— Санкции со стороны Запада оказались напрасны? Они так и не породили внутри элиты антипутинскую фронду? Или все еще впереди?

— Здесь надо выделить три разных процесса. Первое — отношение к происходящему тех, кто попал в санкционные списки, второе — отношение остальной элиты к ситуации, и, третье — отношение к санкциям населения страны в целом. 

Сначала про «путинский круг». Публичную реакцию «наказанных» мы видели: насмешливое презрение, ироничные замечания. Высокопоставленные чиновники, которых западное сообщество посчитало причастными к крымским событиям, говорили об этом с улыбкой на устах, всячески давали понять, что их это никак не затрагивает. Держали удар. Но это не значит, что санкции были безболезненными. 

— Что вы имеете в виду?

— Наши чиновники любят отдыхать и лечиться за границей, у кого-то там учатся дети, кто-то имеет на Западе недвижимость, собственность, бизнес, деньги. Это люди состоятельные, с большими возможностями и немалыми запросами. Перед ними был открыт весь мир. И вдруг — дверь закрывается. Бизнес пришлось продать. Уже не поедешь на любимый курорт. Можно говорить, что ничего страшного, что и в России можно прекрасно отдохнуть, страна у нас большая. Но в целом ситуация неприятная. Это потери, потери меньшинства (хотя и решающего меньшинства). 

— И какова реакция большей части?

— Большую часть элиты западные санкции никак не затронули. Но означает ли это, что другим власть имущим и богатым людям в России наплевать на реакцию Запада? Конечно, нет! 

Вся ситуация с Украиной вызвала напряжение в высшей страте общества. Ведь предсказать последствия кризиса было практически невозможно. Если Запад сумеет убедить свой бизнес и начнется серьезный отток капитала из России, перекроют границы, приостановят работу платежные системы, ни для кого это не будет легко. Тревожные ожидания достигли своего пика, когда начались перебои в работе Visa и Mastercard. А вдруг движение финансов остановится на территории страны? А вдруг долларовые счета будут заблокированы? Это коснулось бы не только элиты, но и среднего класса. Тогда, возможно, образовалась бы фронда внешней политике Путина. 

Никто не хочет снижать свой уровень жизни. Даже ради высоких целей патриотизма. Это было бы очень опасно: погнавшись вперед без оглядки, можно было бы потерять стабильность у себя дома. Элита начала бы роптать. 

— А население?

— Народ бы, скорее всего, на первых порах поддержал бы самые смелые действия Путина. Простые люди к санкциям отнеслись равнодушно — их-то они не касались. Некоторые даже злорадствовали: «Вот, мол, вам, богачи, заграница! Теперь сидите в стране, чувствуйте, как живем и отдыхаем мы!»

Большая часть простых людей вряд ли могла просчитать, каким образом тяжелые экономические санкции коснулись бы их кошельков. Они испугались бы, когда было бы уже поздно. А пока романтическая волна патриотизма, возрождение веры в Великую Россию на этом этапе была «дороже» денег. 

— И это при том, что российская элита еще два года назад колебалась по поводу поддержки Путина! 

— Если бы события на Украине произошли несколько раньше, возможно, они углубили бы наметившуюся трещину в политическом классе. Мы помним, с каким трудом в 2012 году Владимир Путин возвращался в Кремль. Многотысячные митинги в Москве, рост популярности оппозиционных лидеров — казалось, что революционная волна может захватить всю Россию.

Видны были признаки фрагментации элиты. Консервативное большинство Владимира Путина и небольшая группа либералов во власти вокруг Дмитрия Медведева. Возможно, эти либералы были связаны с оппозицией, симпатизировали ей.  Вот если бы украинские события начались тогда, раскол элиты в России вполне мог бы произойти. 

Но Путину удалось провести сложнейшую работу по консолидации политического класса и нейтрализации оппозиции. Часть наших «майданщиков» была дискредитирована, часть — «заперта». Были сформулированы новые социальные программы (т.н. «майские указы президента»).

В итоге реального «Марша миллионов» так и не получилось. Тысячи были. А миллионов поднять не удалось. Миллионы остались с Путиным. В этих условиях фрагментация элиты была остановлена. Под воздействием кризиса на Украине, напротив, начался процесс консолидации элиты.

Воссоединение с Крымом вызвало такое воодушевление, что возможные упреки Путину со стороны чиновников («Вот что мы потеряли благодаря вашим решениями!»), так и не вырвались наружу. Ворчание элиты было остановлено массовой патриотической волной. Люди страстно хотели вновь почувствовать себя частью великой страны. Ради этого люди готовы были потерпеть. Рейтинг Путина взлетел до небес благодаря тому, что его действия отвечали чаяниям большинства россиян. 

— Сколько может продлиться такое настроение в элите и обществе в целом?

— Разумеется, есть опасность, что эйфория сменится депрессией. И это произойдет, если ничего не делать. Ну хорошо — забрали Крым, ура. А дальше что? Огромные расходы? Падение уровня жизни? Если так, то депрессия придет. 

