не оправдывался, а только жалел, что «недоработал»:  «Я почистил 14 000 чекистов. Но моя вина заключается в том, что я мало их чистил. У меня было такое положение. Я давал задание тому или иному начальнику отдела произвести допрос арестованного и в то же время сам думал: ты сегодня допрашиваешь его, а завтра я арестую тебя. Кругом меня были враги народа, мои враги. Везде я чистил чекистов. Не чистил лишь только их в Москве, Ленинграде и на Северном Кавказе. Я считал их честными, а на деле же получилось, что я под своим крылышком укрывал диверсантов, вредителей, шпионов и других мастей врагов народа».

После смерти Ежова его начали удалять с фотографий со Сталиным. Так смерть маленького злодея помогла развитию искусства ретуши. Ретуши истории.

 

Впервые самую красивую девушку в целой Вселенной выбирали в 1952 году. И первый титул мисс Вселенная завоевала фотомодель и актриса из Финляндии Арми Куусела, которой, на тот момент, было 17 лет. В качестве приза победительнице вручили коробку шоколадных конфет, золотой браслет и обратный билет на самолёт компании Pan American Airways.

Конкурс проходил в Калифорнии (США), на побережье Лонг-Бич 28 июня 1952 года.

Среди фавориток конкурса значились также мисс Гавайи, мисс Греция, мисс Гонконг и мисс Германия.

Источник: fresher.ru

 

История Гражданской войны в России, какой мы её знаем по кинофильмам и даже учебниками истории, до сих пор имеет противоречивые оценки и содержит распространенные заблуждения. О главных из них мы и поговорим.

 

Белые офицеры отказывались служить в Красной армии.

Миф о том, что белые офицеры были очень идейными и даже под страхом смерти отказывались сдаваться большевикам, к сожалению, только миф. Только под Новороссийском в марте 1920 года Красной армией было взято в плен 10000 офицеров-деникинцев, 9660 человек — офицеров-колчаковцев. Большую часть пленных приняли в Красную армию.

 

Из-за большого количества бывших белых в Красной армии, военное руководство большевиков даже ввело лимит на число белых офицеров в РККА - не больше 25% командного состава.

«Излишки» отправлялись в тыл, или шли преподавать в военные училища.

 

Интервенты помогали белой армии в боях

Роль интервенции в помощи Белой армии очень сильно преувеличена. Войска интервентов практически не вступали в столкновения с Красной армией, за исключением незначительных боев на Севере, а в Сибири и вовсе сотрудничали с большевиками.

Помощь Белой армии ограничивалась, по большему счету, только военными поставками. Но и эту помощь «союзники» оказывали далеко не даром. За вооружение приходилось расплачиваться золотым запасом и зерном, отчего первыми страдали крестьяне. Как результат, популярность движения за восстановление «прежней» России от этого неуклонно падала.

Да и помощь эта была незначительной. Деникину, например, англичане поставили всего несколько десятков танков, хотя у них после Первой мировой на вооружении стояли тысячи.
Несмотря на то, что последние военные формирования были вытеснены с территории СССР (на Дальнем Востоке) в 1925 году, фактически весь смысл интервенции для стран Антанты изжил себя уже после подписания Версальского договора.

 

Дезертирство из Белой армии было массовым.

Когда сегодня говорят о причинах поражения Белой арми.и, то любят говорить про массовое дезертирство из Белой армии. Мы не станем отрицать, что дезертирство имело место, но различными были как его причины, так и его масштабы у противоборствующих сторон.

Помимо частных случаев добровольного ухода из Белой армии, были и массовые факты дезертирства, что было вызвано рядом причин. Во-первых, армия Деникина, несмотря на то, что контролировала достаточно большие территории, так и не смогла существенно нарастить за счет обитающих на них жителей свою численность. Во-вторых, в тылу у белых часто орудовали шайки «зеленых» или «черных», которые воевали и против белых, и против красных. Дезертиры часто оказывались среди них.

Однако все равно, при прочих равных, из Красной армии дезертировало намного больше народа.Только за один год (1919-1920) РККА добровольно покинуло не менее 2,6 миллионов человек, что превышало общую численность Белой армии.

