В тюрьме и на этапе -- свидетельство Николая Заболоцкого
Через месяц после того, как Матвея Петровича Бронштейна убили, в ту же тюрьму и в руки того же следователя попал поэт Николай Заболоцкий. Ему выпало дожить до освобождения, и в 1956 году он рассказал о своем пребывании в ленинградской тюрьме и о трехмесячном этапе в дальневосточные лагеря. Его рассказ может дать некоторое представление и о том, что выпало на долю троих молодых физиков, погибших в 1938 году.
Н.А.Заболоцкий. История моего заключения (фрагменты) [Минувшее. Вып. 2. Paris: Atheneum, 1986, с.317-333.]
Это случилось в Ленинграде 19 марта 1938 года. Секретарь Ленинградского отделения Союза писателей Мирошниченко вызвал меня в союз по срочному делу. В его кабинете сидели два неизвестных мне человека в гражданской одежде.
≈ Эти товарищи хотят говорить с вами, ≈ сказал Мирошниченко. Один из незнакомцев показал мне свой документ сотрудника НКВД.
≈ Мы должны переговорить с вами у вас на дому, ≈ сказал он.
В ожидавшей меня машине мы приехали ко мне домой, на канал Грибоедова. Жена лежала с ангиной в моей комнате. Я объяснил ей, в чем дело. Сотрудник НКВД предъявил мне ордер на арест.
≈ Вот до чего мы дожили, ≈ сказал я, обнимая жену и показывая ей ордер.
Начался обыск. Отобрали два чемодана рукописей и книг. Я попрощался с семьей. Младшей дочке было в то время 11 месяцев. Когда я целовал ее, она впервые пролепетала: ╚Папа!╩. Мы вышли и прошли коридором к выходу на лестницу. Тут жена с криком ужаса догнала нас. В дверях мы расстались.
Меня привезли в Дом предварительного заключения (ДПЗ) <>. Обыскали, отобрали чемодан, шарф, подтяжки, воротничок, срезали металлические пуговицы с костюма, заперли в крошечную камеру. Через некоторое время велели оставить вещи в какой-то другой камере и коридорами повели на допрос.
Начался допрос, который продолжался около четырех суток без перерыва. Вслед за первыми фразами послышалась брань, крик, угрозы. Ввиду моего отказа признать за собой какие-либо преступления, меня вывели из общей комнаты следователей, и с этого времени допрос велся главным образом в кабинете моего следователя Лупандина (Николая Николаевича) и его заместителя Меркурьева. Этот последний был мобилизован в помощь сотрудникам НКВД, которые в то время не справлялись с делами, ввиду большого количества арестованных.
Следователи настаивали на том, чтобы я сознался в своих преступлениях против советской власти. Так как этих преступлений я за собой не знал, то, понятно, что и сознаваться мне было не в чем.
≈ Знаешь ли ты, что говорил Горький о тех врагах, которые не сдаются? ≈ спрашивал следователь. ≈ Их уничтожают!
≈ Это не имеет ко мне отношения, ≈ отвечал я. Апелляция к Горькому повторялась всякий раз, когда в кабинет входил какой-либо посторонний следователь и узнавал, что допрашивают писателя.
Я протестовал против незаконного ареста, против грубого обращения, криков и брани, ссылался на права, которыми я, как всякий гражданин, обладаю по советской конституции.
≈ Действие конституции кончается у нашего порога, ≈ издевательски отвечал следователь.
Первые дни меня не били, стараясь разложить меня морально и измотать физически. Мне не давали пищи. Не разрешали спать. Следователи сменяли друг друга, я же неподвижно сидел на стуле перед следовательским столом ≈ сутки за сутками. За стеной, в соседнем кабинете, по временам слышались чьи-то неистовые вопли. Ноги мои стали отекать, и на третьи сутки мне пришлось разорвать ботинки, т.к. я не мог более переносить боли в стопах. Сознание стало затуманиваться и я все силы напрягал для того, чтобы отвечать разумно и не допустить какой-либо несправедливости в отношении тех людей, о которых меня спрашивали. Впрочем, допрос иногда прерывался и мы сидели молча. Следователь что-то писал, я пытался дремать, но он тотчас будил меня.
<>
На четвертые сутки, в результате нервного напряжения, голода и бессонницы, я начал постепенно терять ясность рассудка. Помнится, я уже сам кричал на следователей и грозил им. Появились признаки галлюцинации: на стене и паркетном полу кабинета я видел непрерывное движение каких-то фигур. Вспоминается, как однажды я сидел перед целым синклитом следователей. Я уже нимало не боялся их и презирал их. Перед моими глазами перелистывалась какая-то огромная воображаемая мной книга и на каждой ее странице я видел все новые и новые изображения. Не обращая ни на что внимания, я разъяснял следователям содержание этих картин. Мне сейчас трудно определить мое тогдашнее состояние, но, помнится, я чувствовал внутреннее облегчение и торжество свое перед этими людьми, которым не удается сделать меня бесчестным человеком. Сознание, очевидно, еще теплилось во мне, если я запомнил это обстоятельство и помню его до сих пор.
Не знаю, сколько времени это продолжалось. Наконец, меня вытолкнули в другую комнату. Оглушенный ударом сзади я упал, стал подниматься, но последовал второй удар в лицо Я потерял сознание. Очнулся я, захлебываясь от воды, которую кто-то лил на меня. Меня подняли на руки и, мне показалось начали срывать с меня одежду. Я снова потерял сознание. Едва я пришел в себя, как какие-то неизвестные мне парни поволокли меня по каменным коридорам тюрьмы, избивая меня и издеваясь над моей беззащитностью. Они втащили меня в камеру с железной решетчатой дверью, уровень пола которой был ниже пола коридора, и заперли в ней. Как только я очнулся (не знаю, как скоро случилось это), первой мыслью моей было: защищаться! Защищаться, не дать убить себя этим людям, или, по крайней мере, не отдать свою жизнь даром! В камере стояла тяжелая железная койка. Я подтащил ее к решетчатой двери и подпер ее спинкой дверную ручку. Чтобы ручка не соскочила со спинки, я прикрутил ее к кровати полотенцем, которое было на мне вместо шарфа. За этим занятием я был застигнут моими мучителями. Они бросились к двери, чтобы раскрутить полотенце, но я схватил стоящую в углу швабру и, пользуясь ею как пикой, оборонялся насколько мог, и скоро отогнал от дверей всех тюремщиков. Чтобы справиться со мной, им пришлось подтащить к двери пожарный шланг и привести его в действие, струя воды под сильным напором ударила меня и обожгла тело. Меня загнали этой струёй в угол и, после долгих усилий, вломились в камеру целой толпой. Тут меня жестоко избили, испинали сапогами, и врачи впоследствии удивлялись, как остались целы мои внутренности ≈ настолько велики были следы истязаний.
Я очнулся от невыносимой боли в правой руке. С завернутыми назад руками я лежал, прикрученный к железным перекладинам койки. Одна из перекладин врезалась в руку и нестерпимо мучила меня. Мне чудилось, что вода заливает камеру, что уровень ее поднимается все выше и выше, что через мгновение меня зальет с головой. Я кричал в отчаянье и требовал, чтобы какой-то губернатор приказал освободить меня. Это продолжалось бесконечно долго. Дальше все путается в моем сознании. Вспоминаю, что я пришел в себя на деревянных нарах. Все вокруг было мокро, одежда промокла насквозь, рядом валялся пиджак, тоже мокрый и тяжелый, как камень. Затем, как сквозь сон помню, что какие-то люди волокли меня под руки по двору... Когда сознание снова вернулось ко мне, я был уже в больнице для умалишенных.
Тюремная больница Института судебной психиатрии помещалась недалеко от Дома предварительного заключения. Здесь меня держали, если я не ошибаюсь, около двух недель, сначала в буйном, потом в тихом отделениях.
Состояние мое было тяжелое: я был потрясен и доведен до невменяемости, физически же измучен истязаниями, голодом и бессонницей. Но остаток сознания еще теплился во мне или возвращался ко мне по временам. Так, я хорошо запомнил, как, раздевая меня и принимая от меня одежду, волновалась медицинская сестра: у нее тряслись руки и дрожали губы. Не помню и не знаю, как лечили меня на первых порах. Помню только, что я пил по целой стопке какую-то мутную жидкость, от которой голова делалась деревянной и бесчувственной. Вначале, в припадке отчаянья я торопился рассказать врачам обо всем, что было со мной, но врачи лишь твердили мне: ╚Вы должны успокоиться, чтобы оправдать себя перед судом╩. Больница в эти дни была моим убежищем, а врачи, если и не очень лечили, то, по крайней мере, не мучили меня. Из них я помню врача Гонтарева и женщину-врача Келчевскую (имя ее Нина, отчества не помню).
Из больных мне вспоминается умалишенный, который, изображая громкоговоритель, часто вставал в моем изголовий и трубным голосом произносил величания Сталину. Другой бегал на четвереньках, лая по-собачьи. Это были самые беспокойные люди. На других безумие накатывало лишь по временам. В обычное время они молчали, саркастически улыбаясь и жестикулируя, или неподвижно лежали на своих постелях.
Через несколько дней я стал приходить в себя и с ужасом понял, что мне предстоит скорое возвращение в дом пыток. Это случилось на одном из медицинских осмотров, когда на вопрос врача: откуда взялись черные кровоподтеки на моем теле, я ответил: ╚Упал и ушибся╩. Я заметил, как переглянулись врачи: им стало ясно, что сознание вернулось ко мне, и я уже не хочу винить следователей, чтобы не ухудшить своего положения. Однако, я был еще очень слаб, психически неустойчив, с трудом дышал от боли при каждом вдохе, и это обстоятельство на несколько дней отсрочило мою выписку.
Возвращаясь в тюрьму, я ожидал, что меня снова возьмут на допрос, и приготовился ко всему, лишь бы не наклеветать ни на себя, ни на других. На допрос меня, однако, не повели, но втолкнули в одну из больших общих камер, до отказа наполненную заключенными. Это была большая, человек на 12-15 комната, с решетчатой дверью, выходящей в тюремный коридор. Людей в ней было человек 70-80, а по временам доходило и до 100. Облака пара и специфическое тюремное зловоние неслось из нее в коридор, и я помню, как они поразили меня. Дверь с трудом закрылась за мной, и я оказался в толпе людей, стоящих вплотную друг возле друга или сидящих беспорядочными кучами по всей камере. Узнав, что новичок ≈ писатель, соседи заявили мне что в камере есть и другие писатели, и вскоре привели ко мне П.Н. Медведева и Д.И. Выгодского, арестованных ранее меня. Увидав меня в жалком моем положении, товарищи пристроили меня в какой-то угол. Так началась моя тюремная жизнь в прямом значении этого слова.
<>процесс разложения человека проходил на глазах у всей камеры. Человек не мог здесь уединиться ни на миг, и даже свою нужду отправлял он в открытой уборной, находившейся тут же. Тот, кто хотел плакать ≈ плакал при всех, и чувство естественного стыда удесятеряло его муки. Тот, кто хотел покончить с собою, ≈ ночью, под одеялом, сжав зубы, осколком стекла пытался вскрыть вены на руке, но чей-либо бессонный взор быстро обнаруживал самоубийцу, и товарищи обезоруживали его. Эта жизнь на людях была добавочной пыткой, но в то же время она помогла многим перенести их невыносимые мучения.
Камера, куда я попал, была подобна огромному, вечно жужжавшему муравейнику, где люди целый день топтались друг подле друга, дышали чужими испарениями, ходили, перешагивая через лежащие тела, ссорились и мирились, плакали и смеялись. Уголовники были здесь смешаны с политическими, но в 1937-1938 годах политических было в десять раз больше, чем уголовных, и потому в тюрьме уголовники держались робко и неуверенно. Они были нашими владыками в лагерях, в тюрьме же были едва заметны. Во главе камеры стоял выборный староста по фамилии Гетман. От него зависел распорядок нашей жизни. Он сообразно тюремному стажу распределял места ≈ где кому спать и сидеть, он распределял довольствие и наблюдал за порядком. Большая слаженность и дисциплина требовались для того, чтобы всем устроиться на ночь. Места было столько, что люди могли лечь только на бок, вплотную прижавшись друг к другу, да и то не все враз, но в две очереди. Устройство на ночь происходило по команде старосты, и это было удивительное зрелище соразмерных, точно рассчитанных движений и перемещений, выработанных многими ╚поколениями╩ заключенных, принужденных жить в одной тесно спресованной толпе, и постепенно передающих новичкам свои навыки.
Днем камера жила вялой и скучной жизнью. Каждое пустяковое житейское дело: пришить пуговицу, починить разорванное платье, сходить в уборную, ≈ вырастало здесь в целую проблему. Так, для того чтобы сходить в уборную, нужно было отстоять в очереди не менее чем полчаса. Оживление в дневной распорядок вносили только завтрак, обед и ужин. В ДПЗ кормили сносно, заключенные не голодали. Другим развлечением были обыски. Обыски устраивались регулярно и носили унизительный характер. Цели своей они достигали только отчасти, т.к. любой заключенный знает десятки способов, как уберечь свою иголку, огрызок карандаша или самое большое свое сокровище ≈ перочинный ножичек или лезвие от самобрейки. На допросы в течение дня заключенных почти не вызывали.
Допросы начинались ночью, когда весь многоэтажный застенок на Литейном проспекте озарялся сотнями огней, и сотни сержантов, лейтенантов и капитанов госбезопасности вместе со своими подручными приступали к очередной работе. Огромный каменный двор здания, куда выходили открытые окна кабинетов, наполнялся стоном и душераздирающими воплями избиваемых людей. Вся камера вздрагивала, точно электрический ток внезапно пробегал по ней, и немой ужас снова появлялся в глазах заключенных. Часто, чтобы заглушить эти вопли, во дворе ставились тяжелые грузовики с работающими моторами. Но за треском моторов наше воображение рисовало уже нечто совершенно неописуемое и наше нервное возбуждение доходило до крайней степени.
От времени до времени брали на допрос того или другого заключенного. Процесс вызова был такой.
≈ Иванов! ≈ кричал, подходя к решетке двери, тюремный служащий.
≈ Василий Петрович! ≈ должен был ответить заключенный, называя свое имя-отчество.
≈ К следователю!
Заключенного выводили из камеры, обыскивали, и вели коридорами в здание НКВД. На всех коридорах были устроены деревянные, наглухо закрывающиеся будки, нечто вроде шкафов или телефонных будок. Во избежание встреч с другими арестованными, которые показывались в конце коридора, заключенного обычно вталкивали в одну из таких будок, где он должен был ждать, покуда встречного уведут дальше.
По временам в камеру возвращались уже допрошенные; зачастую их вталкивали в полной прострации и они падали на наши руки; других же почти вносили и мы потом долго ухаживали за этими несчастными, прикладывая холодные компрессы и отпаивая их водой. Впрочем, нередко бывало и так, что тюремщик приходил лишь за вещами заключенного, а сам заключенный, вызванный на допрос, в камеру уже не возвращался.
Издевательство и побои испытывал в то время каждый, кто пытался вести себя на допросах не так, как это было угодно следователю, т.е. попросту говоря, всякий, кто не хотел быть клеветником.