Но наивно полагать, что власть этого не понимает. Она это понимает и думает, как не допустить спада общественных настроений. Тут необходим ряд шагов. Нужно объяснять людям, к чему приводят революции. На примере Украины видно, какие бедствия могут последовать за переворотом, какая начнется борьба всех против всех, какая кровь, какое ожесточение! Повторись этот сценарий в России, это перечеркнуло бы все достижения золотого века стабильности и роста доходов. Мы этого хотим? Конечно, нет. 

События в соседней стране показали: слабые и несамостоятельные лидеры завели Украину в тупик. На фоне таких лидеров и таких драматических событий Путин выглядит настоящим молодцом, отсюда и высокие рейтинги доверия.

Давайте не будем забывать, что революционные ситуации опасны и для соседних стран. Настроения, как известно, имеют тенденцию расползаться за границы  государств. И, значит, опасность эпидемии «майданов» будет еще долго фактором консолидации населения вокруг власти. 

— Начиная с Чаадаева, принято считать, что Россия всем дает уроки, как не надо делать, но теперь в этой роли выступила Украина?

— Да, Украина преподала России урок того, чего делать не стоит. Потерять стабильность и ввергнуть свою страну в хаос, в бардак — проще простого. А вот выкарабкаться из хаоса — трудно. Сейчас большинство в стране понимает: никакие идеологические разногласия и политические цели того не стоят. Поэтому Путин как человек, на протяжении многих лет стоящий на страже стабильности, и впредь будет восприниматься как своеобразная панацея от подобного рода разрушительных сценариев. Именно поэтому люди хотят, чтобы он и дальше был лидером страны — об этом говорят данные социологических опросов.

К тому же, для развития страны, для предотвращения спада в национальную депрессию, нужны новые великие интегрирующие проекты. Здесь очень перспективно выглядит Евразийский союз, разворот России на Восток, подписание многомиллиардных соглашений с Китаем. Если будут большие дела, депрессии не будет. Нам как воздух нужны амбициозные национальные программы, устремленные в будущее. Люди хотят гордиться своей страной!

Но колебаний настроений не избежать. До президентских выборов 2018 года еще очень много времени. 

— Исходя из этого, каким может быть сценарий следующих президентских выборов, которые состоятся в 2018 году?

— Все опросы показывают, что альтернативы Путину население не видит. Не видит альтернативы и элита. Впрочем, не будем обольщаться на этот счет: во всех авторитарных режимах ситуация именно такова — лидер безальтернативен. Однако, как бы то ни было, другого человека на «роль Путина», кроме самого Путина, сейчас не видно. Путин сейчас силен как никогда: уверен в своей правоте, убедителен, искренен, за него сейчас и народ, и элита (редкий случай для России!).

Другой вопрос — захочет ли сам Путин идти на следующий президентский срок? Или он предпочтет играть роль эдакого Дэн Сяопина — «патриарха» политической системы, к мнению которого прислушивается власть, мудреца, выступающего арбитром по всем принципиальным вопросам, но не влезающего в детали политической и экономической текучки? Об этой роли говорили и в 2008 году. Но тогда этот сценарий не был принят, что не означает его невозможности. 

Пока конъюнктура такова, что Путин легко сможет переизбраться, если он поставит перед собой такую цель. Но он человек умный и просчитывает разные варианты. Возможно, он сочтет, что для сохранения стабильности системы выгоднее уйти в тень, найти «преемника №2», помочь ему победить на выборах своим авторитетом. Такой преемник (если сценарий реален) уже находится в ближайшем окружении президента. 

Путин не раз демонстрировал, что способен на самые неожиданные, неординарные шаги. А, значит, интрига по поводу его истинных планов будет сохраняться до самого конца.

В цехах бывшей фабрики с более чем столетней истории собралось развеселое общество. Заявленный строгий дресс-код (black tie) не мешал приглашенным приходить в шортах, белых летних костюмах и джинсах. Они пили французскую водку и гватемальский ром и выплясывали вместе с победителем конкурса барменов. Около трех часов утра они переместились в Mendeleev Bar — самое модное заведение в городе. Оно находится в подвале под китайской лапшичной неподалеку от Большого театра, на двери нет даже вывески.

Когда я в последний раз надолго приехал в Москву (это было в 1983 году, и я задержался здесь на 13 лет), спонтанность и фантазия были последними словами, которые приходили на ум в связи с этим городом. Будни упорядочивались ритуалами советского времени. На Красной площади 1 мая устраивался парад трудящихся, 7 ноября — военный парад. С умершими генсеками КПСС всегда прощались в Доме Союзов. Если верить воспоминаниям, в Москве большую часть времени было ужасно холодно и, казалось, ее разделяли с Европой тысячи километров.

На этот раз, в июне 2014 года, как будто по случаю моего приезда, решил высказаться поэт и писатель Евгений Евтушенко — культовая фигура 60-х годов, которому скоро исполняется 82 года. Говорили об Украине, и Евтушенко сказал: «Считать, что Россия — это не Европа, значит унижать Россию. В том и величие этой страны, что она — и Европа, и Азия, и что-то еще». Насколько европеизировалась Россия за те 18 лет, что я был в Германии?