 

Белые офицеры были сплошь аристократы

Если посмотреть советские фильмы о Гражданской войне, то можно увидеть, что белые офицеры - сплошь интеллигентные люди, «белая кость», дворяне и аристократы. Они слушают романсы, заключают офицерские споры и предаются ностальгии по былой России.

Однако эта картина, конечно, сильно приукрашена. Подавляющее большинство белых офицеров были из так называемых разночинцев. Далеко не все из них даже были обучены грамоте, о чем сегодня можно узнать, если посмотреть на документы приемной комиссии Академии генерального штаба. Поступавшие в нее офицеры показывали «слабое знание истории и географии», «отсутствие ясности мышления и общую недисциплинированность ума», делали множество грубых ошибок. И это были не просто офицеры, а лучшие, поскольку не каждый мог претендовать на поступление в Академию.

Конечно, мы не станем утверждать, что все белые офицеры были неграмотными, но то, что у них у всех была «голубая кровь» не соответствует истине.

 

Белую армию поддерживало население

Наконец, ещё одним заблуждением о Белой армии является то, что её массово поддерживало население. Это представлением, как правило, коренится на результатах выборов в Учредительное собрание, когда даже на фронтах большинство голосов набирали не большевики, а эсеры.

Однако социальная база Красной армии изначально была куда более прочной, нежели армии Белой. Большевики могли опереться на поддержку рабочих и крестьянской бедноты. Эти категории населения всегда можно было мобилизовать за паек и небольшое денежное довольствие. Крестьяне-середняки воевали и у белых, и у красных, однако они неохотно отправлялись в чужие губернии и легко переходили из одного стана в другой. После того как основным принципом формирования белой армии стала массовая мобилизация, качественный состав её войск заметно ухудшился и, при отсутствии широкой социальной поддержки, это привело к значительному снижению боеспособности.

Кроме того, к началу Гражданской войны у большевиков уже была сформированная террористическая сеть, в которую были вовлечены вчерашние уголовники, налетчики и блатари. Они изводили диверсиями регионы, контролируемые белыми.

 

 

У жен руководителей Третьего рейха были разные судьбы и разные убеждения. Они были рядом с теми, чьи имена сегодня справедливо преданы остракизму. Кто-то из них пережил своих мужей на десятилетия, кто-то принял смерть в конце войны.

 

Магда Геббельс

Магду Геббельс (Ритшель) считают самой незаурядной из нацистких жен. Белокурая красавица родилась в 1901 году. Воспитывалась в монастыре урсулинок в Вильворде, любила отчима-еврея и оставила себе его фамилию – Фридлендер.
Убеждения меняла так же легко, как мужчин. Ради брака с ресторатором Гюнтером Квандтом стала протестанткой. Затем бросилась в объятья Хаима Арлозорова и развелась.
В 1928 году услышала речи Йозефа Геббельса и увлеклась им. Это был союз красавицы и чудовища: Геббельс не отличался здоровьем и красотой, был косолап. На браке настоял Гитлер, который считал, что облик «истинной арийки» станет визитной карточкой Третьего Рейха.

Брак был заключен 19 декабря 1931 года. Супругов объединяла жажда власти, амбиции и… дети. Их было семь, и все они были названы в честь Гитлера на букву «H»: Харольд, Хельга, Хильда, Хельмут, Хольда, Хедда и Хайда.
В 1938 году Магда получила «Почетный крест немецких матерей». Она олицетворяла «идеальную арийку» и выступала с речами по радио.
Не разделяла идеи мужа истребить евреев, но осталась верна ему и фюреру.
1 мая 1945 года, когда крах был очевиден, хладнокровно одела всех детей, а потом врач сделал им смертельные инъекции. Геббельс предпочел не видеть этого. Затем он застрелился, а Магда отравилась. Почему она не оставила детей в живых, до сих пор остается загадкой.

 

Эльза Гесс

Эльза Гесс (Прёль) была дочерью богатого врача. Родилась в 1900 году. Стала одной из первых студенток Мюнхенского университета. Изучала германскую филологию. В 1920 году увлекалась нацистом Рудольфом Гессом, вступила в НСДАП.