Дав. Ис. Выгодского, честнейшего человека, талантливого писателя, старика, следователь таскал за бороду и плевал ему в лицо. Шестидесятилетнего профессора математики, моего соседа по камере, больного печенью (фамилии его не могу припомнить), следователь-садист ставил на четвереньки и целыми часами держал в таком положении, чтобы обострить болезнь и вызвать нестерпимые боли. Однажды, по дороге на допрос, меня по ошибке втолкнули в чужой кабинет, и я видел, как красивая молодая женщина в черном платье ударила следователя по лицу и тот схватил ее за волосы, повалил на пол и стал пинать ее сапогами. Меня тотчас же выволокли из комнаты, и я слышал за спиной ее ужасные вопли.
Чем объясняли заключенные эти вопиющие извращения в следственном деле, эти бесчеловечные пытки и истязания? Большинство было убеждено в том, что их всерьез принимают за великих преступников. Рассказывали об одном несчастном, который при каждом избиении неистово кричал: ╚Да здравствует Сталин!╩ Два молодца лупили его резиновыми дубинками, завернутыми в газету, а он, корчась от боли, славословил Сталина, желая этим доказать свою правоверность. Тень догадки мелькала в головах наиболее здравомыслящих людей, а иные, очевидно, были недалеки от истинного понимания дела, но все они, затравленные и терроризованные, не имели смелости поделиться мыслями друг с другом, т.к. не без основания полагали, что в камере снуют соглядатаи и тайные осведомители, вольные и невольные. В моей голове созревала странная уверенность в том, что мы находимся в руках фашистов, которые под носом у нашей власти нашли способ уничтожать советских людей, действуя в самом центре советской карательной системы. Эту свою догадку я сообщил одному старому партийцу, сидевшему со мной, и с ужасом в глазах он сознался мне, что и сам думает то же, но не смеет никому заикнуться об этом. И действительно, чем иным могли мы объяснить все те ужасы, которые происходили с нами, ≈ мы, советские люди, воспитанные в духе преданности делу социализма? Только теперь, восемнадцать лет спустя, жизнь наконец, показала мне, в чем мы были правы и в чем заблуждались...
После возвращения из больницы меня оставили в покое и долгое время к следователю не вызывали. Когда же допросы возобновились, а их было еще несколько, ≈ никто меня больше не бил, дело ограничивалось обычными угрозами и бранью. Я стоял на своем, следствие топталось на месте. Наконец, в августе месяце, я был вызван ╚с вещами╩ и переведен в Кресты.
Я помню этот жаркий день, когда, одетый в драповое пальто, со свертком белья подмышкой, я был приведен в маленькую камеру Крестов, рассчитанную на двух заключенных. Десять голых человеческих фигур, истекающих потом и изнемогающих от жары, сидели, как индийские божки, на корточках вдоль стен по всему периметру камеры. Поздоровавшись, я разделся догола и сел между ними, одиннадцатый по счету. Вскоре подо мной на каменном полу образовалось большое влажное пятно. Так началась моя жизнь в Крестах.
В камере стояла одна железная койка и на ней спал старый капитан северного флота, общепризнанный староста камеры. У него не действовали ноги, отбитые на допросе в Архангельске. Старый морской волк, привыкший смотреть в глаза смерти, теперь он был беспомощен, как ребенок.
В Крестах меня на допросы не водили: следствие было, очевидно, закончено. Сразу и резко ухудшилось питание, и если бы мы не имели права прикупать продукты на собственные деньги, мы сидели бы полуголодом.
В начале октября мне было объявлено под расписку, что я приговорен Особым совещанием (т.е. без суда) к пяти годам лагерей ╚за троцкистскую контр-революционную деятельность╩. 5 октября я сообщил об этом жене и мне было разрешено свидание с нею: предполагалась скорая отправка на этап.
Свидание состоялось в конце месяца. Жена держалась благоразумно, хотя ее с маленькими детьми уже высылали из города и моя участь была ей известна. Я получил от нее мешок с необходимыми вещами и мы расстались, не зная, увидимся ли еще когда-нибудь...
Этап тронулся 8 ноября, на другой день после отъезда моей семьи из Ленинграда. Везли нас в теплушках, под сильной охраной, и дня через два мы оказались в Свердловской пересыльной тюрьме, где просидели около месяца. С 5 декабря, дня Советской конституции, начался наш великий сибирский этап ≈ целая одиссея фантастических переживаний, о которых следует рассказать поподробнее.
Везли нас с такими предосторожностями, как будто мы были не обыкновенные люди, забитые, замордованные и несчастные, но какие-то сверхестественные злодеи, способные каждую минуту взорвать всю вселенную, дай только нам шаг ступить свободно. Наш поезд, состоящий из бесконечного ряда тюремных теплушек, представлял собой диковинное зрелище. На крышах вагонов были установлены прожектора, заливавшие светом окрестности. Тут и там, на крышах и площадках торчали пулеметы, было великое множество охраны, на остановках выпускались собаки-овчарки, готовые растерзать любого беглеца. В те редкие дни, когда нас выводили в баню или вели в какую-либо пересылку, нас выстраивали рядами, ставили на колени в снег, завертывали руки за спину. В таком положении мы стояли и ждали, пока не закончится процедура проверки, а вокруг смотрели на нас десятки ружейных дул, и сзади, наседая на наши пятки, яростно выли овчарки, вырываясь из рук проводников. Шли в затылок друг другу.
≈ Шаг в сторону, открываю огонь! ≈было обычное предупреждение.
Впрочем за весь двухмесячный путь из вагона мы выходили только в Новосибирске, Иркутске и Чите. Нечего и говорить, что посторонних людей к нам не подпускали и за версту.
Шестьдесят с лишком дней мы тащились по Сибирской магистрали, простаивая целыми сутками на запасных путях. В теплушке было, помнится, человек сорок народу. Стояла лютая зима, морозы с каждым днем все крепчали и крепчали. Посередине вагона топилась маленькая чугунная печурка, около которой сидел дневальный и смотрел за нею. Вначале мы жили на два этажа ≈ одна половина людей помещалась внизу, а вторая вверху, на высоких нарах, устроенных по обе стороны вагона, на уровне немного ниже человеческого роста. Но вскоре нестерпимый мороз загнал всех нижних жителей на нары, но и здесь, сбившись в кучу и согревая друг друга собственными телами, мы жестоко страдали от холодов. Понемногу жизнь превратилась в чисто физиологическое существование, лишенное духовных интересов, где все заботы человека сводились лишь к тому, чтобы не умереть от голода и жажды, не замерзнуть и не быть застреленным, подобно зачумленной собаке...
В день полагалось на человека 300 граммов хлеба, дважды в день кипяток и обед из жидкой ╚баланды╩ и черпака каши. Голодным и иззябшим людям этой пищи, конечно, не хватало. Но и этот жалкий паек выдавался нерегулярно и, очевидно, не всегда по вине обслуживающих нас привилегированных уголовных заключенных. Дело в том, что снабжение всей этой громады арестованных людей, двигавшихся в то время по Сибири нескончаемыми эшелонами, представляло собой сложную хозяйственную задачу. На многих станциях из-за лютых холодов и нераспорядительности начальства невозможно было снабдить людей даже водою. Однажды мы около трех суток почти не получали воды и, встречая новый 1939 год где-то около Байкала, должны были лизать черные закоптелые сосульки, наросшие на стенах вагона от наших же собственных испарений. Это новогоднее пиршество мне не удастся забыть до конца жизни.
В том же вагоне я впервые столкнулся с миром уголовников, которые стали проклятием для нас, осужденных влачить свое существование рядом с ними, а зачастую и под их началом.
Уголовники ≈ воры-рецидивисты, грабители, бандиты, убийцы со всей многочисленной свитой своих единомышленников, соучастников и подручных различных мастей и оттенков, ≈ народ особый, представляющий собою общественную категорию, сложившуюся на протяжении многих лет, выработавшую свои особые нормы жизни, свою особую мораль и даже особую эстетику. Эти люди жили по своим собственным законам, и законы их были крепче, чем законы любого государства. У них были свои вожаки, одно слово которых могло стоить жизни любому рядовому члену их касты. Все они были связаны между собою общностью своих взглядов на жизнь, и у них эти взгляды не отделялись от их житейской практики. Исконные жители тюрем и лагерей, они искренно и глубоко презирали нас ≈ разнокалиберную, пеструю, сбитую с толка толпу случайных посетителей их захребетного мира. С их точки зрения, мы были жалкой тварью, не заслуживающей уважения и подлежащей самой беспощадной эксплуатации и смерти. И тогда, когда это зависело от них, они со спокойной совестью уничтожали нас с прямого или косвенного благословения лагерного начальства.
<>
Как-то само собой наш вагон распался на две части: 58 статья поселилась на одних нарах, уголовники ≈ на других. Обреченные на сосуществование, мы с затаенной враждой смотрели друг на друга, и лишь по временам эта вражда прорывалась наружу. Помню, как однажды, без всякого повода с моей стороны, замахнулся на меня поленом один из наших уголовников, подверженный припадкам и каким-то молниеносным истерикам. Товарищи удержали его, и я остался невредим. Однако атмосфера особой психической напряженности не проходила ни на миг и накладывала свой отпечаток на нашу вагонную жизнь.
От времени до времени в вагон являлось начальство с поверкой. Для того, чтобы пересчитать людей, нас перегоняли на одни нары. С этих нар по особой команде мы переползали по доске на другие нары, и в это время производился счет. Как сейчас вижу эту картину: черные от копоти, заросшие бородами, мы, как обезьяны, ползем друг за другом на четвереньках по доске, освещаемые тусклым светом фонарей, а малограмотная стража держит нас под наведенными винтовками и считает, считает, путаясь в своей мудреной цифири.
Нас заедали насекомые, и две бани, устроенные нам в Иркутске и Чите, не избавили нас от этого бедствия. Обе эти бани были сущим испытанием для нас. Каждая из них была похожа на преисподнюю, наполненную дико гогочущей толпой бесов и бесенят. О мытье нечего было и думать. Счастливцем чувствовал себя тот, кому удавалось спасти от уголовников свои носильные вещи. Потеря вещей обозначала собой почти верную смерть в дороге. Так оно и случилось с некоторыми несчастными: они погибли в эшелоне, не доехав до лагеря. В нашем вагоне смертных случаев не было.
Два с лишним месяца тянулся наш скорбный поезд по Сибирской магистрали. Два маленьких заледенелых оконца под потолком лишь на короткое время дня робко освещали нашу теплушку. В остальное время горел огарок свечи в фонаре, а когда не давали свечи, весь вагон погружался в непроглядный мрак. Тесно прижавшись друг к другу, мы лежали в этой первобытной тьме, внимая стуку колес и предаваясь безутешным думам о своей участи.По утрам лишь краем глаза видели мы в окно беспредельные просторы сибирских полей, бесконечную занесенную снегом тайгу, тени сел и городов, осененные столбами вертикального дыма, фантастические отвесные скалы байкальского побережья... Нас везли все дальше и дальше, на Дальний Восток, на край света...
В первых числах февраля прибыли мы в Хабаровск. Долго стояли здесь. Потом вдруг потянулись обратно, доехали до Волочаевки и повернули с магистрали к северу, по новой железнодорожной ветке. По обе стороны дороги замелькали колонны лагерей с их караульными вышками и поселки из новеньких пряничных домиков, построенных по одному образцу. Царство БАМ-а встречало нас, своих новых поселенцев. Поезд остановился, загрохотали засовы, и мы вышли из своих убежищ в этот новый мир, залитый солнцем, закованный в пятидесятиградусный холод, окруженный видениями тонких, уходящих в самое небо, дальневосточных берез.
В Норильске формируется экологическая политика страны
Сейчас все здания в Норильске ремонтируют. А скоро в городе появятся спортивный и развлекательный центры, парки и скверы. Фото автора.
Предприятие решило очистить город и производство
Ирина БОЕВА — 30.09.2011
Про ответственность бизнеса в нашей стране говорят много, хотя как такового законодательно понятия нет и практического подкрепления этим словам не было. Но именно сейчас в Заполярье зарождается прецедент, который может лечь в основу экологической политики страны. Руководство «Норильского никеля» реализует масштабный проект по очищению предприятия и города. К этой работе пригласили граждан, экологов, ученых, иностранных специалистов. В результате по инициативе «Норильского никеля» в городе традиционно стала проходить международная экологическая конференция.
ЗАГРЯЗНЕНИЕ ДЛИНОЙ В 75 ЛЕТ
Для жителя европейской части страны в Норильске необычно и удивительно практически все. От климатических условий - неожиданные кромешные туманы, 40-градусные морозы и сильнейшие ветра. До архитектуры города. По нему хоть историю учи: вот величественные здания сталинской эпохи, их сменяют непритязательные хрущевки, хмурые жилища 90-х годов. То, что долгие годы городом практически не занимались, тоже бросается в глаза. Сейчас новое руководство предприятия совместно с местными властями начало ремонт города. Здания реставрируются, их окрашивают в ярко-желтый цвет - в месте, где несколько месяцев полярная ночь, любые яркие краски на вес солнца.
Трубы заводов окружают город, вагоны отгружают руду и металлы. Здешнее сырье обеспечивает производство в нашей стране, производимые компанией металлы (никель, медь, палладий, платина и другие) используются на многих известнейших заводах мира. Но в то же время в атмосферу выбрасываются тонны загрязняющих веществ.
- Понятно, что в советские годы, когда производство строилось, никто про выбросы не думал, времена были другие. Думали только про металл, - объясняет Евгений Муравьев, директор заполярного филиала «Норникеля».
Не думали про загрязнения ни во времена перестройки, ни в 90-е годы. Экологов у нас всерьез не воспринимали, этот этап, наверное, проходят все страны.
- Производство объективно является источником загрязняющих веществ и выбросов их в атмосферу, - продолжает Евгений Муравьев. - У нас это усугубляется суровыми климатическими условиями. Да, много лет старались не обращать на эту проблему внимания. Отходы накапливались. Но менеджмент сменился, и теперь решение экологических проблем - один из наших приоритетов, это стиль работы для компании. Нам предстоит улучшить жизнь в городе. Но необходима совместная работа населения, компании и властей.
ПО МИЛЛИАРДУ ЗА ГОД
Совместно с Росприроднадзором «Норильский никель» разработал план по снижению выбросов и отслеживанию ситуации. По сути, компания проявила добрую волю, решив разобраться со всеми накопленными (не ими!) проблемами. Естественно, делалось это не только на энтузиазме, в «Норникеле» все-таки работают бизнесмены и металлурги, а не экологи и волонтеры. Просто, если строить бизнес на годы, становиться хозяином, а не временщиком, нужно сделать так, чтобы производство работало многие годы, а люди жили в достойных условиях. В развитых странах котировки акций, инвестпривлекательность зависят в том числе и от имиджа компании.
Первое, на что пошло предприятие, - это признание проблемы. Информацию о зафиксированных выбросах начали еженедельно печатать в газетах. Стали проводить консультации со специалистами.
В итоге с 2004 по 2010 год компания вложила 75 млрд. рублей на работы по уменьшению вредных выбросов в атмосферу. Получается, «Норильский никель» уже заплатил по миллиарду за каждый год работы предприятий. И это самое начало.
За шесть лет выбросы загрязняющих веществ снижены на 153 тыс. тонн (на 7,4%). Результаты поражают даже иностранных экспертов, которые приезжают на завод.