В советские годы я жил в комплексе для иностранцев на юго-западе Москвы, окруженном высоким забором, на въезде милиционер отпугивал советских граждан: частные визиты не приветствовались. Сегодня у меня квартира в самом центре, среди лип и каштанов, дома в моем переулке были отстроены после ухода Наполеона из Москвы. Рядом жили лауреаты Нобелевской премии Борис Пастернак и Михаил Шолохов.

Следы советских времен блекнут здесь быстрее, чем где-либо. В соседнем переулке девелопер втиснул меж старых строений восьмиэтажный роскошный дом с пентхаузами по 500 квадратных метров стоимостью 15,9 млн долларов. В другом доме в убогий полуподвал ведет металлическая дверь с табличкой: «Президиум Совета ветеранов 2-го Украинского и Забайкальского фронтов». Неподалеку находится приблизительно такой же скромный «Совет ветеранов контрразведки российской армии». Победители превратились в побежденных.

Если бы в переулках не блестели золотом купола православных церквей и если бы тротуары были более ухоженными, могло бы показаться, что мы находимся в парижском районе Сен-Жермен-де-Пре, где жили Сартр и Пикассо. Или, скажем, в одном из районов Лондона.

Я чувствую себя здесь хорошо. Мне нравится французская пекарня, тирольское кафе и пивная с 30 сортами бельгийского пива. А еще мне нравятся заспанная консьержка в подъезде моего дома, дворник-киргиз, который недавно предлагал мне купить у него ботинки Dolce & Gabbana, и священник в церкви напротив, который отпустит все грехи, если я поставлю свечу за 100 рублей. Мне нравится сидеть в углу на террасе ресторана «Журфак», где оркестр Sweet Dream играет свинг и рок-н-ролл.

Москва мало отличается от западных городов. Она стала европейской, Евтушенко прав.

Но вот я прихожу домой и включаю HD-телевизор, который интернет-магазин «Эльдорадо» доставил мне на дом всего за пару часов; в душу закрадываются сомнения. Город изменился, но изменилось и его население. Город стал более западным, люди -- более русскими.

В книге «Время секонд хэнд», для которой белорусская писательница Светлана Алексиевич расспросила русских об их чувствах после распада советской империи, кто-то говорит: «Россия поднялась с колен. Это опасный момент».

Опасность ощущается почти физически. Все вращается только вокруг двух слов — «сила» и «слабость». И я чувствую, что мой уютный переулок — своего рода русский аналог немецкой Линденштрассе из одноименного сериала: это иллюзия.

Вне зависимости от телеканала на российском телевидении доминирует сила. Это не насилие американского экшена, но сила государства, люди в форме: полицейские — в синей, военные — в коричневатой, камуфляжной или голубой в белую полоску, какую носят бойцы элитных подразделений. Телезрителям показывают настоящих парней. Вот они преследуют противника, настигают, задерживают, что никогда не обходится без удара в лицо. Все пользуются жаргоном, и не только в кино. Даже президенту импонирует такая речь.

Иногда я теряюсь: что это, художественные кадры или репортаж из Украины? Иногда границы между вымыслом и реальностью размываются. Когда российское телевидение показывает кадры из украинского Славянска, они часто имеют мало отношения к действительности: они показывают только траншеи, горящие самолеты, детей в бомбоубежищах и мужчин, стреляющих управляемыми ракетами. Это сопровождается неизменно взволнованным, почти кричащим закадровым голосом. На российском телевидении не увидишь уравновешенных, спокойных материалов.

Несколько дней назад мне написала по Интернету подруга из Магадана, города в 6000 км от Москвы, на берегу Тихого океана. Она прислала мне «письмо счастья», полученное через службу WhatsApp из Славянска: «Штурм начался. Взорвалась АЗС. Десятки погибших. Через каждые десять метров трупы застреленных мирных жителей! Скопируйте этот текст и разошлите знакомым. Они хотят уничтожить все население…»

Большинство русских верят каждому слову, никто не задается вопросом, что на самом деле происходит на востоке Украины. Почему в российских СМИ героями представляют мужчин, которые обстреливают регулярные вооруженные силы Украины на их собственной территории и сбивают самолеты регулярной армии этой страны. Почему все то, что Россия поддерживает сегодня на востоке Украины, в самой России объявлено вне закона: народные мэры, референдумы об отделении тех или иных регионов, борьба за автономию с оружием в руках. Тот факт, что на востоке Украины были замечены вооруженные граждане России, 61% россиян воспринимает с одобрением.

Пресс-секретарь московского патриарха говорит: Священное писание «не возбраняет христианам применять насилие в отношении внешних и внутренних врагов своего отечества».

Итак, эти вещи остались неизменными с тех пор, как 31 год назад я впервые приехал в Москву. На телевидении по-прежнему вместо трезвого информирования осуществляется агитация, каждая картинка сопровождается комментарием. Саркастическим, если речь идет об Украине. Тогда у власти была компартия, сегодня — Путин. Но в одном разницы не заметно: государство до сих пор не позволяет своим верноподданным иметь собственное суждение.