Основную роль в заключении брака также сыграл Гитлер. Бракосочетание состоялось 20 декабря 1927 года в Мюнхене. Спустя 10 лет фюрер стал крестным отцом сына Гессов, Вольфа.
Была настоящей соратницей. Посещала Гитлера и Гесса в тюрьме, выносила и перепечатывала «Майн Кампф.» Не осталась без поддержки фюрера после побега мужа в Шотландию, получала пенсию. В 1947 году была арестована и помещена в лагерь в Аугсбурге. Через год, оказавшись на свободе, переехала в Альгой, где открыла пансион. До самой смерти в 1995 году оставалась убежденной фашисткой.

 

Эими Геринг

Эмма Геринг (Зоннеманн) родилась в 1894 году в семье шоколадного магната. В юности увлеклась театром, вышла замуж за актера Карла Кестлина, развелась. До 38 лет играла в театре в Веймаре.

С основателем гестапо Германом Герингом познакомилась в 1932 году. Благодаря ему перевелась в берлинский театр. В 1936 году Геринг женился на ней по распоряжению Гитлера, который считал, что среди соратников «слишком много холостяков». Утопил жену в наворованной роскоши после того, как она родила ему дочь Эдду.

Член партии, Эмма всячески оправдывала мужа, но продолжала дружить с евреями и некоторые из них обязаны ей жизнью.
После разгрома фашистов Геринг был осужден и покончил с жизнью, приняв цианид. Эмму арестовали в 1947 году и предъявили обвинения в геноциде, но освободили в зале суда. В 1967 году она написала книгу «Жизнь с моим мужем». Умерла в 1973 году.

 

Эльза Кох

Эльзу Кох (Кёлер), жену коменданта концлагерей Бухенвальд и Майданек Карла Коха называли «Бухенвальдской ведьмой» и «фрау Абажур».
Родилась в семье дрезденского рабочего, после школы работала библиотекарем. Член НСДАП с 1932 года. В 1936 году вышла замуж за Коха, стала охранницей в концлагере Заксенхаузен, затем старшим надзирателем. Отличалась жестокостью к заключенным, травила их собаками, избивала. Считается, что по ее приказу убивали заключенных с татуировками, из кожи которых делали переплеты и абажуры.

В 1943 году супруги Кох были арестованы CC. Коха обвинили в убийстве врача, коррупции и казнили, Эльзу оправдали.
В 1947 году ее арестовали американцы, но вскоре освободили. Повторно была арестована в 1951 году, ее приговорили к пожизненному заключению. Повесилась в 1967 году в тюрьме Айхах в Баварии.

 

Герда Борман

Жена личного секретаря Гитлера Мартина Бормана Герда Борман была дочерью
председателя Высшего партийного суда НСДАП Вальтера Буха, и ее воспитывали на идеях нацизма. Была выше своего мужа на голову.
Познакомилась с ним в 19 лет. Через год вступила в брак, а заодно и в партию. Свидетелями на свадьбе стали Гитлер и Гесс. Произвела на свет 9 детей. Выдвинула идею полигамного брака в интересах государства и выступила с призывом вступать в несколько браков сразу. Не обращала внимания на интриги мужа и давала советы, как лучше крутить романы.

Перед крахом фашистов бежала в Южный Тироль, где заболела раком и умерла от отравления ртутью, использовавшейся в химиотерапии. Дети были усыновлены священником.

 

Маргарет Гиммлер

Маргарет Гиммлер (фон Боден) была прусской аристократкой, имела в 1928 году долю в гомеопатической клинике. Выйдя замуж за Генриха Гиммлера, который был ее младше на 8 лет, была вынуждена продать бизнес. Гиммлер купил ферму, кур и пытался заставить жену жить натуральным хозяйством, но дело не пошло. Чрез год у них родилась дочь Гудрун.

Карьера Гиммлера завершилась тюремной камерой, в которой он покончил с собой в 1945 году.
Его вдова вышла замуж за неонациста Вульфа-Дитера Бурвица, родила еще двоих «арийцев». Ни она, ни дочь не отрекались от идей фашизма. В 1952 году Гудрун участвовала в создании организации «Викингюгенд», которая была запрещена в 1994 году.