- Сделано очень много, но задача предстоит сложнейшая, - прокомментировал Йони Хаутоярви, управляющий директор Norilsk Niсkel Harjavalta (Финляндия).
Основные выбросы производства - диоксид серы. Сейчас в «Норникеле» ищут подрядчика, который бы разработал технологию утилизации этого вещества. Когда новшество будет внедрено, можно будет утилизировать более 95% диоксида серы. В настоящий момент проводится тендер, в котором участвует 20 компаний из 8 стран мира.
«Норникель» постепенно модернизирует производство, это позволит снизить выбросы вредных веществ и повысить эффективность.
Фото: ИТАР-ТАСС
ЧАСТНО-ГОСУДАРСТВЕННОЕ ПАРТНЕРСТВО
Александр Малышевский, председатель общественного совета при Росприроднадзоре, приехал в Норильск проверить новую систему мониторинга, которую внедрили на предприятии. А также побывать на общественных слушаниях и экологической конференции.
«Норникель» приобрел целые лаборатории на колесах. Три автомобиля работают круглосуточно. Как только где-то в районе фиксируется превышение выбросов, моментально поступает сигнал на завод - и производство останавливается.
Ведущие эксперты страны оценили систему мониторинга. Данные, полученные предприятием, фактически заменяют государственный контроль, то, чем раньше занимались станции Росгидромета, пока их не закрыли.
По словам Александра Малышевского, признание системы мониторинга предприятия экспертным советом позволит сократить присутствие специалистов Росприроднадзора в районе.
- Работа должна проводиться с трех сторон, - уверен Малышевский. - Бизнес, государство и общество. Только тогда можно будет достигнуть реальных результатов. Ничего лучше еще в мире не придумано. В целом нужно сокращать государственное вмешательство. Внедрять экологический аудит, оценку экологических рисков, систему страхования. То, что мы здесь видим, - это акты доброй воли. То есть предприятие могло и не проводить этих очень дорогих мероприятий. Но то, что сейчас происходит в Норильске, - это, по сути, зарождение основ новой экологической политики страны.
Создаваемый общественный совет позволит гражданам тоже отслеживать ситуацию с экологией в Норильске. Планируется, что данные по загрязнению будут выкладываться в открытый доступ, либо в Интернет, либо передаваться по телевидению.
- Но есть еще один, очень важный момент, о котором нельзя забывать, - говорит Малышевский. - Соблюдение экологических мер должно быть выгодным, приводить к улучшению производства, а не снижать прибыль. Это может происходить за счет внедрения новых технологий, модернизации производства. Но ни в коем случае не должно приводить к ухудшению финансового состояния предприятия. Потому что это отразится на гражданах. А главная наша забота - сохранить высокооплачиваемые рабочие места для людей и предприятие для страны.
Евгений Муравьев объяснил, что затраты действительно ощутимы.
- Обычно такие затраты имеют только социальную направленность и ведут к повышению себестоимости, - пояснил руководитель Заполярного филиала «Норникеля». - Но мы их компенсируем с помощью повышения эффективности управления, модернизации производства, повышения качества извлечения металлов.
ГОРОД-САД НА РУДЕ
Экологическая конференция длилась целый день. Ученые ведущих вузов страны, экологи, специалисты по чистому производству, представители общественности читали доклады, спорили, отчитывались по уже проведенным исследованиям. По словам Якова Цыганкова из «Центра Чистого производства и устойчивого развития», проблема многих предприятий да и ведомств в том, что бороться предпочитают с последствиями загрязнений, устаревшего производства, а надо просто устранять потенциальные риски. Центр активно работает с «Норильским никелем» уже много лет.
Также «Норникель» сотрудничает с несколькими заповедниками. Отдельная работа идет по очистке водоемов. Даже на мониторинг белых медведей выделены деньги.
Да и в самом городе дел хоть отбавляй. Металлолом на улицах копился десятилетиями.
Замруководителя предприятия по промышленной и экологической политике Сергей Ерошевич рассказал про масштабную программу по озеленению города. В скором времени у норильчан появятся спортивный и развлекательный комплексы, детские площадки, парки и скверы.
Федеральное агентство по образованию ГОУ Высшего Профессионального образования Норильский Индустриальный Институт Кафедра: Философско-исторических и социально-экономических наук Контрольная работа по Истории Норильска
Выполнила студентка группы ЭУ-07(з) Мартиросян Екатерина Викторовна Проверила Хакимулина Ольга Николаевна Норильск 2008
Что представлял собой Норильлаг? Согласно данным схемы управления лагерем норильская империя ГУЛАГа с юга на север охватывала 4 тысячи 613 километров, включая Шушенское и Курейку. Самая северная точка отдельного лагпункта Бирули находилась на 2 тысячи километров севернее Норильска - на берегу Карского моря. В 1953 году ИТЛ включал 35 лаготделений и 14 лагпунктов, а также 6 лаготделений Горного лагеря, Количество заключенных в том же году составляло 100 тысяч человек. Норильлаг просуществовал 21 год, Родившись 25 июня 1935 года, он стал сокращать свои штаты уже в 1953 году, после смерти Сталина. Свидетельство того приказ по АКУ № 186 от 14 августа 1953 года: «В связи с переходом конторы благоустройства на вольнонаемный состав рабочих и в целях усиления контроля за работой ассенизационного обоза и отдельных ассенизаторов…»
ИТЛ умирал несколько лет. В 1954 году был создан ликвидком лагеря, После того как были пересчитаны все дела заключенных, нары, валенки и прочее, лагерь был расформирован по приказу № 361 от 16 мая 1957 года (фонды ГУЛАГа, ЦГАОРа). Сколько же человеческих жизней уничтожила и поломала эта безжалостная и репрессивная машина за 21 год существования Норильлага? В архивах есть цифры, свидетельствующие о численности Норильского ИТЛ. Но эти данные были бы более точны и красноречивы, имей мы количество этапов и число заключенных в каждом. Найти эти цифры не удалось. Для этого нужны данные сплошного количественного учета всех прибывших. Помнит ведь М.П. Рубеко, приехавший в 1935-м, что здесь он встретил людей, имевших на учетной карточке номер количественного учета в 58-й тысяче… Так что сопоставляя приведенные цифры, будем помнить о том, что статистика ГУЛАГа имела цель скрыть истинное положение вещей в своем ведомстве.
А проживи товарищ Сталин еще десятка два лет, как великий кормчий из Китая? Сколько бы еще понадобилось сторожевых собак? Были ведь планы передать Норильлагу Нодвиг, организовать Енисейлаг (Норильлаг плюс 503-я стройка Салехард - Игарка).
Последний этап в Норильлаг прибыл в 1953 году. Начиналась новая эпоха в стране, в Норильске.
В 1936 году за подготовку террористического акта против товарища Сталина, шпионаж и антисоветскую агитацию была осуждена мужская сборная СССР по плаванию. Их брали по одному, не спеша. Как будто невидима воронка засасывала молодых, здоровых, сильных ребят в камеры Бутырской тюрьмы. Чтобы через 20 неимоверно долгих лет выбросить на поверхность жизни постаревшими, уставшими, разочарованными.
Рассказывает Евгений Галинский, единственный оставшийся в живых член той сборной:
- Все началось весной 1936 года. Мы собирались ехать в Ленинград на Спартакиаду по плаванию, и вдруг нас всех вызвали к первому секретарю ЦК комсомола: «Проиграете - пеняйте на себя». Как назло, ту встречу мы проиграли ленинградской команде, а осенью нас по-тихому начали брать. Версий было много. По одной из них, в команде был стукач, который всех и посадил, передавая, наши шутки куда следует. Следователи НКВД пытались убедить нас, что сексотом был Иван Толчин, но это все вранье, имя настоящего провокатора неизвестно и по сей день. Позже, встречаясь в лагерях и на свободе, мы каждый раз ломали головы: за что же 16 человек отправили в ГУЛАГ?
Меня арестовали, наверное, одним из первых 19 октября 1936 года. Пришли рано утром, начали с обыска, потом говорят: «Пойдем». Спрашиваю: «Что взять?» - «А ничего не бери». Думаю: ну уж нет. Собрал, что положено: мочалку, мыло, порошок. Только валенки не успел взять: в чем был, в том и увели на Петровку, 38. Сразу же после первого допроса отправили в Бутырку. Месяц мною никто не интересовался, а потом началось. Когда же дело дошло до суда, то это больше напоминало комедию: все, кто был в зале заседания, не могли сдержать улыбок. А мы на протяжении всех трех дней, пока шел суд, думали, что нас отпустят на свободу. Сами подумайте: из Леньки Незнамовцева следователи выбили показания, что я собирался уплыть в Турцию из крымского Мисхора. Правда, судья не очень-то поверил в это. Тогда прокурор сказал, что почти все подсудимые именно с этой целью постоянно тренировались в плавании на дальность на Москва-реке. Мы действительно делали заплывы и по 25 километров, но вовсе не потому, что готовились уплыть в Турцию. До этого, впрочем, никому не было дела.
Судебный фарс закончился очень печально для нас. Валерию Буре дали 10 лет, Николаю Сухорукову - 10 лет, Анатолию Московскому - 10, Николаю Борисову - 10, Саше Савушкину - 10 лет, Сергееву - 8, Роману Кодову - 7 лет, Лебедухе - 7 лет, Ершову - не помню, и мне - пять. Не помню, кого за что, а меня осудили по 58-й статье со значком 8 (терроризм). Говорили, что мы готовились утопить Сталина во время купания… Потом всех отправили в лагеря, а на меня еще повесили польское дело, по которому проходил маршал Рокоссовский. Вот тогда-то я узнал, что такое настоящие многочасовые допросы, без права сходить в туалет, с побоями. Против меня усаживали огромную овчарку, а она только и ждала команды, чтобы вцепиться мне в горло или в пах.
Потом меня отправили в Соликамск на лесоповал, затем был Красноярск, а позже я и до Норильска добрался. И там встретил многих наших ребят. Сухоруков был врачом - в лагере благодаря своей профессии он помог нам выжить. Хоть раз в месяц, но обязательно выписывал пару дней отдыха. Кажется, Савушкин и Буре работали при нем в регистратуре.
Валерий Буре был вратарем той сгинувшей сборной. И хотя дали ему 10 лет, отсидел он только 9 - год ему сбросили за хорошую работу. В лагере он познакомился со своей будущей женой Людмилой, которая вспоминает о тех днях так:
- Впервые я увидела его в театре, который находился прямо у них в зоне. У нас с подружкой был один хороший знакомый, работник лагеря. Вот мы и говорим ему: «Иван Иванович, познакомьте нас с актером Буре. Мы слышали он стихи хорошо читает». Подвел он к нам Валеру познакомиться, но только он протянул руку, как его схватили и оттащили охранники. Потом мы с подружкой решили: какая из нас ему понравиться больше, с той он и будет. Как-то раз он, умудрившись позвонить мне по телефону, сказал, что хочет встретиться по поводу театральных дел. Так Валера впервые пришел ко мне на свидание - прямо в театр, с двумя охранниками под ружьем. Он им сказал, что идет за пластинками, необходимыми ему для выступления. Так мы встретились уже по-настоящему. Если б об этом узнали, меня бы выслали в 24 часа, но все обошлось. Когда я родила Алешу, Валера должен был еще полгода сидеть. Мне же пришлось, скрыв, кто отец малыша, записать его на свою фамилию.
После освобождения Валерия оставили в Норильске на вечную ссылку. А дети, рожденные от ссыльного, тоже автоматически становились ссыльными и не имели права получить паспорт, куда-то уехать. Потом умер Сталин, и в 1956 году я поехала в Москву искать правду. А меня чуть саму не посадили. Когда моего мужа награждали орденом за победу сборной СССР, его никто не поздравил, некоторые, правда, потом выбегали в коридор и украдкой трясли ему руку. Вся жизнь такая была - жди и бойся.
Валерий Владимирович Буре был амнистирован еще в 1940 году, но ГУЛАГовские чиновники спрятали бумаги под сукно, и он отсидел еще долгих 5 лет страшного Норильского ада. Вернулся в Москву в 1960 году, проведя в лагерях и ссылках за полярным кругом больше 24 лет.
Николай Михайлович Федоровский (1886 - 1956), ученый-минералог, большевик, участник трех русских революций.
В большевистскую партию Николай Федоровский вступил, будучи гимназистом в Курске, на своей родине, в 1904 году. А в следующем году за участие в студенческих выступлениях его из гимназии исключили.
Боевое революционное крещение девятнадцатилетний Николай получил на баррикадах Красной Пресни в Москве в декабре 1905 года. А в апреле следующего года военная организация партии направляет юношу в Свеаборгскую крепость, в Гельсингфорс (ныне - Хельсинки). Там он под партийным псевдонимом Степан готовит и вместе с другими революционерами проводит целый бой с царизмом - восстание военных моряков. Чудом избежав расправы, когда восстание было подавлено, Николай возвращается в Москву и поступает учиться в Московский университет. Еще в гимназии он мечтал посвятить себя науке, но революционная атмосфера времени захватила. В университете профессор минералогии и кристаллографии, экстраординарный академик В.И. Вернадский определил: в науке - жизненное призвание талантливого и энергичного юноши.
В 1915 году после окончания Московского университета Н.М. Федоровский стал работать ассистентом на кафедре минералогии Нижегородского политехнического института. А затем в качестве председателя губкома большевистской партии и члена военно-революционного комитета Николай Михайлович принимал активное участие не только в становлении Советской власти в Нижнем Новгороде, но и в проведении ряда важнейших мероприятий, в том числе и реформы высших учебных заведений города. В марте 1918-го Нижегородский губисполком при непосредственном участии Н.М. Федоровского, подготовившего проект декрета, рассмотрел вопрос об организации Нижегородского университета на базе политехнического института. Декрет об образовании Нижегородского университета был подписан 25 июня 1918 года председателем СНК В. Ульяновым, управляющем делами СНК В.Д. Бонч-Бруевичем и секретарем Н.П. Горбуновым.
Новое учебное заведение на Волге сразу же начало функционировать. Вскоре Николай Михайлович из Нижнего Новгорода был отозван в Москву для работы в ВСНХ. В 1921 - 1922 годах он возглавляет Бюро иностранной науки и техники в Берлине и через секретаря Совнаркома Н.П. Горбунова непосредственно связан с В.И. Лениным. По просьбе Владимира Ильича Федоровский пересылает в Москву необходимые книги, выходившие за границей, издания БИНТа «Сборники и монографии по вопросам науки и техники». В 30-е годы по заданию правительства Николай Михайлович подбирал образцы мрамора для мавзолея В.И. Ленина.
По возвращении из Берлина Николай Михайлович в течении пяти лет ведет большую как член Центральной комиссии по улучшению быта ученых (ЦЕКУБУ). Но главным делом его в продолжении полутора десятилетий стало создание и укрепление Института прикладной минералогии (с 1935 года - Всесоюзный научно-исследовательский институт минералогии сырья). В эти же годы он возглавляет Межведомственную метрическую комиссию (с 1927 года она называлась Центральной комиссией по введению метрической системы при Совете Труда и Обороны СССР).