Привычка к насилию, недобрый плод сталинских времен, тоже до сих пор распространена повсеместно. Один из советников Путина недавно заявил, что российская армия должна нанести украинским войскам сокрушительный удар, чтобы те уже не оправились. Дескать, нельзя давать продыху киевской хунте, поддерживаемой Западом.

«Русскому нужна идея, от которой бы мурашки бежали по коже и холодный пот струился по спине», — говорит один из собеседников Алексеевич. Эти его слова относятся не только к советским годам, но и ко времени после распада Советского Союза.

На самом деле Россия, демонстрирующая в современной Москве такую открытость миру, снова оказалась в плену у навязчивой идеи. Она считает себя осажденной крепостью. И хочет во что бы то ни стало продемонстрировать силу. Все, что не Россия, снова воспринимается как территория противника. С кем бы я ни говорил — с подругой в Магадане или со старыми знакомыми в Москве, — я слышу, что мы все настроены против русских. И что я, несмотря ни на что, остаюсь иностранцем, человеком с Запада. Мы начинаем избегать этой темы. Будь то дома за кружкой пива или на даче у мангала с шашлыками.

Но в России сила и слабость — не просто политические категории. Ультраконсерваторы, которые сегодня появляются с путинскими тезисами на телевидении, говорят не только о том, что Запад переживает упадок, потому что мирится с феминизмом и гомосексуализмом. Они утверждают, что только Россия стоит на страже «истинных ценностей Европы», и призывают российское общество стать снова более «маскулинным».

Одна моя знакомая говорила о «наших мужчинах», которые сейчас находятся там, на Украине, и это звучало гордо, авторитетно. А я услышал в ее словах и кое-что другое: страна возвращается от матриархата советских десятилетий к патриархальной модели поведения.

В советском социализме доминировала женщина. Каждый ребенок с рождения — как в системе образования, так и в административных органах — имел дело почти исключительно с женщинами, мужчины были представлены слабо. Женщина считалась существом, превосходящим морально, образованным, — лучшим. Ее эмансипация, которую на тот момент поддерживало государство, означала утрату мужского превосходства, писала российская публицистка Соня Марголина после распада Советского Союза: дескать, советский мужчина страдал от дефицита признания и успеха. Формально он считался кормильцем, но фактически часто был инфантилен, поскольку слишком рано оказывался опутан брачными узами и испытывал проблемы, сталкиваясь с действительностью.

«У русской женщины не может быть нормального мужа. Она за ним ухаживает, она его лечит, она относится к нему немножко как к герою, немножко как к ребенку», — так описывала ситуацию одна москвичка.

Сегодня «настоящий мужчина» снова должен играть ведущую роль, убеждены неоконсерваторы. А это подразумевает такие качества, как твердость, сила, агрессивность, выносливость, упорство, целеустремленность и умение хранить тайну. И многих русских женщин такой образ мужчины устраивает. Ведь двойная роль в советские годы приносила им уважение в глазах посторонних, но в семье скорее оборачивалась разочарованием.

Отсюда безудержная «накачка» мужского начала, полностью противоречащая западноевропейскому образу жизни. Когда два года назад Карл Лагерфельд сказал, что русские мужчины «просто ужасны», в России поднялась буря негодования. Но он прав. Русские мужчины живут на своей собственной орбите, они разучились переносить поражения и признавать слабость. В результате готовность к компромиссам и терпимость уходят как из политики, так и из реальной жизни.

У меня возникает почти физически мучительное чувство при виде не отличающихся сложностью мышления вооруженных мужчин из России, которые избавляются от избытка тестостерона на баррикадах Славянска. Или тренера российской хоккейной сборной, который во время ЧМ в Минске после толчка одного из его игроков выразил свое отношение к шведскому коллеге двумя типичными мужскими русскими жестами. Они означали: «… твою мать» и «я тебе горло перережу».

Путин с самого начала старался соответствовать стереотипам о сильном русском мужчине при помощи фотографий, сальных шуточек и крепких выражений. Если прислушаться, он все время говорит о силе и слабости. «Руки у России становятся все крепче и крепче. Выкрутить их вряд ли представляется возможным, даже такому сильному партнеру, как Евросоюз», — сказал Путин. Он кажется одержимым идеей о необходимости непрестанно демонстрировать своему народу решимость. А народ требует все большего. Если вспомнить сказку о зайце и еже, то в конечном итоге Путин может оказаться на месте зайца.

Потребность демонстрировать силу становится у Путина патологичной, когда это касается женщин, с которыми он формально должен держаться на равных, как, например, с канцлером Меркель. И когда недавно Хиллари Клинтон сравнила его с Гитлером, он ответил: «Когда люди переходят определенные границы приличия, это говорит не об их силе, а об их слабости». И добавил: «Но для женщины слабость — это не самое плохое качество». Невозможно забыть и то, как в апреле перед телекамерами он отвечал о своих планах после развода. Путин перед телекамерами сказал: «Мне сначала свою бывшую жену замуж надо выдать, а потом уже и о себе подумаю».