 

Ева Браун

Статная блондинка Ева Браун была женой фюрера всего 40 часов и имела разницу в возрасте с ним в 23 года. Родилась в семье школьного учителя в 1912 году. Окончила монастырскую школу, занималась легкой атлетикой. В институте английских фрейлин изучала французский, бухгалтерию. Быстро освоила фотоаппарат. Знакомство с фюрером случилось в 1929 году в фотоателье.

Стала любовницей Гитлера в 1931 году. Дважды пыталась покончить с собой – один раз выстрелив себе в шею, второй раз – отравившись таблетками. В 1936 году стала личной секретаршей Гитлера. Серьезно занималась фотографией и киносъемкой. В июне 1944 году британская разведка все еще считала ее просто секретарем.
Сочеталась браком с Гитлером 29 апреля 1945 года в бункере в Берлине. Свидетелями стали Борман и Геббельс. Обгоревшие тела «молодоженов» попали в руки советской администрации. Окончательно останки были уничтожены в 1970 году, в ходе операции "Архив" (о ней вы можете прочитать по ссылке).

Источник russian7.ru

Ряд продуктов, которые до недавнего времени считались вредными, не стоит полностью исключать из рациона. Как ни парадоксально, польза в них есть.

Какие продукты стоит «реабилитировать», потому что их незаслуженно записали во «вредные», рассказывает Татьяна Залётова, врач-диетолог, научный сотрудник отделения сердечно-сосудистой патологии ФГБУН «Федеральный исследовательский центр питания и биотехнологии»:

Яйца.

Их количество в рационе всегда рекомендовали ограничивать из-за большого содержания холестерина, особенно людям с повышенным его уровнем для профилактики сердечно-сосудистых заболеваний. Однако недавние исследования в Европе показали, что яйца не повышают уровень именно «плохого» холестерина. Тем не менее многие диетологи всё равно по старинке рекомендуют ограничивать яйца до 2-3 штук, хотя это уже нецелесообразно.

Сливочное масло.

Оно тоже долгое время подвергалось гонениям приверженцев здорового питания с точки зрения высокого содержания в нём холестерина. Но здесь вопрос в «дозе». От 25-30 г сливочного масла (это примерно половина спичечного коробка) в день ничего катастрофичного со здоровым человеком не случится. Зато в таком количестве сливочного масла немало жирорастворимых витаминов, в первую очередь витамина D. А многие из нас, особенно в зимнее время, испытывают его дефицит. Поэтому полностью исключать масло я бы не советовала. Более того, замена его на спреды низкого качества (сделаны с добавлением растительного жира, который подвергли специальной обработке (дегидрогенизация), чтобы он стал твёрдым) или маргарины с высоким содержанием трансжиров опаснее, чем употребление классического сливочного масла. В первую очередь в плане развития онкопатологии. К слову, есть и безопасные для здоровья спреды. В таких содержание трансжиров должно быть менее 8%. А сейчас есть технологии, которые позволяют сделать содержание трансизомеров жирных кислот менее 2%.

Сало.

Его тоже долго запрещали из-за высокой калорийности. Но в сале также очень много жирорастворимых витаминов. Поэтому небольшое количество сала — 30 г в день (это пара тонко порезанных ломтиков на бутерброд) — вполне допускается.

Картофель.

Этот любимый многими овощ, по сути, один из главных продуктов в нашей кухне, начали запрещать, когда началась популяризация белковых диет. Да, в картофеле много углеводов и крахмала. Поэтому его стали считать вредным. Но на самом деле крахмал — это сложный углевод, который хорошо насыщает, хотя и быстрее усваивается, чем углеводы из нешлифованных злаков. А углеводы — это основной источник энергии для организма. Поэтому картофель можно смело использовать в питании, но умеренно. Порция из 100-150 г к набору веса не приведёт.

Макароны.

Полезнее всего из цельнозерновой муки. Нужно понимать, что её содержание в продукте в таком случае от 10% до 30%, а остальное — обычная шлифованная пшеничная мука. Цельные злаки лучше насыщают, дольше держат чувство «сытости». При умеренных порциях вы не поправитесь. Людям, страдающим нарушениями углеводного обмена — сахарным диабетом — макароны всё же не рекомендуются.

Попкорн.