Федоровский создает и редактирует журналы «Минеральное сырье и его переработка», «Минеральное сырье и цветные металлы», «Минеральное сырье». Является членом редколлегии и одним из активных авторов многотомной «Технической энциклопедии», первого издания «Большой советской энциклопедии» (1932 - 1937 года). В 1929 году участвует в работе ХV Международного геологического конгресса в Южной Африке. Два года (1930 - 1931) возглавляет правление Всесоюзного объединения «Минуралруда». Наряду со всей этой организаторской деятельностью ведет научную работу, экспериментальные и теоретические исследования по минералогии. В 1933 году его избирают членом-корреспондентом Академии наук СССР, а два года спустя без защиты диссертации ему присваивают ученую степень доктора геолого-минералогических наук.
И в разгар этой бурной, плодотворной деятельности обрушилось на Николая Михайловича страшное несчастье. 25 октября 1937 года его арестовывают. Обвинение - тяжкое и весьма распространенное в то время: контрреволюционная работа. Унизительное, чудовищное следствие, Федоровскому предъявляют невероятные, поистине бредовые преступления, якобы совершенные им вкупе с виднейшими учеными страны - И.М. Губкиным, Г.М. Кржижановским, Э.В. Брицке, А.Е. Ферсманом, В.В, Аршиновым, А.А. Мамуровским и другими. После полутора лет тюрьмы, 26 апреля 1939 года Военная коллегия Верховного суда СССР осудила Николая Михайловича по пунктам 6, 7, 8 и 11 статьи 58 Уголовного кодекса на 15 лет исправительно-трудовых работ с последующим поражением в гражданских правах на пять лет.
Начались мытарства пятидесятилетнего ученого по лагерям. Его этапируют в Воркуту, где используют на дорожном строительстве, в котлованах, его орудие труда - кайло, лопата и тачка. Но и в этих условиях он не забывает о своем призвании. «Просил прислать рюкзак и мешочки для коллекции минералов», - сообщала автору этих строк его жена, Любовь Николаевна, - потом переписка оборвалась.
В Норильск Федоровского привезли в конце 1945 года. Здесь ему предоставили возможность преподавать в горно-металлургическом техникуме.
Работа в техникуме после котлованов и этапов представлялась Николаю Михайловичу счастьем. Снова перед ним была аудитория, юноши и девушки, из которых предстояло выпестовать технических командиров самого северного в мире промышленного производства - геологов, горняков, металлургов, людей которые бы поняли и смогли затем передать другим все богатство и силу знаний, в том числе и так близкого сердцу ученого пленительного мира минералов. Опять в руках Федоровского оказались книги и тетради, которых он был лишен долгие томительные годы, он мог творить, делать наброски лекций, продолжать работу над главной своей книгой - учебником минералогии.
Но восемь лет, проведенных в Норильске, тоже сложились для Николая Михайловича не совсем благополучно. В декабре 1949-го всех преподавателей их числа заключенных убрали и перевили в зоны лаготделений. Н.М. Федоровский попал в самое страшное место - в Горлаг, в районе нынешнего кирпичного завода, вновь профессору и члену-корреспонденту Академии вручили кирку и лопату. Только с конца 1952 года ему предоставили возможность продолжать научную работу - в горной опытно-исследовательской станции. Недолго длилась эта работа. Шестидесятилетний, измученный невыносимыми испытаниями, Федоровский тяжело заболевает, его кладут в больницу. Здесь он встретил март 1954 гола, когда пришло известие о полной его реабилитации и снятии с него всех необоснованных обвинений. Отсюда и увезла его в Москву приехавшая специально для этого в Норильск дочь Николая Михайловича - Елена Николаевна. Она вспоминает: «В апреле 1954 года я летела за ним в Заполярье, где он провел много лет. Он был уже несколько месяцев болен. После перенесенного инсульта были парализованы правая рука и нога, потеряна речь…».
«Товарищи по лагерю рассказывали, что начальник комбината (это был В.С. Зверев) старался хоть немного облегчить жизнь отца. Они советовали мне поблагодарить его. Я позвонила, и меня попросили прийти на следующий день. Когда я вошла в приемную, там было много народу, вызванного на совещание. Начальник комбината попросил их подождать немного, а меня пригласил в кабинет. Он сел за огромный стол, а я утонула напротив в большом кожаном кресле. Начальник комбината, выслушав мою благодарность, внимательно посмотрел на меня, встал, обогнув письменный стол, подошел ко мне вплотную и, наклонившись, совсем тихо сказал: «Если вам когда-нибудь придется встретить Авраамия Павловича Завенягина, поблагодарите его за это. Я только исполнял его просьбу - поберечь и облегчить жизнь его учителю, Федоровскому Николаю Михайловичу». В августе 1956-го Николая Михайловича не стало.
В различных газетах и журналах было опубликовано много статей и очерков о научной и революционной деятельности Федоровского. В Горьком были раскрыты и по достоинству оценены его заслуги в установлении советской власти в этом городе. В 1957 году здесь вышла первая книга о нем. В том же году одной из лучших городских магистралей Горького - Верхне-Окской набережной.
В последующие годы вышло две книги о Федоровском в Москве, его именем назван минерал - федоровкит. На здании ВИМС установлена мемориальная доска с горельефом Николая Михайловича. В Талнахе по решению горисполкома именем Федоровского названа улица.
Георгий Степанович Жженов (р. 1915) - российский актер, народный артист СССР (1980). С 1938 в Ленинградском ТЮЗе, в том же году репрессирован. Играл в театрах Магадана, Норильска. С 1969 в театре им. Моссовета.
Георгий Жженов исполняет в основном роли современников, раскрывает индивидуальные черты персонажа, почти не прибегая к гриму, не преображаясь внешне: Забродин («Ленинградский проспект» И. В. Штока, 1970), Панаев («Черный гардемарин» А. П. Штейна, 1980) и др. В кино нередко в ролях людей мужественных, волевых: «Горячий снег» (1972), «Выбор цели» (1974), «Экипаж» (1979) и др. Трагедия честолюбивого провинциала, втянутого в политические игры, ярко показана актером в роли Вилли Старка («Вся королевская рать», телефильм, по Р. П. Уоррену). Привычные штампы советского детектива пародируются в эпизодической роли милиционера («Берегись автомобиля», 1966). Премия «Ника-96» в номинации «Честь и достоинство».
Энциклопедия Кирилл и Мефодий
Георгий Жженов родился 22 марта 1915 года. Стал знаменитым после отбытия срока в ГУЛАГе.
Георгий Жженов родился в простой семье. Как гласит семейное предание, один из прадедов артиста парился в русской печке (беднота тогда использовала вместо бани печи) и сжегся в ней. Отсюда и фамилия - Жженов.
Родители Георгия Жженова были из крестьян Тверской губернии - в начале века они подались в Петербург, где глава семьи - Степан Филиппович - открыл собственную пекарню. В семье было трое детей и все - мальчики (Георгий был младшим). Так как оба его брата увлекались спортом, а старший - Борис - даже был профессиональным циркачом, Георгий с детства знал, куда себя направить - в 1930 году он поступил в Ленинградский эстрадно-цирковой техникум. Как признается позднее сам Жженов, немалое значение в его выборе играла и любовь. Он был тогда влюблен в свою одноклассницу Люсю Лычеву, ради которой даже прыгал с парапета набережной в ледяную воду Невы, и мечтал показаться ей под куполом цирка. И его мечта сбылась.
Окончив училище, начинающий артист Георгий Жженов попал в цирковую труппу, где занимался темповой партерной акробатикой. В 1933 году на одно из этих представлений пришел кинорежиссер Иогансон, который вдруг разглядел в юном акробате актера кино. Так Жженов попал на роль тракториста Пашки Ветрова в немую картину «Ошибка героя» (в этом же фильме состоялся дебют еще одного актера, который впоследствии станет знаменитым, - Ефима Копеляна). Георгий Жженов вспоминает: «Что забавно, для кинопробы выбрали сцену объяснения в любви с поцелуями. Мне не стукнуло еще семнадцати; целомудренный и застенчивый паренек, я стеснялся и краснел, руки дрожали, мышцы лица подергивались. А на главную женскую роль пробовались сразу семь молодых актрис!»
Стоит отметить, что уже в те годы Георгий Жженов пробовал свои силы и в литературе - писал короткие рассказы, очерки. Сергей Герасимов, ознакомившись с некоторыми его произведениями, заметил: «Из тебя, Жора, хороший сценарист может получиться».
Еще одним «побочным» увлечением Жженова в те годы был футбол. Он играл правого инсайда в сборной профсоюзов Ленинграда и, по мнению специалистов, играл неплохо. И тот же Герасимов поставил перед ним дилемму: «Выбирай: либо футбол, либо кино». Жженов выбрал последнее.
В 1937 году про Георгия Жженова вспоминает С. Герасимов и утверждает на роль комсомольца Маврина в фильме «Комсомольск». Картина вышла на экраны страны на следующий год, но Георгий ее премьеры уже не застал - в те годы он был под арестом. Что же произошло?
Старший брат Жженова Борис в те годы учился на третьем курсе механико-математического факультета Ленинградского университета. Учился он хорошо, активно участвовал в общественной жизни вуза. Однако все это оказалось перечеркнутым после доноса, который состряпал на него кто-то из сокурсников. Тогда в Ленинграде, после убийства Сергея Кирова, органы НКВД проводили регулярные профилактические мероприятия и раскрывали «вражеские гнезда». В 1937 году наступила очередь ЛГУ. Когда чекисты явились в университет и стали по одному вызывать на допрос студентов, один из них доложил, что Борис Жженов - враг народа. «Почему вы так решили?» - задали ему вопрос чекисты. «В декабре 34-го, когда мы все пошли прощаться с Сергеем Мироновичем Кировым, он это сделать отказался. Сказал, что у него нет теплой обуви, а он боится отморозить ноги. И добавил: если я пойду, Киров от этого все равно не воскреснет».
Этого заявления вполне хватило для того, чтобы обвинить Бориса Жженова в антисоветской деятельности и арестовать его. А следом настала очередь и его младшего брата - Георгия. Причем его арестовали тоже по доносу. Некий молодой актер написал, что тот во время съемок «Комсомольска» познакомился с военным атташе Америки и, находясь с ним в одном купе поезда, распевал песни, шутил и т. д. Этого оказалось достаточно, чтобы решить судьбу Жженова. Правда, арестовали его только со второго захода. Чекисты пришли за ним в последний съемочный день, и дирекция киностудии «Ленфильм» обратилась в НКВД с настоятельной просьбой отложить арест на один день, чтобы завершить съемки. И такое разрешение было получено. Георгий Жженов благополучно отснялся и на следующий день был арестован. Им с братом «впаяли» 58-ю статью, дали по 8 лет и отправили в разные места: Борис попал в Норильск, а Георгий - в Магадан. А семью Жженовых выселили из Ленинграда.
Первые два года Георгий Жженов валил лес на таежных делянках Дукчанского леспромхоза (его напарником по двуручной пиле был советский разведчик Сергей Чаплин). А когда началась война, их этапировали в тайгу на золотые прииски. Там Чаплин погиб.
Тысячу раз мог погибнуть и Георгий, однако судьба была милостива к нему, каждый раз отводя от него костлявую в самый последний момент. Например, в 1943 году Жженов, будучи больным цингой, отмахал пешком по тайге 10 километров, чтобы добраться до прииска «17», где его дожидались две посылки, которые его мать еще в 1940 году отправила ему с воли. И он дошел. И хотя все содержимое посылок успело за три года испортиться, этот переход оказал на заключенного самое благотворное влияние. После него Георгий вдруг понял, что выживет в этом аду.
А вот у братьев судьба оказалась куда как печальнее: в 1943 году Борис умер в воркутинском лагере от дистрофии, а другого на глазах у матери расстреляли фашисты в Мариуполе.
Между тем в 1944 году Георгию Жженову вновь повезло - его приняли в труппу Магаданского театра. Театр был многожанровый: и опера, и оперетта, и драма, и эстрада, и цирк. Труппа состояла из 180 человек, причем 120 из них - зеки. Через этот театр прошли многие известные актеры и режиссеры: Леонид Варпаховский, Юрий Розенштраух, Александр Демич, Константин Никаноров, Вадим Козин и другие.
Именно в этом театре Георгий Жженов встретил свою первую жену, тоже актрису из Ленинграда по имени Лида. Ее арестовали как «врага народа» в 1937 году, приговорили сначала к расстрелу, но затем заменили его десятью годами лагерей. В 1946 году у них родилась дочь, которую назвали Аленой. В конце того же года они наконец освободились и вернулись на материк.
Около года Георгий Жженов работал на Свердловской киностудии - фактически под гласным надзором. Потом его выгнали из - за отсутствия прописки, и он устроился в труппу маленького театра в городке Павлово-на-Оке. Но жизнь там продолжалась недолго. Уже в июне 1949 года (когда в стране началась вторая волна сталинских чисток) его вновь арестовали и бросили в горьковскую тюрьму. Через полгода объявили заочный приговор Особого совещания: ссылка в Красноярский край. Этап через всю Россию в Красноярск. Еще два месяца тюрьмы. И, наконец, Норильск - Норильский заполярный драмтеатр, где Жженов работал в качестве ссыльного актера вплоть до реабилитации в 1954 году (в этом же театре тогда играл и Иннокентий Смоктуновский).
В том же году Георгий Жженов наконец вернулся в Ленинград и был принят в труппу Театра имени Ленсовета. А в 1956 году он вернулся и в кино. Режиссер Михаил Добсон (они познакомились в камере ленинградского НКВД) приступил к съемкам фильма «Шторм» и пригласил актера на одну из ролей - солдата Гаврилова.
Норильский исправительно-трудовой лагерь находился в г. Норильске Красноярского края. В списках лагерей ГУЛАГа он назывался Норильский исправительно-трудовой лагерь. В указателе наименований лагерных структур называется Норильлаг.
Организован в 1935 году. В 1956 году Норильлаг был закрыт
500 тысяч человек - узники Норильлага - в заполярной таймырской тундре создали город Норильск и горно-металлургический комбинат. После отмены системы ГУЛАГ - кладбище, на котором были похоронены заключенные сравняли с землей. Потом восстановили. Современным символом ГУЛАГовских лет стал мемориал «Норильская голгофа».
Мемориал расположен на месте старого кладбища, здесь хоронили умерших своей смертью заключенных. Сейчас территория музейного комплекса разрастается. Практически у каждого памятника есть своя история. С 1935 по 1956 годы в Норильлаге содержалось более тысячи человек из 22 стран мира. Поэтому, отдавая дань религиозным верованиям этих людей на храме "Норильской голгофы" решили не устанавливать крест.
В разное время среди заключенных Норильлага были сын Анны Ахматовой и Николая Гумилева, известный историк, автор теории этносов Лев Гумилев, поэт Давид Кугультинов и Георгий Жженов.
Руководство "Норильского никеля", по чьей инициативе еще в 2001 году на "Норильской Голгофе" была установлена звонница и стилизованное изображение бараков, в которых жили заключенные, считают - мемориал необходимо развивать. Это часть истории комбината и города.
После отмены системы ГУЛАГ комбинат почти потерял рабочую силу. И одним из факторов привлечения людей стала идеология - борьба с суровым Севером. На празднование юбилея компании были приглашены почти все, кто под лозунгом "всесоюзной ударной стройки" продолжал строить и развивать комбинат.
Наша Большая семья - называют в Норильске всех работников компании. Как у настоящей семьи здесь есть история, которую многие предпочли бы забыть. Но здесь ее помнят. Норильлаг останется частью этого сурового Севера.