Несколько дней назад я снова сидел в ресторане «Журфак». Свободных столиков не было, по телевизору показывали торжественное мероприятие, посвященное 70-летию высадки союзников в Нормандии. Ведущий иронизировал: западные европейцы, которые хотели изолировать Путина, «выстраиваются в очередь», чтобы пожать ему руку. Люди довольно ухмылялись. Им было приятно. Они не заметили, как проглотили наживку тех, кто сегодня пытается провозгласить новый искусственный «русский» мир.

Мне же вспоминается советский мир, с которым я столкнулся в Москве 30 лет назад. Компартии тогда удалось заставить людей верить, а не думать. «Но сурово брови мы насупим, если враг захочет нас сломать. (...) Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек», — пели люди на демонстрациях, они действительно верили, что живут в самой лучшей стране на Земле.

Они не знали, что многие советские победы были исключительно победами пропаганды, что их автомобили -- это лишь копии западных, или что нержавеющую сталь на самом деле изобрел не советский рабочий, а англичанин. Однажды в середине 80-х годов во всех московских магазинах в очередной раз исчезли яйца. И одна моя русская сотрудница с гордостью сказала: не беда, Советский Союз должен поддержать движение за освобождение Мозамбика. Слабость подавалась как сила, и люди верили в это.

Здесь что-то не сходится: этот район, который хочет быть европейским, где я живу, и постоянная ностальгия по силе, как в советские времена. Я сижу с кружкой пива, читаю газету и наталкиваюсь на статью, написанную известным российским профессором-историком. Россия верит в свое отличие от Европы, потому что она являет собой особую цивилизацию, утверждает он. При этом такая инакость есть исключительно результат культурного примитивизма, явившегося следствием того, что «много десятилетий назад (русские уничтожили) свой европейский ведущий слой. Мы совсем не интеграционисты, которыми были наши русские предки 100—200 лет назад. Печальный итог».

От Галкинского до ближайшего городка Камышлова — 15 минут езды на автобусе

Город

Советы старейшин 

Вахтанг Кикабидзе, актер, певец, 74 года

В ближайшее время Вахтанга Кикабидзе можно будет увидеть — а точнее, услышать — в мультфильме Георгия Данелии «Ку! Кин-дза-дза», где он озвучил главаря контрабандистов Траца

Пел в ансамбле «Орэра», играл у Георгия ­Данелии в «Не горюй!» и «Мимино»,

был главным грузином Советского Союза. В августе 2008-го отменил гастроли в Москве

и с тех пор в России не появлялся.

— Ваш отец погиб на фронте, когда вам было 4 года. Вы его совсем не помните?

— Только один момент запомнил. Отец был непризывным, у него был большой минус по зрению. И в начале 1942 года он говорит: мне стыдно ходить по улице. И записался добровольцем. Через несколько дней мы пришли в казарму. И вышел человек, рано поседевший, в очках, китель на нем, кажется, лейтенанта был. И он держал в руках такой кулек из газетной бумаги. С изюмом. Я этот изюм ел, а он все время меня целовал. Больше отца я не видел. Но у меня всегда было ощущение, что если бы он был жив, я бы другим человеком вырос, наверное. И я все время при­думывал маршруты, где он мог погибнуть, чтобы прийти туда, цветы принести. Я не знаю почему, я вот хотел знать.

— А это неизвестно?

— Нет. В Керчи памятник стоит, с фамилиями, кто погиб. Отец там есть. Но я когда хоронил маму, положил ей фотографию папы. И сейчас для меня он там. Я иногда прихожу туда. Там его фамилия написана и мамина написана.

— Мамина фамилия — Багратиони…

— Да, я все удивлялся, спрашивал у матери: как ты, княжна, могла выйти замуж за Кикабидзе? «Хороший был парень», — она сказала.

— Ваш отец сражался за Советский Союз, режим, который сейчас в официальной грузинской историографии признан оккупационным.

— Жизнь иногда ставит перед трудным выбором. Он правильно сделал, что пошел. Я бы тоже, наверное, ушел. Я его почти не знал, но он меня многому научил. Не сказав мне ни слова, научил, что самое главное — это остаться мужчиной.

— Княжеское происхождение наложило ­отпечаток на ваше детство?

— Багратиони с XII века царствовали на троне Грузии. После революции их стали выселять, истреблять. Очень мало сейчас осталось с этой фамилией. Я рос на улице, это было трудное послевоенное время, но я с детства помню необычные лица у нас в доме. Они не были похожи на всех. Более образованные, патриотами были, наверное. Вот есть такая картина Алова и Наумова — «Бег», я, наверное, раз 12, если не больше, смотрел ее. Там вроде тоже мужики как мужики — бедствуют, бегают, — но они другие. Они не ставят себя выше, но они считают, что у них обязанность есть какая-то сверху…

— Происхождение обязывает.