Низкокалорийный попкорн без соли и масла даже используют в диетах люди, которые хотят похудеть. Особенно когда тянет что-нибудь пожевать. Как только добавляется соль, масло, сахар, карамель, он перестаёт быть диетическим.

Мороженое.

Основные претензии к этому десерту — калорийность и высокое содержание сахара. Но бояться его из-за этого точно не надо. Не так уж много в нём калорий. Стаканчик мороженого (а это 80 г) в первой половине дня, особенно людям, занимающимся физкультурой, спортом, вполне можно съесть. Зато настоящее мороженое, как и все молочные продукты, является ценным источником кальция. Щербет или фруктовый лёд, особенно если вы сами его сделали, тоже полезны за счёт содержания ряда микроэлементов.

Шоколад.

Чем более он горький, тем меньше в нём сахара и больше пользы. Кроме того, в шоколаде есть витамины группы В, которые стимулируют работу нервной системы. Плюс полиненасыщенные жирные кислоты: они полезны для кожи и сердца. Безопасная порция — это 30 г. Лучше в первой половине дня.

Красное мясо.

Людям более старшего возраста в целях профилактики сердечно-сосудистых заболеваний красное мясо не рекомендуется из-за высокого содержания холестерина. Но это не значит, что его не надо есть совсем. 1-2 раза в неделю вполне допустимо. В остальное время лучше есть курицу или рыбу. Красное мясо стоит употреблять молодым женщинам, склонным к железодефицитной анемии, имеющим некоторые гинекологические заболевания, сопровождающиеся обильными менструациями. Мясо — самый лучший источник гемового железа.

Мармелад и желе.

Сейчас их стали исключать из диет, так как надо изживать простые углеводы из питания. Мол, это же сладости. А если есть много сладкого — растолстеешь. Но на самом деле это одни из самых низкокалорийных сладостей. Поэтому людям, которые не готовы полностью отказаться от сладкого и не хотят набирать вес, нужно отдать предпочтение именно этим десертам. Плюс в мармеладе и желе содержатся пектины, которые очень полезны и для кишечной микрофлоры, и для профилактики сердечно-сосудистых заболеваний и онкологических болезней кишечника. Также содержатся вещества, из которых синтезируется коллаген (белок), что благоприятно сказывается на суставах и коже человека, придаёт ей упругость.

Кофе.

Всегда считалось, что его надо ограничивать. Якобы кофе повышает давление, сильно возбуждает нервную систему. Но последние исследования показали, что на ряд людей (хотя и не на всех) с генетической предрасположенностью кофе действует хорошо. Улучшает фон давления, повышает настроение и пр. Угадать, относится ли конкретный человек к таким особо восприимчивым к кофе, сложно. Ориентироваться можно на такой критерий: если вы чувствуете улучшение после чашки кофе (но при этом не испытываете необходимости выпить ещё и ещё), то он действительно действует на вас благоприятно. Плюс кофе ускоряет обменные процессы, то есть немножко помогает худеть. Но не надо злоупотреблять и лечить кофе синдром хронической усталости. Если без пяти чашек в день вы упадёте, то вам надо не кофе пить, а отпуск взять.

На войне, говорят, всяко бывает. Люди отнюдь не поглощены повсеместно желанием извести друг друга под корень. Случаются и забавные вещи…

Вот история, которую после вой­ны рассказал артисту Юрию Никули­ну писатель Зощенко:

«На Ленинградском фронте в самое страшное время, зимой 1941/42 года, когда Ле­нинградская область уже была занята немцами, группа наших разведчиков получила задание пройти в тыл к нем­цам. Перешли они нейтралку. И вот идут они в белых маскхалатах по лесу, по старой заброшенной дороге, по нейтральной территории.

Ночь. Тем­нота. Вдруг луна неожиданно из-за ту­чи появляется… И они оказываются буквально нос к носу с немцами. Нео­жиданно…

Что делать? Наши попры­гали в один кювет. Немцы — в другой. А один немец заметался, растерялся и с перепугу плюхнулся прямо на на­ших. Немцы его зо­вут: «Ганс, Ганс…». А наши так рас­терялись, что лишь обложили его крепким матом, а потом схватили и перекинули через дорогу.