Литература
1. «О времени, о Норильске, о себе…» воспоминания. Книга 3, Москва, «ПолиМЕдиа», 2003 г.
2. «Огни Талнаха» № 7 (149) 16-22 февраля 2001 г.
3. «Заполярная правда» 3 января 1990 г.
4. «Николай Федоровский», библиографический указатель. С.Л. Норильский, г. Норильск, 1993 г.
06:27 pm - Попробуйте в Норильске признать внука членом своей семьи, чтобы выехать с севера.. Путинская программа в действии и ее водворение в жизнь в норильске Может есть еще желающие признать своих внучат членами своей семьи ??? О неправом...
With speculation rising about a shareholders’ dispute over control of Norilsk Nickel, CEO Vladimir Strzhalkovsky, is mostly concerned not about the outcome of the battle, but Norilsk Nickel’s real future performance.
Not all of Norilsk Nickel's factories were so fortunate, however, with the company reporting a 27 per cent drop in revenue to US$10.2 billion last year. Still the group retains its leadership on the world market, accounting for more than 20 per cent of global nickel output, more than ten per cent of cobalt production and three per cent of copper.
Thousands of tonnes of metal go through the factory’s smelter every day, feeding such industries as metallurgy, construction and engineering with nickel and copper. The Russian mining giant provides about two per cent of the country’s GDP and about just as much is estimated Norilsk Nickel's impact on the environment.
Vladimir Strzhalkovsyk, CEO of Norilsk Nickel, is keen to modernize and is promising to spend nearly half a billion dollars next year on cleaning up operations. But the CEO is primarily worried about how the shareholder battle for control of the company will impact on capital expenditure. Whether it is Oleg Deripaska or Vladimir Potanin who ultimately comes out on top, Strzhalkovsky says Norilsk should not be used as a cash cow.
“The situation is quite difficult as you know. There are several ways shareholders and managers view it. Some think you should take all you can now without thinking about the company’s future. Other shareholders, who are in for the long term, think that such a policy would slow down the company’s development and would have delayed its development in the future. I believe we may also face a negative impact if all the money is spent on dividends. Dividends should be paid, but in adequate volumes that do not impede the company’s further development,” says Strzhalkovsky.
Allegations of mismanagement of the company are somewhat hard to substantiate. Its production costs and profitability are comparable with international competitors, but Norilsk does face a challenging future. Its resource base is shrinking and the price of extraction rising. The chief of NorNickel wants the company to focus on what he calls “investment into the mountain”. However that is unlikely to happen until the conflict between the owners is resolved.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Здравствуйте. Вы смотрите телеканал RTVi, вы слушаете «Эхо Москвы», цикл передач «Именем Сталина» совместно с издательством «Российская Политическая Энциклопедия» при поддержке фонда имени первого президента России Бориса Николаевича Ельцина. Я – ведущая программы Нателла Болтянская, наш гость – Лев Александрович Нетто, политзаключенный, солдат, военнопленный, инженер. Здравствуйте, Лев Александрович.
Л.НЕТТО: Добрый день.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: И вы знаете, я обозначила сегодняшнюю тему, как мне кажется, немножечко узко для вашей биографии. Потому что вы человек, который прошел, так скажем, не один и не два круга ада.
Л.НЕТТО: То есть все круги, какие только можно придумать.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: И вы знаете, планировала-то я эту программу одним способом, а начну я, наверное, с вопроса: вы видели Сталина лично?
Л.НЕТТО: Да, я хочу подчеркнуть, что имя Сталина в моей жизни очень многое значило. Еще в 1941 году, когда я был учащимся Спецартшколы в Москве, мы были на военном параде 1 мая. И вот там я увидел вождя. Это было воодушевление огромное.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: А вы были верноподданный такой мальчик?
Л.НЕТТО: Безусловно. Потому что уже когда я пошел в 1943 году на фронт, на 1-й Белорусский я попал, я там получил свое боевое крещение на Белорусском фронте. Но там я был где-то полгода, а потом у меня была партизанская практика. Я учился в партизанской школе, и потом в 1944 году уже десантировали в глубокий тыл противника в Прибалтике. Десантировали, это тоже сложная операция, она прошла не совсем удачно, так, как, может быть, планировалось.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: То есть вас взяли в плен?
Л.НЕТТО: Да. Но наша группа партизанская была практически разбита в бою с карателями. Потом нас только двое из этого отряда осталось в живых. Для меня осталось очень памятное событие. У меня на глазах мой командир, лейтенант Сергей Батов, уже кончились патроны, боеприпасы, он воскликнул «За родину, за Сталина!», бросил последнюю гранату и все, ушел из жизни. Я считаю, что это, действительно, героический поступок моего командира, который должен был повторить и я. Но так судьба распорядилась, что мне было приказано жить, и, вот, я сегодня на «Эхе».
Н.БОЛТЯНСКАЯ: И потом меня как-то очень затронула история, которую вы рассказали, когда вас вели через какие-то прибалтийские населенные пункты, уже пленных.
Л.НЕТТО: Да. Это опять имя Сталина, которым я в какой-то степени гордился. Ну, эта гордость у меня не прошла. Когда мы уже были в плену, уже, естественно, нас вели колонной, там партизан много такого типа, отрядов, которые были разбиты в Прибалтике, и мы подходили к городу Двинск в Латвии, по улице мы шли под усиленным конвоем. Но конвой был усиленный не для того, чтобы мы не убегали, а чтобы нас не обижали местные жители.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Так?
Л.НЕТТО: Потому что мы слышали возгласы такие, очень неприятные, которые огорчали нас, что «сталинские бандиты». Но для нас это, наоборот, тогда было гордостью и мы еще крепче сжимали друг другу руки.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: А скажите, пожалуйста, Лев Александрович, а каким образом вы из плена выбрались?
Л.НЕТТО: Из плена? Ну, плен у меня тоже... В плену я провел практически год.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Где именно вы находились?
Л.НЕТТО: После Прибалтики я оказался в Западной Германии, Франкфурт-на-Майне, там целый ряд городов, где пришлось бывать, в лагерных зонах. Встречался там с военнопленными французами, которые, конечно, по-другому себя чувствовали и вели.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: А, вот, извините пожалуйста, меня еще поразил момент, когда вы подошли к лагерю, в котором вы должны были находиться, будучи немецким пленным.
Л.НЕТТО: Ну, это еще как раз перед отправкой, можно так сказать, в Германию. Мы когда подошли к этому лагерю, как-то удивительно там были, казалось бы, свежие огромнейшие насыпи, длинные, стометровые, может быть, больше. Непонятно абсолютно. Но когда в лагере старожилы, которые там уже были в этих лагерях раньше, нам пояснили: «А это, - говорят, - здесь находится кадровая красная армия, которая отдыхает с 1941 года после того как Сталин заявил, что «у меня нет пленных – у меня только изменники родины».
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Отношение ваше к Сталину изменилось после вот этих эпизодов?
Л.НЕТТО: Ну, во-первых, после этого у меня началась переоценка моей верности вождю, я так это называю Но эта переоценка проходила не за один день, не за одну ночь, на это потребовались годы.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Если я правильно смотрю данные вашей биографии, в 1945 году была неудачная попытка вашего побега из плена, и 15 марта вы были освобождены американскими войсками и 19 мая вернулись на советскую сторону, продолжив военную службу во Владимире-Волынском. Далее вас отправили сопровождать одного из военнослужащих... Может быть, вы сами расскажете эту историю?
Л.НЕТТО: Ну, это уже да.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: 1948-й год.
Л.НЕТТО: После того как я из плена вернулся, пешком мы пришли, ну, вся армия там возвращалась пешком, я 3 года нес кадровую свою службу, мне еще, ведь, было 20 лет всего-навсего. И поэтому я 3 года служил на Западной Украине, город Ковель, Владимир-Волынский. И уже в феврале 1948 года должна быть демобилизация. Я уже и домой сообщил. Кстати, дома знали, что я был без вести пропавший это время. И нас отделили. У себя в части так, по-товарищески, по-дружески проводили с почестью, как это положено. И нас отделили, чтобы мы пока готовились просто к демобилизации.
И мне предложили поехать, чтобы это время прошло быстро, незаметно, нескучно было, поехать в командировку, вместе с посыльным поехать в штаб армии.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Куда?
Л.НЕТТО: В Ровно, город Ровно. Он был с пакетом, а я как его охранник.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Вы как считаете, ваше руководство, когда вас отправляло в такую командировку, в общем, уже знало, о чем речь идет?
Л.НЕТТО: Нет, я думаю, что они не знали. Это было так сказано, сделано. И командир моей роты, и старшина – мы в очень хороших отношениях были друг с другом, доверие было полнейшее. Поэтому то, что они знали, куда меня отправляют, этого не было.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Итак, вы попадаете в Ровно, вы сидите и ждете. Потом в один прекрасный момент вас вызывают в кабинет и говорят: «Вы в контрразведке, вы арестованы».
Л.НЕТТО: Да.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Что дальше? А за что вас арестовали?
Л.НЕТТО: За что арестовали? Ну, во-первых, перед тем как еще меня арестовали при первом же допросе меня начали спрашивать, как я был в Германии, как с американцами был. И я так понял, что они меня зря спрашивают – те вопросы, которые они задают, я чувствую, они все знают. И поэтому я, так, был как-то удивлен, в чем же дело? Но потом случайно у следователя я увидел на столе одну бумагу, которая была подписана, как бы, донос на меня.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Чей?
Л.НЕТТО: Одного из тоже солдат, с кем мы вместе были, с которым часто у нас вместе проходили занятия, политинформация. Ну, как положено в армии.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Ну да.
Л.НЕТТО: Но мы знали, что он работает, числится в Первом отделе сотрудником, дневальным. И он, видимо, все это туда передавал.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Лев Александрович, а извините за такой вопрос: сколько времени длились допросы?
Л.НЕТТО: Допросы? Значит, во-первых, под следствием я был 3 месяца.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Били?
Л.НЕТТО: Не то слово. За эти 3 месяца, мне было 20 лет, я потерял волосы как сейчас. На руках у меня шрамы остались от пыток, и все это такое гуманное следствие – я все это испытал. Но самое главное, начали с того, что «признавайся, когда тебя американцы завербовали, какое задание, где референт, какие я очные ставки?» В общем, все, что связано со шпионской деятельностью. Да, я, конечно, это отрицал, не признавал ничего, но, вот, в камере, там где я в подвале сидел, другие там тоже такие же были бедолаги как и я, они говорили: «Нет, ты все признавайся», потому что они видели, как я приходил с окровавленными руками в камеру. «Признавайся, соглашайся, что тебе дают, потому что иначе тебя покалечат – потеряешь здоровье». И я рассказал это своему следователю, что «я готов вам все подписать, но только дайте мне легенду – я не знаю, что говорить, как сказать. Напишите легенду мне». После этого меня больше не трогали.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Писали легенду, видимо?
Л.НЕТТО: Нет, легенду мне никто не писал. А через неделю я опять пришел на следствие, и мне другой следователь уже, очень вежливый, капитан – то был майор, тут стал капитан – очень вежливо, спокойно разговаривает, что «вот, значит, мы понимаем, что вы никакой не шпион, но уже выхода отсюда у вас нет. Поэтому вот вам легенда. Подпишите эту легенду».
Н.БОЛТЯНСКАЯ: А ваши внутренние ощущения при этом, Лев Александрович?
Л.НЕТТО: Ощущения? Ну, я как-то...
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Что слава богу, все закончилось?
Л.НЕТТО: Нет, я так понял, что легенда легендой, но когда я эту легенду начал читать, у меня уже... Я не знаю, я не имел понятия, может, какой там инфаркт или инсульт.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Сколько вам? 23 года было на тот момент.
Л.НЕТТО: Это уже было мне 23 года, да. А там было сказано, что я убил командира, сбежал к немцам, сдал отряд. В общем, все в таком духе. Ну это уже вообще. Про шпионаж с американцами можно было подписать, а тут я отказался: «Нет, такого я не подпишу никогда. Я умру, не подпишу». А он спокойно выслушал меня и сказал очень коротко: «Ну, если вы не подписываете, тогда мы привезем сюда вашего отца и мать, и пускай они полюбуются на своего изменника родины». После таких слов я сказал: «Все, я вам подписываю все, что угодно, только не трогайте моих родителей». И я все подписал.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: И когда вы уже ехали на, так сказать, когда был этап из Ровно через пересыльные тюрьмы Москвы, было письмо, которое вы бросили в щель вагона и которое переслали вашим родителям. Причем, вы только что рассказали о том, что вы потом общались с человеком, который это сделал. Это была женщина, которая подобрала вашу записку.
Л.НЕТТО: Ну, это, как говорится, после осуждения, да. А, ведь, когда я с обвинением согласился... Вернее, даже не подписывал, а согласился. Значит, мне буквально на следующий день зачитали приговор – мне дали 25 лет и 5 поражений в правах. То есть поймите, за что меня арестовали, за что судили, за что дали срок? Извините...
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Ну как? Были в плену.
Л.НЕТТО: Получается так, что был в плену.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: И были освобождены американцами.
Л.НЕТТО: Остался жив. Но я не признавал, что я родине изменял, потому что ни в какой присяге военной не сказано, что нельзя оставаться живым и сдаваться в плен. Такого нет в присяге. Поэтому я родине не изменял и себя виновным не считаю.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Далее вы попадаете в так называемый Горлаг – это все в передаче идет, что называется, одной строчкой, но это этапы человеческой жизни. И тут начинаются какие-то странные очень этапы вашей биографии. 1955-й год, перевод в 5-е Лаготделение Горлага на кирпичный завод, вступление в подпольную демократическую партию России. В лагере в 1950 году. Это что такое? Это я вас уже как следователь просто допрашиваю. (все смеются)
Л.НЕТТО: Я понимаю, что вы тоже... Дело в том, что я уже очень много давал различных интервью, вот уже трудно сказать кому и как, и писал, и в книгах есть эти моменты. И поэтому, вот, вы сказали, что я в Норильске вступал. Нет, я вступал в подпольную демократическую партию России еще на пересылке в Красноярске. Там встретился с друзьями, которые тоже также этапом шли в Норильск, и мы близко сошлись, познакомились и я дал согласие вступить в эту партию.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: А чем она вам так понравилась, Лев Александрович?
Л.НЕТТО: Понравилась? Во-первых, когда я уже был на этапе, я понимал, что я, значит, был в какой-то растерянности, я не знал, как вообще дальше вся жизнь моя будет, в чем она будет заключаться? Что делать? – вопрос возникал такой традиционный.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Выжить, наверное?
Л.НЕТТО: Нет. Вот, выжить у меня как-то... Ну, такое было, что, конечно, жить – значит, выжить. Но а каким образом? Потому что лагерь есть лагерь. Уже тоже наслушался всяких там прелестей о лагерях. А, вот, мы так сошлись вместе с другими друзьями – это офицеры, тоже солдаты, которые тоже прошли войну.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Плен, видимо?
Л.НЕТТО: И плен прошли, и все. И поэтому мы как-то друг друга понимали. И когда они мне сказали, что существует такая подпольная организация, и ячейка этой подпольной организации есть и за проволокой, ну, то есть... А цель этой организации – это клятва. Я давал клятву. А клятва значилась, что «бороться за освобождение России от коммунистического ига».
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Лев Александрович, а ничего внутри-то не перевернулось? Вы, все-таки, как и многие советские граждане были продуктом эпохи. И коммунизм на тот момент для молодых людей был, согласитесь, религией своего рода.