— Да, обязывает. Даже стать другая была у них. По-другому воспитывались они, наверное. Я так думаю. Я, например, считаю, что самый большой грех российский — это то, что большевики в свое время всю царскую семью истребили. Это чисто по-человечески было зверством. Они все хотели поменять — систему, мировоззрение, даже прием пищи. А ведь что такое культура? Это то, что веками создавалось. Как надо садиться, как со старшими разговаривать. Как надо уступать место. Простые вещи, а учить больше некому. Смотрите, вот стоит старинный шкаф — он достался от предков. Это была рухлядь. Мы ее начали восстанавливать. Потом мне стало интересно, кто ж ее выпустил? И женщина, специалист, рассказала, что это именно грузинское производство. Сделано было 40 штук в Кутаиси. Очень интересную историю рассказала, как о живом существе, понимаете? И это очень важно — мы все должны иметь и знать свою историю. Те, кто не знает своей истории, — опасные люди. Как называется этот фильм, где из собаки дела­ют человека? «Собачье сердце», да. Я считаю, что это самый грустный фильм из всего, что я видел. Мне всегда очень жалко героя Евстигнеева — он там такой одинокий.

— Вы выросли в старом районе Сололаки, на соседней с Параджановым улице. Знали его?

— Только уже в зрелом возрасте. В детстве, конечно, нет — он был слишком взрослый и образованный, чтобы с такой шпаной, как я, связываться. У нас же у 75% мальчишек не было отцов. Матери надрывались, но есть было нечего. И мы занимались тем, что добывали себе еду, выживали. Дрались, конечно, зуб за зуб — это обязательно, но было еще и взаимное уважение. Это когда вечером идешь по району — и все мужчины с тобой за руку здороваются. Для нас действительно главное было — выжить, а выживать можно было только добром друг к другу. Не знаю, как это вам по-русски объяснить. Я всегда говорю — кто не видел плохой жизни, тот не поймет хорошую. Самое страшное для ребенка было, если ушел за хлебом и у него украли талон на хлеб. Меня из пионеров выгнали, потому что наставница увидела, как я после игры в футбол пионерским галстуком чищу туфли. А у меня это была единственная пара обуви, которую все время чинили. Не мог же я в грязной обуви прийти домой — мама бы уши надрала. Ну и отчислили. Для мамы это было большой трагеди­ей. А я после этого ни в комсомол не вступал, ни в партию, никуда.

— В Грузии была еще одна голодная пора — 90-е. Как вы пережили это время?

— Ну да, в Тбилиси постоянно света не было. Не было газа, не было горячей воды, ничего не было. И мы сидим с женой в темноте, она говорит: если ты звезда, то свети, а то я ужин не могу приготовить. А если серьезно, это была гадкая жизнь. И когда начинается гадкая жизнь, то человек может сделать что-то, что в нормальной жизни для него неприемлемо. И тогда он становится частью этой гадости. Вот мой отец, да? Вот он мог не пойти на фронт. Мог. Но пошел. И погиб. И он пошел не только из-за меня, а из-за всех детей, наверное.

— Есть такое довольно мощное понятие, ­известное далеко за пределами вашей страны: грузинская интеллигенция. Вы считаете себя ее частью?

— Наверное, считаю. Хотя все относительно. Вот вам история. Был такой Мераб Мамардашвили, философ, очень известный и очень умный. А у меня есть очень близкий друг Эльдар Шенгелая, кинорежиссер. И вот однажды в 1990-е, когда уже вот эти дела начались, его супруга позвонила мне, говорит: принесли сыр, я хачапури сделаю, бери Иру и приходите к нам вечером на чай. Уже было тяжело. Там идти метров 200, но мы попали в перестрелку, в общем, кое-как доползли. Хачапури очень хотелось поесть. Там было человек семь, все знакомые, но был один человек, которого я не знал, в очках такой, с трубкой. За этим ха­чапурным застольем собрались все самые остроумные мои близкие друзья, мы очень много смеялись, острили, но этот человек мне все время мешал, потому что он смотрел на нас на всех поочередно и ни разу даже не улыбнулся. Хотя было очень смешно.

— Не сомневаюсь.

— Ну и до того это мне мешало, что я на второй день позвонил Эльдару и говорю: слушай, а кто это был, который ни разу не улыбнулся, когда мы там с хохоту умирали? А это, говорит, Мераб Мамардашвили был. Он, наверное, сидел и думал: господи, какие же у этих идиотов глупые шутки! И мне так стыдно стало тогда… Но вообще интеллигентность, мне кажется, — это умение слушать и слышать другого. Образованность — это одно, а ударить и потом извиниться — это другое. Да? Ну если бы я сейчас по-грузински говорил, я бы, наверное, четче все это выразил. Что такое интеллигентность, точно знали вон те люди, которые в «Беге» смотрели с турецкого берега в сторону России, те, кого выселяли, расстреливали, они это знали точно.

— Знаменитые фильмы Данелии, в которых вы сыграли главные роли, во многом — про мужскую дружбу. Для вас дружба — это важно?

— Моя жена всегда говорит: «Для тебя на первом месте родина, потом друзья, потом семья. Это неправильно». Когда бы я ни пришел, в какое время ночи, дня, всегда спрашиваю: ребята не звонили? Кто-нибудь из моих, она знает, о ком я говорю.

— «Мои» — это что значит?