Так тот, пока летел, от страха громко пукнул. В лес­ной тишине этот звук прозвучал как взрыв. И немцы, и наши дико заржа­ли. До колик…

Продолжалось это с минуту, наверное. Потом смех стал стихать — видно, каждый о чем-то своем задумался…
А дальше произош­ло нечто невероятное — без всякой пальбы каждая группа повернула и тихонечко поползла каждая в свою сторону. Без единого выстрела».

 

Это фото находится в Национальном Архиве США в разделе "Фотографии Второй мировой войны" ( под номером 178 в этом списке) с подписью "Рабский труд в концентрационном лагере Бухенвальд близ Йены, где многие умирали от недоедания, когда американские войска вошли в лагерь".

Известнейший блоггер Furtherglory, который первым обнаружил подделку, пишет об этом фото:

"Знаменитая фотография была сделана в концентрационном лагере Бухенвальд, внутри блока № 56, рядовым H. Miller гражданского отделения дел войск связи США 16 апреля 1945года, через пять дней после освобождения лагеря Шестой бронетанковой дивизией армии США 11 апреля 1945 года. Фотография была опубликована New York Times, 6 мая 1945 года в статье "Мир не должен забыть" с подписью "Переполненные спальные места в лагере заключенных в Бухенвальде."

Не стоит особо думать над тем почему через пять дней после освобождения лагеря спальные места были переполнены и почему в апреле заключенные лежат голяком. Уверенно объясним это постановочным характером фотографии.

На фото в статье в газете New York Times заметно, что парень, стоящий на первой фотографии, исчез (или еще не появился, что более вероятно). Оригинал статьи можно за небольшую плату скачать в онлайн-архиве газеты New York Times, здесь ссылка на эту статью.

Обложка воскресного приложения «New York Times Magazine» за 6 мая 1945 г, в котором была перепечатана эта статья с фотографией.

Воскресное приложение «New York Times Magazine», воскресение, 6 мая 1945 г, стр. 42-43

Воскресное приложение «New York Times Magazine», воскресение, 6 мая 1945 г, стр. 42

Отсканированная страница из «New York Times Magazine» за 6 мая 1945 г.

Присмотревшись к первому фото, можно увидеть, что свет падает на нары почти перпендикулярно из источника находящегося под потолком. Месторасположение источника лучше всего помогают определить тени от брусьев, на которые указывают синие стрелки, а его высоту — тени, на которые показывают желтые. Однако тени от человека справа и от столба рядом с ним имеют другое направление, и они не такие глубокие как тени, отбрасываемые нарами и частями тела заключенных! Получается, что стоящего человека освещает другой источник света — менее интенсивный и находящийся ниже и ближе к фотографу, чем тот который освещает нары. А тень, которую отбрасывает рукав рубашки на ступню заключенного, имеет совершенно неадекватное продолжение на полу.

Однако, мошенническую фотографию блоггеры вычислили не по пририсованным теням, а по левому плечу стоящего, которое находится перед деревянным брусом, хотя человек наклонен так, как будто опирается на что-то. Обратите внимание, что пальцы его ноги находятся на одном уровне с краем бруса, в то время как плечо находится перед ним. Попробуйте сами принять такую непринужденную позу — и ничего у вас не получится, потому что придется сильно нагнуться вперед! Край руки от локтя и до плечевого сустава неаккуратно заретуширован — видимо на исходной фотографии этот человек опирался на стену, и когда его вырезали, рука получилась "стесанной".

Чтобы спрятать столь явную фальсификацию, в экспозиции музея в Бухенвальде фотографию просто-напросто обрезали. Этот снимок был сделан 29 января 2012 года.

А когда Обаме показывали на фото "Эли Визеля" — вмонтированного человека отрезали совсем.

Фотограф Маргарет Бурк-Уайт: заключенные мужчины с ввалившимися глазами смотрят через забор из колючей проволоки концентрационного лагеря Бухенвальд после их освобождения американской армией. 11 апреля 1945 г.

Имя стоящего раздетого человека — Simon Toncman. Он не еврей, а француз, в лагерь попал как участник движения Сопротивления. На этом фото он стоит в центре, на его голове французский берет, который в лагере носили коммунисты. О том как его идентифицировали читайте здесь. Обратите внимание, что Toncman и некоторые заключенные на обоих фото имеют хорошо ухоженные бородки, а другие чисто выбриты.