Л.НЕТТО: Правильно, правильно.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Как вы от нее отреклись-то?
Л.НЕТТО: Вы абсолютно правы. Поэтому я и сказал, что я пересмотрел свои позиции, свои взгляды не за одну ночь или, там, неделю, а на это потребовалось 6 лет. Потому что таки в 1944 году, скажем, я был как раз, еще пока попал в плен, так? Уже началась у меня переориентация, вера в вождя как-то начала колебаться и окончательно она поколебалась после следствия, после всего этого. И поэтому я был рад тому, что, вот, увидел, что Россия и коммунизм – это несколько несовместимые понятия.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Лев Александрович, а скажите, пожалуйста, вот, когда вас арестовали, когда вы проходили эти пыточные допросы, когда был этот долгий этап, было ощущение, я не знаю, обиды? Было ощущение ошибки? Что происходило там, внутри вас?
Л.НЕТТО: Такого ощущения, что я какой-то, значит, тут, попал в какую-то ловушку или, не знаю, в тяжелые условия – у меня такого не было. Когда мне зачитали приговор «25 лет», я улыбался и даже внутренне смеялся, говорил «Что это за игра такая? Что это за чепуха? Что это за театральное представление? Как так? Мне 23 года, а мне еще 25 лет дают сроку жить. Это чего-то ненормальное». И, вот, с таким настроением, с таким, хорошим, с боевым настроением, с надеждой, верой в жизнь я прожил все годы. У меня не было такого впечатления или ощущения, что я чем-то ущемлен, что я теперь, вот, какой-то человек, который ограничен, может быть... Ну, то, что в свободе, это я чувствовал, что ограничен, но у меня же есть голова, у меня есть мои мысли, есть мои взгляды, которые были совершенно четкими, ясными и они непоколебимы были всегда со мной.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: А не накрыли вас с этой подпольной организацией, Лев Александрович, в лагере-то?
Л.НЕТТО: Это было в 1949 году, я вступил в эту подпольную организацию, и в течение всего времени, когда я там был – а в Норильске я был 7 лет ровно. Год прошел, пока я приехал в Норильск, это ГУЛАГ, а 7 лет в Норильске был. Эту подпольную организацию – она действовала, функционировала, она большую роль сыграла в той забастовке, которая была.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: О которой мы будем говорить дальше.
Л.НЕТТО: Дальше. И она не была раскрыта.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Скажите, пожалуйста. Ну, во-первых, отвечаю на вопрос одного из наших слушателей, футболист Игорь Нетто – младший брат героя передачи. А вопрос к вам вот какой. Вот, очень часто в книгах, связанных с воспоминаниями о том периоде, встречаешь информацию о том, что когда человек попадает в лагерь, для него это еще одна ломка. Потому что так называемые политические подвергались так называемому прессу со стороны уголовников, и нужно было как-то, так сказать, себя поставить, обозначить свое место в этом коллективе.
Л.НЕТТО: Все понятно, мне все ясно.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Как у вас это происходило?
Л.НЕТТО: У меня происходило это так, как это было, на самом деле. Ведь, какая особенность наших лагерей? Я когда приехал в Норильск, то я попал не в Норильлаг, а в Горлаг – это особорежимный государственный лагерь, таких к тому времени было в стране организовано 10 лагерей, и там содержались только 58-я статья. Поэтому с уголовниками в широком масштабе мы не сталкивались. А те отдельные всякие бригадиры, нарядчики или что из числа уголовного мира – ну, они были там, но если где-то приходилось, мы с ними разговаривали по-своему. И мы были хозяевами в этих лагерях, и мы определяли.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Вопрос, пришедший только что смской: «Я не понял, почему вы так испугались после длительных пыток и издевательств, когда гэбэшный следователь пригрозил вам привести ваших родителей», - спрашивает Александр.
Л.НЕТТО: Почему я испугался? Да просто-таки я не хотел, чтобы моих родителей, во-первых, трогали, привозили сюда, и поэтому это... Ну, это же тяжело привести в тюрьму. Потом когда я уже по этапам двигался, я же и через Москву ехал, в Москве был на пересылке на Красной Пресне. Мама туда приходила после того письма, которое я из Киева направил, бросил в щелочку и которое эта женщина подняла и убежала. Потому что она боялась, чтобы ей тоже не было неприятностей.
Мама приходила, передавала мне передачи. Поэтому еще, чтобы ее куда-то привозить там.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Таскали, что называется.
Л.НЕТТО: Таскать, да – я уже это категорически не мог, ну, просто таки, внутренне органически это допустить.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Да жалко просто родителей.
Л.НЕТТО: Конечно. Конечно, было жалко.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Мы сейчас сделаем небольшой перерыв. Я попрошу Льва Александровича прямо сейчас в камеру показать книги, которые лежат перед ним. Это его книги. Покажите-покажите.
Л.НЕТТО: Вот это вот книги, которые уже буквально по прошествии 10 лет последних выпускались здесь в Москве. Это книги о времени аналитики о себе.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Продолжим, Лев Александрович, во второй части программы. Наш гость, я напомню, Лев Александрович Нетто, говорим мы о человеке, который, в общем, прошел весь этот ужас. И вторую часть после перерыва мы начнем с ответа на вопрос: «Мои деда оба погибли. Зачем ворошить старое, а плен – это позор», - пишет Нина. Об этом во второй части нашей программы.
НОВОСТИ
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Мы продолжаем разговор с Львом Александровичем Нетто. И вот вам пришло сообщение – я буквально перед новостями его озвучила – что «Оба деда погибли, не надо ворошить старое, а плен – это позор». Что-то ответите автору этого сообщения?
Л.НЕТТО: Позором является предательство, которое совершено для народа для своего, для отечества, для родины. Я такого не совершал и те, кто со мной вместе были, в тех же лагерях немецких, потом американцы освобождали... Кстати, все уже знали мнение Сталина, его заявление, что есть изменники, а не пленные. Поэтому большинство – были мы вместе – большинство не вернулись в зону советской оккупации в Германии. Но у меня была цель – только Москва и Москва, мой город, где я родился, мой любимый город, где мой отец, мать и брат, поэтому у меня никакого размышления на эту тему не было. И хотя предупреждали, что «Лев, тебя там ждет Сибирь».
Н.БОЛТЯНСКАЯ: То есть предупреждали?
Л.НЕТТО: Да, конечно. Это было широко. Но я еще говорил, что «хорошо, я готов нести какую-то, ну, повинность за то, что я оказался в плену», хотя я не признавал никакой вины своей. Ну, посчитал, что это какое-то небольшое наказание мне будет.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Лев Александрович, а прибытие в Норильск бунтующего этапа из Карагандинских лагерей в 1952 году. От одного из историков я слышала, что лагерные восстания, в основном, начали происходить после смерти Сталина. Что такое бунтующий этап в 1952 году?
Л.НЕТТО: Ведь, лагерные восстания как вообще все 70 лет коммунистического режима – они были постоянными, только о них обычно не принято было писать, говорить и предавать гласности. Так же и во всех уже этих режимных лагерях. Я уже сказал, что к 1949 году я уже прибыл, будучи членом этой подпольной организации, и у нас была своя республика, можно так сказать, свои законы. И поэтому все вот эти уголовники – это уже не было для нас какой-то проблемой.
Кроме того, у меня еще была такая особенность. Для Норильска, где температура 50 градусов мороза, где черные пурги и так далее и так далее, что я, еще будучи в Москве в 1942 году, в школе ФЗО получил специальность токаря.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Так?
Л.НЕТТО: Ну и в Москве работал на заводе, поэтому у меня и бронь была, я ушел чуть-чуть позднее, чем ребята ушли, которые пошли в ополчение и ни один из которых не вернулся. И когда я приехал в Норильск и меня начали спрашивать, какая специальность, как что? И я сказал «Токарь». И меня моментально направили в ремонтно-механическую мастерскую. Потому что таких специалистов было считанные единицы. В основном, это были чисто военные люди и крестьяне, ну, такой специальности как слесарь-токарь не были. И поэтому я уже был, конечно, в отдельные месяцы в шурфах норильских в вечной мерзлоте, работал в коллекторе, прочувствовал, что это такое, работать и увидел, как там люди гибнут, пропадают. Но у меня уже было теплое рабочее место, станок, где я работал за станком.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: А кормить кормили?
Л.НЕТТО: У меня была уже гарантированная пайка. Мне не нужно было отрабатывать норму. Мне нужно было выполнять токарные работы с тем, что по ремонту оборудования.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: То есть вы были в какой-то степени привилегированным заключенным? Так можно сказать?
Л.НЕТТО: Вполне-вполне. Мы даже и жили отдельно в бараке, где жили именно привилегированные. Ну, их тогда называли не «привилегированные», а называли «придурки» - это, значит, работники плановых отделов, ну, самые разные там, бухгалтерия. То есть все те, которые...
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Это были люди, имевшие квалификацию какую-то?
Л.НЕТТО: Безусловно. Они уже были специалистами. Вообще, в Норильске, ведь, было специалистов очень много. Я хорошо знал, потом уже познакомился с врачами. Какими врачами? Не простыми врачами, а их называли «кремлевские врачи», то есть они лечили в свое время правительство в Кремле.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Это дело врачей-вредителей, да? Об этом деле?
Л.НЕТТО: Да-да-да, совершенно правильно.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Лев Александрович, а такой вопрос. Вот, сколько вы назвали, 50 градусов в Норильске?
Л.НЕТТО: Да.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: А как-то, я не знаю, одежду выдавали? Кто вас утеплял зимой?
Л.НЕТТО: Одежда у нас была достаточно теплая. Были бушлаты, телогрейки, валенки.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Казенные?
Л.НЕТТО: Все выдавалось. Но это же было, как говорится, уже перешитое, переделанное, перепочиненное. Все в латках, заплатах. Ну, мы на это не обращали внимания. Самое главное, чтобы было тепло.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: А что такое «пайка»? Вот, объясните, пожалуйста. Ну, то есть я знаю, что это такое. Сколько это было?
Л.НЕТТО: Это, ну, у нас там было 700 грамм.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: В день?
Л.НЕТТО: Да.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: А кроме хлеба что еще входило?
Л.НЕТТО: Ну, после хлеба это была, как говорится, баланда называлась. Но у нас, вот, в нашей мастерской это было как-то несколько по-иному. Потому что в мастерской работали и вольнонаемные теми же слесарями, токарями. Но было так, что они приходили на работу, ну, один раз в месяц или 2 раза, когда нужно было получать зарплату. А все наряды – это мы закрывали. Поэтому они нас поддерживали.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Своей, так сказать?..
Л.НЕТТО: Да-да-да. И продукты, и все что угодно. Они нас поддерживали. У нас было взаимопонимание. С вольными в Норильске у нас было, я так скажу, ну, просто-таки, абсолютное взаимопонимание, взаимопомощь.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: А скажите, пожалуйста. А выжить-то можно было на то, что вам полагалось по закону? Или все равно есть хотелось? Или все равно изыскивались какие-то способы подкормиться?
Л.НЕТТО: Нет. Вот, когда я работал в шурфах, долбил вечную мерзлоту, то все равно там нужно было как-то правильно поступать. Не нужно было стараться перерабатывать, получать дополнительный паек. Он полагался тем, кто перевыполнял нормы. Но те, кто перевыполняли нормы, это гробили свое здоровье. И это перевыполнение норм длилось не так уж долго. Люди быстро оказывались в медсанчасти, и потом у нас был такой разговор, что им был путь на Шмитиху, где было кладбище. Поэтому это нужно было все разумно делать. На таких, на общих работах.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: В книге у Евгении Гинзбург «Крутой маршрут» есть упоминание того, что как бы вам ни было тяжело, не становитесь доходягой, соблюдайте, там, личную гигиену, как-то следите за собой. Потому что когда вы теряете уважение к себе, вы очень быстро можете погибнуть. Вы сейчас, как бы, подтвердите эту рекомендацию?
Л.НЕТТО: Безусловно, безусловно. Значит, вот, я, находясь в этой мастерской, в таких, как вы говорите, привилегированных условиях – это, действительно, так, мы и жили в бараке совсем другом, чем такие, общие работы были. Но все равно я видел, знал, был знаком, меня знакомили с такими людьми, которые сами себя гробили. Даже не то, что работали, они не хотели работать. Они себя кололи.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Это как?
Л.НЕТТО: Керосином там, еще какой-то гадостью.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: То есть наносили себе специально увечья?
Л.НЕТТО: Находили какие-то шприцы. За пайку хлеба они могли достать этот шприц в медпункте, потом себе кололи руки, ноги. Все это опухало – лишь бы не пойти на работу, а попасть в медсанчасть. Ну, это все кончалось, естественно, опять все той же Шмитихой. Таких было очень-очень много.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Март 1953 года. Очень много вопросов уже пришло по поводу того, как восприняли смерть Сталина в лагере. Но у вас отдельная глава по этому поводу, я ее читала и попрошу вас сейчас очень коротко.
Л.НЕТТО: Ну, во-первых, 5 марта 1953 года было каким-то переломным. Все узнали, что Сталин умер и поэтому все были внутренне в восторге, но это внешне не проявляли, потому что боялись даже это проявлять. Что могут быть какие-то последствия. Но мы думали, что теперь все кончилось, главный виновник всех наших недуг и нашего всего этого положения ушел, и поэтому теперь все будет по-другому.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: А что началось?
Л.НЕТТО: А началось еще хуже.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Почему?
Л.НЕТТО: Потому что таки мы видели, что начался буквально самый настоящий беспредел. Террор начался самый настоящий, в полном смысле.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Кто кого терроризировал?
Л.НЕТТО: Охрана терроризировала заключенных.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Зачем?
Л.НЕТТО: Зачем? Потому что охрана уже боялась. Видимо, они понимали. Да, сразу после смерти Сталина должны были объединить эти МГБ, МВД в единую организацию, так? И поэтому боялись, что будут большие сокращения и все. И поэтому охрана, вот эти органы должны были показать, что они при деле, они нужны, без них вообще тут революция будет. И поэтому они начали в пути на работу, с работы, даже в зоне просто-таки стрелять. И даже те солдаты, которые, ну, опускались до этого, можно сказать, они получали отпуск домой. То есть они поощрялись.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Просто запугивать? Так я понимаю?
Л.НЕТТО: Да. То есть настоящий террор пошел.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: А как отреагировали на этот террор заключенные?
Л.НЕТТО: Заключенные? 25 мая 1953 года были очередные жертвы, и тогда было решено, что хватит, больше на работу не выходим. Потому что обещания администрации, что примут к сведению, повлияют и все это изменится, ничего не улучшало наше положение. Поэтому было принято такое решение. А решение принимали, как вы понимаете, подпольные организации.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: В частности, ваша?
Л.НЕТТО: А не только наша была подпольная организация. Ведь, еще были подпольные организации украинские, литовские, куда входили и все остальные национальности. Норильск – это что там такое? Ну, в общем, практически все национальности там были.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Лев Александрович, ну хорошо, вот, принято решение не выходить на работу. Заключенные остаются в бараках, как я понимаю. Правильно?