— Мои — это те люди, за которых я беспокоюсь. Которые обязаны обо мне беспокоиться. Я даже не могу представить, как можно жить без этого. Надо быть, наверное, или полным идиотом, или очень отвратительным человеком, чтобы не иметь близких друзей, к которым ты можешь пойти и сказать что-то свое сокровенное, посоветоваться, послушать совет. Чувство локтя — это все. Без этого как можно жить? Поэтому у нас на Кавказе, и не только у нас, самое страшное предательство — это предать друга. Кстати, слово «товарищ» мне не нравится. Слово «товар» в нем задевает. Друг — это не товарищ, друг — это брат.

— В 2008 году, после ввода войск России на территорию Грузии, вы отказались как от юбилейного концерта в Кремле, так и от предстояв­шего получения ордена Дружбы народов. Тогда многие российские артисты, в том числе ваши бывшие друзья, публично вас осудили — Лещенко, Кобзон и другие. Считаете ли вы это предательством?

— Если бы они были мои настоящие друзья, я бы огорчился. А осуждать чужих людей — это и глупо, и некрасиво. Человек должен сам за себя отвечать. Чисто материально, допустим, я сам себя отрезал от работы. Но мне… мне было бы стыдно тогда это проглотить и приехать петь в Кремле. Человек, который тебя уважал и любил твое искусство, подумал бы: «Как ему не стыдно, у него там война, а он приехал песни петь». Я бы себя уважать перестал. То же и с орденом Дружбы ­народов. Какая дружба, если российские танки в 35 километрах от Тбилиси стояли? В день моего 70-летия РИА «Новости» устроило телемост Тбилиси — Москва. С той стороны сидел Марк Захаров, еще много интересных людей и один человек, грузин, не буду называть фамилии. Они поздравили меня, но сказали, что, к сожалению, пьют за мое здоровье чилийское вино. Я говорю: я знаю, потому что наше вино — отрава. Как только узнал это от Онищенко, решил с горя покончить жизнь самоубийством. Купил 3 бутылки вина в самом дешевом магазине, боржоми, все выпил и по­чему-то не умер. И вдруг я вижу, что этот грузин на­чал шебуршиться. Сказал: «А почему вы хотите в НАТО?» Ни к селу ни к городу, да? Я спрашиваю: вы грузин? Он говорит — да. Я говорю, тогда вы должны знать что НАТО — это Нато Вачна­дзе — самая красивая актриса советского кино. Ваш вопрос считаю неприличным. Все рассмеялись, кроме этого грузина.

— Но вот ваш друг Данелия не уехал, хотя ­тоже, наверное, любит родину?

— Если бы Данелия приехал, я бы его взял и обратно увез в Москву. Потому что масштабы другие. Он — человек искусства. Он должен быть там, где его можно делать, понимаете? Я знаю, что он меня не осуждал. Родину каждый ощуща­ет по-своему. Вот Иоселиани, один из лучших режиссеров мира, прекрасно творит во Франции. А Тарковский уехал и сразу почти раком заболел. Не смог без родины. Почему все герои фильма «Бег» уехали бегом, а потом каждый вечер при­ходили на берег и смотрели в сторону России в ожидании чуда? Что что-то произойдет, она вернется, понимаете? Я не могу без родины — я с ней неразделим. Я же должен был на этих ­концертах развлекать, петь? А я тогда все время плакал. Ну как я бы мог там петь? Конечно, я теперь денег зарабатываю меньше. Самое обидное — у меня большая часть программы на русском. А теперь эти песни петь некому. Я же говорю, жизнь иногда ставит трудный выбор.

— К Путину вы как относитесь?

— Было Рождество, еще до войны, меня по­звали петь на рождественский вечер в Кремль. Утверждал список артистов, видимо, сам президент, песни тоже с кем-то там утверждались. Все правительство было, и ближе всех сидели к сцене Путин с Матвиенко. И все время, пока я пел, он с ней разговаривал. Было очень неприятно на это смотреть, потому что я пел для него, а он не слушал. Мы вот в начале разговора про интеллигентность гово­рили, и я сказал, что интеллигентный человек должен уметь слушать. Путин слушать не умеет — я в этом лично убедился. И еще я хочу сказать: человек, перешагнувший через свою совесть, может все что угодно сделать.

— Что должно произойти, чтобы вы вернулись в Россию?

— Мне в июле будет 75 лет. Не так уж много времени осталось. Меня очень часто зовут в Россию, много прекрасных писем приходит, и я понимаю, что я там по-прежнему нужен. Мне это очень приятно, потому что я свою работу люблю. Я обожаю сцену. И это редко бывает, когда человек добровольно отказывается от того, что ему ­доставляет радость. Меня спрашивают: и что ты хотел этим доказать? Ведь Путину все равно, будет петь Кикабидзе или нет. Но я не ему хотел доказать, я себе доказывал, что я прав. И доказал. Мой отец сделал бы то же самое. Я так думаю.

Холодный прием российским диссидентам

На прошлой неделе активист Александр Долматов из политической партии, выступающей против российского президента Владимира Путина, совершил самоубийство в депортационном центре в Нидерландах. Он покинул Россию в июне прошлого года, надеясь на получение политического убежища. Когда ему в этом отказали, Долматов покончил с собой – поскольку это была единственная гарантия, что его не депортируют обратно в Россию, и что он не получит тюремный срок (а это было весьма вероятно). 