Малый лагерь Бухенвальд

Еврейские заключенные были изолированы в Бухенвальде в специальном отделении под названием "Малый лагерь", который был расположен в нижней части склона, неподалеку от сторожки у входа в лагерь. "Малый лагерь" был отделен от остальной части лагеря Бухенвальд изгородью из колючей проволоки, его построили на футбольном поле и использовали в качестве карантинного лагеря для еврейских заключенных, которые были эвакуированы из Освенцима и других лагерей и доставлены в Бухенвальд в последние месяцы войны.
Условия внутри "Малого лагеря" были намного хуже, чем в основной части лагеря Бухенвальд. Евреи были вынуждены жить в переполненных бараках и распространение болезней приняло угрожающие размеры.
Политические заключенные-коммунисты в свое время вырвали власть в лагере у "зеленых" ("зеленые" — это обыкновенные уголовники, они носили зеленые треугольники). Коммунисты жили в хороших казармах рядом с воротами, дискриминировали заключенных-евреев и не позволяли им перебираться в хорошие общежития даже за взятку. После освобождения лагеря, евреям даже не разрешили присутствовать на торжественном митинге, который провели заключенные-коммунисты возле сторожки.
Бухенвальд был прежде всего лагерь для политических заключенных. Еврейские заключенные прибыли туда только после того как расположенные на территории Польши лагеря были закрыты из-за наступления Красной армии. В Бухенвальде евреев немедленно изолировали и поместили на карантин чтобы не допустить распространения разных заболеваний. Несмотря на это, эпидемия тифа все-таки разразилась в лагере — половина всех заключенных, умерших в Бухенвальде за все время существования, погибли во время эпидемии.

Как видим, разница во времени между двумя фотографиями, на которых "позирует" Simon Toncman составляет 5 дней и очутиться в еврейском блоке № 56, да еще и обнажиться там, он мог лишь теоретически.

Чисто выбритые заключенные в коммунистическом бараке Бухенвальда в день освобождения.

Мог ли француз Simon Toncman предположить, что благодаря смонтированному фото он станет самой узнаваемой жертвой холокоста всех времен? Будет ли "центр охоты за нацистами" поднимать вой на весь мир из-за грубо смонтированной фотографии, как он делал это в случае с фото из Бухенвальда, использованным в целях рекламы?

Очередное сфальсифицированное "холокостное" фото снова убедило в том, что у пропагандистов холокоста отсутствуют какие бы то ни было визуальные доказательства существования этого мифа — даже не смотря на то, что существует десятки тысяч фотографий повседневной жизни в немецких концлагерях. После освобождения эти лагеря буквально кишели фотокорреспондентами, которые, выискивая "клубничку" бегали по карантинным баракам и моргам, и в разных ракурсах фотографировали изможденные дизентерией "живые скелеты" и одну и ту же груду трупов умерших от тифа заключенных.

Однако ужасов явно не хватало, поэтому холокостники пустили в ход подделки: то трупы убитых во время бомбежки немцев выдадут за жертв холокоста, то мужчину за женщину, то применят фотомонтаж, а иногда пугали всех нарисованными картинками или даже кадрами художественных фильмов, взятых с экрана телевизора.

Но и эти — всем давно известные несколько десятков фотоснимков никоим образом не свидетельствуют о целенаправленных массовых убийствах евреев, а несколько сот изображенных на них и поименно известных живых скелетов гораздо правильнее будет называть не "жертвами холокоста", а "жертвами американских бомбежек и дизентерии".

И еще забавная информация, связанная с данным фотоснимком. В 1983 году года известный пропагандист холокоста Эли Визель, которого неоднократно ловили на лжи (например, с историями о сожжении евреев живьем, о мыле из евреев, о его лагерном номере который принадлежал другому человеку) заявил что он также изображен на этом фото (на одной из фотографий выше вы видите как "Визеля" показывают Обаме). Справа вверху вы видите фото 16-летнего Визеля сразу после войны (в сентябре 1945 ему исполнилось 17). Обратите внимание как быстро изменилась форма волосяного покрова на его голове — и волосы густо отросли там где еще месяц-другой назад их совсем не было...