Л.НЕТТО: Ну, так получилось, что я в это время был как раз в рабочей зоне, в Горстрое – там тоже работал в мастерской. И мы приняли решение, что все, раз забастовка, то, значит, в зону не уходим. А раз мы не уходим в зону, то и из зоны к нам смена тоже не может прийти. И мы целую неделю были в этой производственной зоне. Администрация упрашивала, уговаривала. Потому что это же было уже на виду у города. У нас были вывешены черные флаги с красной полосой.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Так это бунт вообще, настоящий бунт.
Л.НЕТТО: Ну, в какой-то... Ну, бунт в каком смысле? Что мы только не вышли на работу. Но мы не предпринимали никаких таких действий, соответствующих понятию «бунт».
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Лев Александрович, но, опять-таки, ваши противники на тот момент – они вооружены, у них была возможность чисто физически, я не знаю, если не добиться повиновения, то уничтожить. Почему этого не было сделано?
Л.НЕТТО: Почему не было сделано? Ну, вот, по-моему, как-то прозвучало у нас в нашем с вами разговоре, что у нас был лозунг «Свобода или смерть». Поэтому так и заявляли, что вы нас тут поодиночке или малыми группами убиваете, расстреливаете. Все, мы такой жизни больше не хотим. Не то что жить, а существовать мы не могли. Поэтому или нас убивайте, или все. Расстреливайте или давайте нам свободу.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: А как с вами шли на переговоры? К вам кто-то приходил? Как это все происходило?
Л.НЕТТО: Ну, лагерная администрация. Начальник лагеря, офицеры там, все это. Там все эти были. Но мы им не верили, потому что таки они практически ничего не улучшали, а все так и оставалось. Поэтому было требование: московская комиссия должна приехать и решить наши вопросы.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Приехала?
Л.НЕТТО: Была.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: И там был кто-то, кто сказал, что его лично Берия послал?
Л.НЕТТО: Полковник Кузнецов такой был, который... Я это хорошо видел у себя в 4-й зоне, это было летом, когда в Норильске круглые сутки светит солнце. Оно доходит до горизонта и снова поднимается. Ну, это была ночная смена так называемая, но светло как днем было. И когда пришла эта комиссия, я это прекрасно видел, когда полковник Кузнецов объявил: «Меня прислал сам лично Лаврентий Павлович, чтобы выяснить, в чем дело? Почему вы, выполняя такое ответственное задание в промышленности, снабжая страну никелем, медью и драгоценными металлами, и вдруг прекратили работу? Что случилось? Почему?»
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Действительно.
Л.НЕТТО: «Почему?» Ну, у нас уже были подготовлены соответствующие вопросы, требования наши. Ну, вопросы, которые мы просили, чтобы нам исправили. Мы даже не говорили, что нас на свободу, говорили только о пересмотре дел. Но были вопросы самые различные. Мы, ведь, я все эти 7 лет, которые я был в Норильске, меня каждый день проверяли не по фамилии-имени, у меня был номер как и у всех на спине, у меня номер был П-867. И по этому номеру я и значился. Практически я не имел ни имени, ничего. Вот это тоже. Это тяжело, это оскорбительно переносить такое состояние. Это, может быть, похуже, чем быть в каком-то гетто еще.
Да, конечно, мы могли писать только 2 письма в год, никаких зачетов, ничего. Все это мы просили, чтобы нам дали возможность жить.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Ну и вообще, перед вами сколько? Это 1953 год, соответственно, вы отсидели 3 года из 25-ти, да?
Л.НЕТТО: Я что-то не понял вас?
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Ну, то есть вам еще огромный срок предстоял, если как-то не...
Л.НЕТТО: Конечно-конечно. Ну, мне там дали 25 лет, в 1953 году уже было, допустим, 5 лет и 7 лет прошло, но впереди-то еще ой-ой-ой сколько, понимаете?
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Ну, хорошо. А как дальше происходили вот эти взаимоотношения администрации и заключенных?
Л.НЕТТО: Ну так вот. Когда комиссия приехала, у нас была организована забастовочная комиссия, которая была организатором внутренней жизни в лагере. Потому что вся эта официальная лагерная администрация – она сбежала из зоны, естественно, поэтому мы сами организовывали свою жизнь полностью во всех вопросах. И поэтому мы получили заверение от этой московской комиссии, что все наши просьбы – а это практически были просьбы, а не категоричные требования – будут удовлетворены. И этот полковник сказал: «Мы не можем решить только один вопрос – пересмотр ваших дел».
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Принципиальный.
Л.НЕТТО: Да. «Это когда мы вернемся в Москву, мы доложим правительству и правительство этим будет заниматься». На следующий день мы все вышли на свои рабочие места, кто где работал. Соответственно, я тоже оказался у себя в Горстрое, в мастерской. Но это мы называем первым этапом восстания. Да, у нас было еще требование, чтобы не было предъявлено никаких претензий и не было преследования наших руководителей нашего забастовочного комитета.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: А скажите, пожалуйста, а в этой войне уголовный контингент лагеря как-то принимал участие?
Л.НЕТТО: Нет.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Не принимал?
Л.НЕТТО: Нет. Уголовники, даже те, кто был там нарядчики, бригадиры и все, они все сбежали из зоны.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Еще вопрос к вам. Когда читаешь воспоминания бывших лагерников, они не скрывают, что среди тех, кто их охранял, кто был руководством этих лагерей, тоже были разные люди. Среди них были откровенные совершенно садисты и подонки, но были и люди, более-менее адекватные. С кем столкнулись вы?
Л.НЕТТО: Были замечательные люди и среди офицерского состава, среди солдат, среди администрации даже. Я это подробно описываю в своей книге.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Каких было больше для вас, Лев Александрович?
Л.НЕТТО: Больше было хороших людей. Потому что когда уже потом, когда, вот, кончился наш второй этап, когда начали преследовать руководителей нашей забастовки... А эта комиссия обещала, что не будет преследовать. Но их начали потихонечку выдергивать и аккуратно отправлять по тюрьмам. Мы сказали: «Все, мирное время кончилось».
Н.БОЛТЯНСКАЯ: И что?
Л.НЕТТО: «Возвращайте наших арестованных людей». А что? Мы прекратили опять работу. И норильский комбинат встал вторично. Ну, тут уже, видимо, эта же комиссия – мы увидели, что эта комиссия была, ну, можно так сказать, одним словом, липовая.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Не уполномоченная.
Л.НЕТТО: Да. И она оказалась тоже из генералов, которые имели другие взгляды. И стали применять силовой нажим на нас. Силовое воздействие с тем, чтобы мы вышли за зону. Такие силовые воздействия при помощи палок, там, арматурных прутьев и так далее – они не возымели действие, потому что у нас была организована своя охрана в лагерях, в зонах, и поэтому ничего у них не получилось. И дело дошло до того, что заговорило оружие – пулеметы, автоматы.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Сколько погибло?
Л.НЕТТО: 1 июля 1953 года в 5-ю зону вошли автоматчики, был тот же полковник Кузнецов, который практически руководил этими всеми делами. Комиссия, которую мы ждали и молились на которую, она пришла с автоматчиками. Предупредила, что «всем выходить из зоны».
Н.БОЛТЯНСКАЯ: «Иначе будем стрелять».
Л.НЕТТО: Да, все. Люди были в растерянности. Тоже вышли из бараков, не поверили: «Как так?» Не верили, что могут открыть огонь. И в какое-то время было такое недоумение. Вышли заключенные, стояли около вахты и вошли в зону автоматчики. Но потом раздался возглас: «Что вы, мальчики, медлите?» Приказа стрелять не было – это очень интересный момент.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Кто это был?
Л.НЕТТО: Офицеры не сказали, тот же полковник не сказал «Огонь!» А просто сказали: «Почему медлите?» И после этого начались автоматные, пулеметные очереди с вышек. Тут уже, значит, все наши 5 тысяч разбегаться по баракам и кто как. Ну, было понятно, что все это лопнуло. Были еще отчаявшиеся люди отдельные, которые от отчаяния, от непонимания ситуации как-то пытались схватить камни, куски кирпичей и бросали в солдат в ответ на их выстрелы. Но это было уже от отчаяния, это было бесполезно, бессмыслица была. И поэтому все было подавлено.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Лев Александрович, к сожалению, на этом наше время истекает. Ужасно жалко, что заканчивается программа. Я напомню, мой сегодняшний собеседник – человек, который все, о чем он рассказывает, прошел сам собственными, так сказать, шагами измерил.
Л.НЕТТО: И по сей день вижу это все перед собой.
Н.БОЛТЯНСКАЯ: Лев Александрович Нетто, я благодарю вас. Я хочу напомнить, что это цикл передач «Именем Сталина» совместно с издательством «Российская Политическая Энциклопедия» при поддержке фонда имени первого президента России Бориса Николаевича Ельцина. Я – ведущая Нателла Болтянская прощаюсь. Еще раз от своего лица и от лица наших многочисленных слушателей хочу поблагодарить Льва Александровича, ну, за мужество. Спасибо.
Мне про Норильское восстание кое-что рассказывал Отец в детстве.
Не помню, что бы он это делал специально, а как бы делясь своими какими-то разговорами, или точнее его репликами в разговорах, которые в то время велись в Норильске. А в послелагерном Норильске бок о бок работали и бывшие зеки, и бывшие охранники и надзиратели и бывшие вольнонаемные.
Понятно, что руки одних были в крови других, а существовать уже приходилось вместе, поэтому, я так думаю, рассказывались небылицы о зверствах, которые совершали заключенные, или которые могли бы совершить, чтобы оправдать те жестокости, которые были совершены по отношению к заключенным.
А отец в своих репликах всегда подчеркивал, что восстание носило мирный характер, восставшие хотели именно все провести в виде массовой забастовки, без насилия, и это даже в начале получилось, но их в конце концов жестоко подавили, расстреляли.
Отец тогда делал вскрытия погибших и от него, видимо, ждали доказательств, что восставшие выступили против войск, охраны, нападали, но нет, все выстрелы были сделаны в спины, люди просто разбегались, спасаясь от выстрелов. Только один заключенный получил выстрел спереди, но это был всем известный лагерный дурачок, умственно неполноценный, который, по-видимому, просто не успел понять, что происходит.
Так рассказывал отец.
Он хранил пули, которые получил при вскрытиях, а затем, кажется, сдал их в норильский музей.
Ну а по поводу слов восстание и забастовка. Забастовка под пулями, когда на тебя направлены пулеметы и автоматы охранников, которые имеют право стрелять по любому поводу, это уже не забастовка, так же как голодомор - это не диетическое голодание. По-видимому нужна более сильная организация и продуманность именно мирного восстания, чтобы не дать повод расправиться с восставшими и все-таки заставить выполнить свои требования, донести до людей правду, до тех самых комсомольских активистов из вольнонаемных, которым раздали металлические пруты, чтобы те участвовали в подавлении восстания. Поэтому оружием восставших были большие воздушные змеи, разбрасывающие листовки. И черные флаги - флаги скорби вывесили восставшие.
http://www.exp21.com.ua/rus/special/69-5.htm
ВОССТАНИЕ НОРИЛЬСКИХ ЗАКЛЮЧЕННЫХ 1953 ГОДА
Из тьмы встает свободная держава,
Огни Норильска не погаснут в ней!
Из «Гимна норильских заключенных».
ГУЛАГ — вечная тема и вечная боль нашей памяти, которую предстоит осмысливать еще не одному поколению. Впрочем, сейчас отношение общества к недавнему прошлому далеко не однозначно. Бывает, что со временем притупляется острота восприятия, огрубевает наша способность к сопереживанию человеческим страданиям и нивелируется чувство собственного достоинства, которое должно призывать нас становиться на сторону униженных и оскорбленных. В последнее время даже стало модным видеть в любом суждении об истории политическую подоплеку, лишенную элементарного гуманистического смысла и простого человеческого понимания. Реакция на то, что мы изобличаем преступления эпохи сталинизма или рассказываем об украинском освободительном движении ХХ века, бывает разная: от «Ну наконец-то!» до «Руки тебе не подам!». Страсти противоборствующих идеологий, да еще при нашей незрелой политической культуре, порой превращают общественную дискуссию в ристалище с гарцующими лошадьми. Но нас сложно обвинить в тенденциозности, потому что мы рассказываем о том времени беспристрастно, руководствуясь только документами и воспоминаниями очевидцев.
В послевоенное время репрессивная машина СССР заработала с новой мощностью. Начался новый этап истории ГУЛАГа. Еще в 1943 году был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР, предусматривавший особый вид наказания – каторжные работы для «фашистских убийц, предателей, пособников, оккупантов». Приговаривали к каторжным работам сроком на 10–20 лет военно-полевые суды, а после войны – особые совещания, решения которых никакому обжалованию не подлежали. И попасть в эти жернова могли не только настоящие прислужники оккупантов, но и…
К весне 1953 года в заполярном Норильске уже было 35 лаготделений и 14 лагпунктов исправительно-трудового лагеря (ИТЛ), 6 отделений (по 4–6 тысяч человек в каждом) Горного лагеря, причем количество заключенных в ИТЛ в 3,5 раза превышало их число в Горлаге, составлявшее 30–40 тысяч человек. За колючей проволокой оказалось немало солдат и офицеров – участников Великой Отечественной войны, партизан, узников фашистских концлагерей, а также принудительно вывезенных на работы в Германию. Было много жителей оккупированных немцами территорий, нередко арестованных «по подозрению» или «за намерение» и названных «изменниками Родины», «пособниками палачей». Смотревшие смерти в глаза, прошедшие через войну, перенесшие голод и множество тягот, они были совсем иным поколением, чем лагерники 30-х годов.
Возникла целая система лагерей со своими номерами и кодовыми названиями – «Леслаг», «Озерлаг», «Песчлаг» и другие. В Норильске был и Особлаг №2, он получил название «Горлаг», так как предназначался для обслуживания Горно-металлургического комбината, вернее, его строительства. В этом глухом заполярном крае в Горлаге содержались самые боевые политзэки: бандеровцы, литовские «зелёные братья», власовцы, советские офицеры и солдаты, попавшие туда по надуманным обвинениям, и множество других лиц, а также обычные уголовники, которые, как и во всей системе ГУЛАГа, поддерживались администрацией. Эти зеки должны были держать в страхе остальных.
После смерти Сталина 5 марта 1953 года в лагерях с нетерпением ждали ослабления режима, пересмотра дел невинно осужденных. Но амнистию в конце марта дали только уголовникам и заключенным с малыми сроками лишения свободы (а таких в Горлаге было немного). Ожидания политических заключенных оказались обманутыми, что вызвало у них разочарование, обиду, гнев и подтолкнуло к началу восстания. Одним из таких заключенных был Степан Семенюк, очевидец и участник самого крупного восстания в Норильске, о котором его рассказ.
Степан Семенюк родился 19 января 1920 года на Волыни (тогда - окуппированная Польшей территория). Начальную школу окончил в своем селе, учился в Луцке, затем в Катовицах и Варшаве. Работал учителем, преподавал историю в старших классах. В октябре 1938 года вступил в «Организацию украинских националистов» (ОУН). В августе 1940-го, через год после ввода советских войск в Западную Украину, перешел на нелегальное положение. В подполье стал руководителем Острожецкого района Ровенской области, псевдоним – Федькo. С февраля 1942 года руководил ОУН Луцкого района, а с мая 1943-го был референтом по общественно-политическим вопросам областного управления ОУН, псевдоним – Матвей. В августе 1944 года, после перехода через линию фронта на советскую территорию, был назначен ответственным за издательский сектор ОУН. В том же году, 9 сентября, был арестован и приговорен военным трибуналом НКВД Ровенской области к смертной казни. После того как три месяца отсидел в камере смертников, смертную казнь ему заменили на 20 лет каторжных работ. В июне 1946 года был этапирован в Норильлаг, где находился в лагерном поселении Дудинка, с 1949 года – в Горлаге-3. Принял участие в Норильском восстании в июне – июле 1953 года. В июле 1955-го был передан польским властям, а вскоре реабилитирован. Сегодня Степан Семенюк живет в Польше в городе Зелена Гура.