Голландский официальный представитель заявил, что «отказ в предоставлении убежища не был причиной его самоубийства», сославшись на предсмертную записку 36-летнего Долматова. В этой записке, которую мне показала мать Долматова, он выражает сожаление, «что всех опозорил». Однако его адвокат сказал, что он мог написать ее под принуждением. Мать Долматова потребовала от правительства Нидерландов провести расследование.

Александр Долматов

Случай с Долматовым - это лишь последний пример последствий протестов против путинского режима, которые проходили в 2011-2012 годах. Он вызывает вопрос о том, насколько Запад обеспокоен ситуацией с правами человека в России. Если раньше он давал приют многим беглецам из Советского Союза, то сейчас его отношение к диссидентам гораздо менее гостеприимное. Вместо Западной Европы, Америки и Израиля сегодня диссиденты ищут убежище в бывших советских республиках, хотя безопасность им там никто не гарантирует. 

В прошлом году оппозиционные активисты Анастасия Рыбаченко и Михаил Маглов бежали из России. Рыбаченко, которая вначале попросила убежища в Германии, сегодня учится в Эстонии. Маглов попросил убежища на Украине. 

Еще один бежавший на Украину диссидент по имени Леонид Развозжаев исчез в октябре после того, как попросил убежища в киевском представительстве ООН. Спустя несколько дней он объявился в московском суде, заявив, что его похитили, вернули в Россию и подвергли пыткам.

Российский журналист Сергей Кузнецов, разоблачавший коррупцию, покинул страну в 2011 году и переехал в Грузию, когда ему не удалось получить убежище в Британии и Израиле. Европейский Союз подвергается критике за свои колебания и сомнения при рассмотрении просьб о предоставлении убежища от чеченцев и прочих этнических меньшинств, бегущих из России.

Долматов, Рыбаченко и Маглов – все они стали жертвами государственных репрессий против участников протестов на Болотной площади, которая имеет давнюю историю усмирения бунтовщиков. Там казнили двух легендарных лидеров казаков: Степана Разина в 1671 году и Емельяна Пугачева в 1775-м. 

В последнее время эта площадь стала местом проведения крупнейших митингов протеста в России за всю постсоветскую эпоху. В декабре 2011 года там собрались десятки тысяч россиян, чтобы выразить свой протест против фальсификаций и обмана на парламентских выборах. Путин, занимавший пост президента с 2000 по 2008 год, в то время был премьер-министром, а его протеже Дмитрий Медведев – президентом. Они провозгласили ряд политических реформ и объявили о перестановках в путинском кабинете, что дало либералам небольшую надежду. 

Путин, который в советскую эпоху был офицером КГБ, всегда опасался уличных протестов. Его режим был в ужасе от мирных в основном революций, которые привели к свержению диктаторов в Сербии в 2000-м, в Грузии в 2003-м и на Украине в 2004 году. Он также был потрясен событиями арабской весны. 

Однако Кремль быстро преодолел свой первоначальный страх. В мае прошлого года, как раз перед тем, как Путин и Медведев поменялись местами, тысячи россиян вновь вышли на Болотную площадь. Вместо уступок манифестантам власти ответили репрессиями. Они начали охоту за рядовыми участниками протестов, в том числе, за студентом, журналистом и даже химиком. Иногда власти сначала проводят обыск в доме у подозреваемого, а спустя несколько дней задерживают его. Из-за такой отсрочки нескольким членам оппозиции удалось избежать ареста, так как они покинули Россию после обысков у них дома. 

Одним из таких людей был Долматов. Но он пошел дальше остальных в своем стремлении к безопасности. В отличие от других людей, которых преследовали в связи с демонстрациями, Долматов еще задолго до их начала находился под наблюдением ФСБ (преемница КГБ), потому что работал в государственной корпорации по проектированию ракет и имел секретный допуск. После бегства Долматова, когда в доме у его родителей проходил обыск, один государственный агент сказал им, что их бежавшему сыну повезло, так как ему могли предъявить обвинение не только в участии в протестах, но и в шпионаже.

Долматов возвращается в Россию – чтобы быть похороненным. Его смерть стала трагедией для людей, знавших этого человека, а также для тысяч участников протестов против Путина, которые, опасаясь преследований, надеются, что Запад предоставит им безопасное убежище.

Во времена холодной войны западное общественное мнение решительно выступало за предоставление убежища преследуемым советским диссидентам. Но по мере экономического сближения Евросоюза с Россией интерес к правам человека в этой стране угас, за исключением самых вопиющих случаев, которые невозможно проигнорировать - например, убийство журналистки Анны Политковской в 2006 году. Если двери Запада останутся закрытыми, все новые диссиденты в России будут становиться жертвами государства – или кончать жизнь самоубийством. 

Олег Кашин корреспондент и обозреватель журнала «Русская жизнь». Эту статью перевел Стивен Сеймур (Steven Seymour).