…6 июня 1945 года из Красноярской пересылки забрали нас на этап, привезли на дикий причал над Енисеем. Было известно, что повезут нас куда-то на север, но куда? Ведь государство в государстве – Норильлаг занимает территорию от Ледовитого океана до Тувы... Подплыл теплоход «Мария Ульянова», названный в честь матери В. Ленина. Было это старое судно, еще с боковыми колесами вместо винтового привода. Погрузили нас в трюм, где были сумерки, печаль и холод. Вместе с нами везли группу японских военных, в их униформе, но без знаков отличий. Конвой относился к ним довольно снисходительно. С каждым днем становилось все холоднее, железные стены и пол отдавали этот холод нам. Осталось только запеть: «Плачуть, тужать сини України»... На шестой день «Ульянова» причалила в Дудинке, и нас погнали на пересылку. Был погожий день, а может, ночь, и куда ни глянь – снег и лед. Ледяные горы достигали нескольких метров в высоту. Гнали нас через городок-поселок. Люди, преимущественно женщины, выходили из своих домов посмотреть на первый в том году этап заключенных, плакали и говорили:
– Миленькие, вы все здесь погибнете! Вас на смерть сюда привезли…
Так приветствовало нас Заполярье почти на 70-м градусе северной широты. Дудинка – портовый городок, ворота в Норильск и Ледовитый океан, но прежде всего – пересылочный лагерь Норильлага. Сюда целое лето свозили заключенных по Енисею и через северный морской путь – из Архангельска и Мурманска. Из Дудинки развозили рабов по лагерям, но больше всего в Норильск – сто километров на восток. Нашу бригаду назначили на строительство железнодорожной станции «Дудинка сортировочная», которая находилась в четырех километрах от города, в тундре.
...Нас очень плохо кормили. Однажды наша бригада отказалась обедать и потребовала к себе начальство. Прибежали все. Это была наша первая попытка забастовки, но другие бригады нас не поддержали, хотя от голода страдали все. Люди вылавливали и ели котов, других зверей и птиц, которые оказывались в зоне или возле нее.
...Зимой 1947 года нас этапировали в Норильск по железной дороге в вагонах, где не было света, скамей и отопления. Вокруг царила полярная ночь, и стоял полярный мороз (– 40–50°С). В Норильске загнали нас в лагерь №4, более 4-х тысяч заключенных которого уже трудились на стройке Большой обогатительной фабрики (БОФ). Дали нам новые «личные номера», я получил номер «В-408». Через какое-то время меня нашли друзья из Яловичей – Николай Вальчук и Василий Мирчук. Они взяли меня из бригады плотников и устроили рабочим в геодезическую группу. Работа была нетяжелой, и я начал оживать... Впоследствии встретился Ткачук, член Украинской повстанческой армии (УПА) с Волыни. Так мы начали искать всех, кто из Украины: из Донбасса, Житомира, Одессы, Харькова...
Начальство лагеря и БОФ, пытаясь заинтересовать нас, чтобы мы лучше работали, начало организовывать в лагере «производственные совещания». На одно такое «совещание» пришел начальник фабрики инженер Вальц и заместитель начальника комбината по лагерям Воронин, который с циничной чекистской откровенностью сказал:
– Собственно говоря, какая разница между вами и вольнонаемными? Только та, что на них еще не заполнен формуляр.
Этим он выразил всю суть «самого гуманного правительства».
...Однажды в 1949 году группу заключенных, в которой и я оказался, забрали на этап и погнали к лагерю, обслуживавшему никелевый завод под кодовым названием «Завод №25», потому что тут все было засекречено под номерами, а не по профилю продукции. Теперь этот лагерь оборудовали как особорежимный в системе Горлага – лаготделение Горлаг-3. Уже на вахте встречали меня Данила Шумук, Василий Мирчук и другие друзья, которые попали сюда раньше. Здесь зарегистрировали нас под новыми «личными номерами», я стал «Щ-903». Номера должны были быть написаны на всей одежде – впереди на штанах и шапке и на плечах. Кроме особого режима, в лагере действовала двойная оперативная служба – МВД и МГБ (так назывался тогда КГБ). Первая занималась поддержанием порядка, вторая проводила следствия, организовывала провокации. Эмгэбисты называли первых «тряпичниками»... Каждый из нас был под тайным следствием. Нас гнали на возведение заводов строительных материалов и на упомянутый «№25». Но каторжане были изолированными, нас предполагали в конце концов ликвидировать, поэтому многие уже разуверились, другие просто привыкли к каторге. Абсолютное большинство были украинцы, а среди них члены ОУН и УПА, которые считали себя действующими воинами Украины. Это дало возможность создать организационную силу, способную победить разочарование. За три года была создана достаточно действенная организация самозащиты, которую чекистам не удалось раскрыть.
Положение в лагерях становилось напряженным, в мире продолжалась «холодная война», и это отражалось на действиях власти... Однажды к нам пришел вольнонаемный М. Путько – бывший член Сельраба и КПЗУ (Коммунистическая партия Западной Украины), посол в Польской республике; был арестован при переходе границы СССР, осужден на 10 лет за национализм; отсидел все. Он был встревожен тем, что получил официальный приказ уволиться с предприятия и явиться в органы МГБ. Такой же приказ получили многие заключенные, которые работали на ответственных должностях. Их всех забрали и «куда-то дели». До сих пор неизвестно, что с ними сделали. Зашел В. Мирчук с нерадостной вестью: «Черный Иван (Иван Гуменюк. – прим. ред.) похвастался, что вызвал его майор МГБ из Красноярска и сказал, что после того, как расправятся с троцкистами (так называли всех осужденных до 1939 года. – прим. ред.), то возьмутся за бандеровцев (так называли всех политзаключенных после 1939 года, независимо от политической ориентации, и даже национальности. – прим. ред.)». Было ли это провокационное предупреждение? За троцкистов уже взялись, что нас ждет, и что нам делать? Долго ждать не пришлось. Как-то ночью арестовали всех известных активистов-украинцев. Почему? От следователей мы узнали, что якобы они готовили погром на русских, доказательством чего должно было стать «наше холодное оружие», которое чекисты нашли в снегу возле бараков, где жили русские. Ребята держались достойно, и через месяц всех выпустили. Провокация не удалась.
...Ситуация в Горлаге Норильска, где в большинстве находились украинцы и прибалты, а также представители других порабощенных Россией народов, становилась взрывоопасной. Власть явно готовилась к ликвидации «врагов народа» – бандеровцев. Было это следствием положения в мире, в частности в Восточной Европе и в самом СССР (назревала новая мировая война). Конвойные войска ужесточили режим, день и ночь проводя тренировки по штурму зоны с участием собаководов. К гарнизонам ВВ (Внутренние Войска НКВД) прибывали новые подразделения. Но и мы уже не были такими, как два-три года назад. В 4-й и 5-й зоне чекисты застрелили нескольких заключенных. Началась забастовка, пассивное сопротивление власти, которое возглавил Евгений Грицак. Прошла неделя, я встретился с Д. Шумуком, он настаивал на том, что надо немедленно начать забастовку: «Нас от присяги (в УПА. – прим. ред.) никто не освобождал, и когда-то нас спросят, почему мы этого не сделали». Это была правда, но, чтобы начать сопротивление, нужно быть уверенным, что нас поддержит большинство в лагере, и нужно взять на себя ответственность за судьбу восставших людей.
При обсуждении организационного положения выяснилось, что сетью Самообороны охвачены 180 лиц и втрое больше верных сторонников. Решили, что в ближайшее воскресенье люди в бараках не явятся на проверку. Это должно стать своего рода показателем нашей готовности. Но, как бывает в жизни, неожиданная провокация МГБ опередила нас. 2-го июня эмгэбисты спровоцировали в бараке усиленного режима (БУР) драку между политическими и уголовниками. Солдаты затянули в запретную зону одного лагерника с намерением застрелить за «попытку к бегству». Другие каторжане ринулись на помощь товарищам в БУРе, а солдаты открыли огонь и застрелили 6 человек. Эта провокация ускорила ход событий в Горлаге-3, а именно начало восстания, которое длилось два месяца. Администрация лагеря покинула зону, мы установили свое управление. Приезд начальника Горлага на переговоры ничего не изменил, его выгнали. Теперь нужно было самим утвердить в лагере безопасность и порядок, уход за больными и ранеными. И с этим наши люди справились. Каторжане единодушно поднялись на борьбу и рвали самые тяжелые кандалы – кандалы привычки к каторге! Наша настойчивая обработка в течение нескольких лет оправдала себя. Мы снова были в бою за свободу! Не будем забывать, что именно члены ОУН и УПА и прибалты годами пилили те кандалы и первыми пошли под пули. Спустя несколько дней созвали совещание и выбрали новый забастовочный комитет во главе с Борисом Шамаевиным, обрусевшим татарином, который сказал о нас: «Это люди, которых мы недооценивали, они знают чего хотят и что надо делать. Склоним головы перед ними».
Наш подпольный штаб сопротивления располагался в комнате санитара Якова Сушкевича, члена ОУН с Киевщины, а руководителем был Д. Шумук. От нас в забастовочном комитете были, кроме других, Кость Король, Роман Загорулько, что давало нам возможность влиять на его работу.
…Жизнь в лагере нормализовалась. Организовалась культурная жизнь, каждая национальная группа образовала свой хор, и вместе давали концерты. Круглосуточно определенные люди были на страже на зоне, чтобы не допустить провокаций со стороны чекистов. Хоть я не был членом забастовочного комитета, ни разу публично не выступал, все равно моя фамилия нашлась в «секретном списке активных организаторов мятежа». Связью с другими лагерями занимался Василий Мирчук. Люди в поездах, проезжавших мимо зоны, приветствовали нас поднятыми руками, что придавало нам сил. На радиоузле также был наш человек. Официальную прессу нам доставляла маленькая девочка Аня. Ее мать или отец засовывали газеты Ане под платьице, а наши звали девочку к себе и забирали их. Охранники тогда еще не стреляли по детям. Прошло только три месяца после смерти Сталина, и у органов была неопределенность: а вдруг новая власть будет наказывать за расстрелы? Убитых в первый день друзей похоронили в зоне по религиозному обряду, панихиду отслужил православный отец Тихон Бабий – священник с Киевщины, который отказывался работать в церковные праздники. Места от пуль чекистов на стенах бараков сфотографировали и пометили краской. А чекисты и лагерная администрация все фотографировали с вышек, где стояли охранники.
...И тут неожиданно в наш лагерь приехал вице-прокурор СССР Вавилов, прямо с аэродрома, как заявил членам комиссии на вахте, один, только со своим секретарем. Проверив документы, его впустили в зону. Б. Шамаев с членами комитета провели его всюду, где он хотел. Выйдя из барака инвалидов, он задержался, опустил голову и будто сам себе, но так, чтобы все услышали, произнес: «Ужас! Такого еще не видел». Не одно человеческое несчастье прошло перед его глазами, а здесь ему открылось такое, чего еще «не видел». Это было своеобразное мерило условий, в которых мы находились. Везде ходил, внимательно слушал, смотрел. Комитет объявил сбор всех каторжан во дворе зоны, чтобы прокурор мог пообщаться и ответить на вопросы. Обещал обо всем доложить в Москве и призывал прервать забастовку и выйти на работу, пообещал, что власть разберется. Старая песня, сопротивление мы не прекратили. Другие лагеря уже поддались. А мы держались нерушимо и становились сильнее. А тут – арест Берии, что дало нам новые силы и надежды. ...Среди прочих стоит вспомнить Петра Миколайчука. Когда-то он годами скитался с фальшивыми документами по всему Союзу. Теперь буквально из ничего изготавливал матрицы для печатания листовок. Мы пересылали их за зону своей «авиацией» – воздушными змеями...
Два месяца нашей «республики» в Горлаге-3 не только вернули нам утраченные на каторге силы, но также показали нашу политическую и моральную силу другим, и власти в том числе. Им не удалось провести успешно ни одной провокации.
...Вокруг лагеря власть установила громкоговорители, через которые день и ночь нас призывали «прекратить мятеж», выйти из зоны, пугали наказаниями. Большого успеха эта акция не имела. В течение двух месяцев и в ночь перед штурмом лагеря из зоны вышли от силы тридцать человек. А в лагере было нас около четырех тысяч. Выходили по разным причинам: одни боялись мести товарищей, другие от страха перед наказанием, кто-то просто не выдержал психически. Нужно понимать: мы жили два месяца в закрытой зоне лагеря без всякой связи с внешним миром, словно островок в бескрайнем океане тундры; под постоянной угрозой штурма войсками НКВД и постоянной угрозой наказания, которая звучала из громкоговорителей, – не каждый мог выстоять. Выдержали морально и политически закаленные, а их было большинство. Выстояли и победили.
...4 августа 1953 года в 2 часа ночи начальник гарнизона майор Полостяной обратился к нам через громкоговорители приблизительно так:
– Заключенные каторжане! Приказываю выйти из лагеря в течение тридцати минут. По истечении этого времени, на основании Приказа министра Внутренних Дел СССР, в лагерь войдут войска. При сопротивлении будет применено оружие.
Повторил это раза три. Вышли несколько человек. Спустя полчаса автомашины с вооруженными солдатами (автоматы были привязаны к их рукам!) через все ворота въехали на зону, стреляя по безоружным людям. Мы ведь никакого оружия не имели, нашим оружием была правда и решительность отстаивать ее ценой своей жизни. За машинами шли пехотинцы и выгоняли людей из бараков штыками и прикладами в тундру, где потом приказали лежать ничком. Люди в отчаянии бросались на озверевших солдат с камнями, с голыми руками, и погибали. Всего погибло во время штурма, по официальным данным, 56 каторжан. А на самом деле? В тундре всех активистов пытали, кто только хотел, да еще и ограбили. Разделили нас: одних отправили обратно в лагерь, других сразу в тюрьму «Яма», а остальных – в изолятор, в специально отгороженный барак. К этим заходил старшина спецвойск, которые сюда специально прислали с материка, и когда был выпивши, рассказывал о своем участии в «усмирении» бунтов и забастовок в разных городах России – в лагерях и на заводах. У него была такая «трудовая книжка», в которой он отмечал все те акции.
...Из зоны передали, что наших застреленных друзей власть похоронила в гробах, на похоронах должен был присутствовать начальник лагеря капитан Тархов, который, когда спускали гробы в могилу, снял шапку и заплакал. Может, проявилась у него исламская скорбь? Он был татарином.
...Еще когда держалось сопротивление, одному каторжанину пришло время освобождения, приехала его жена. Начальство вызвало его и сообщило, что он свободен. Но он отказался выйти из лагеря, остался с нами до конца. И ночью 4 августа 1953 года, во время штурма лагеря, солдаты застрелили его.
Забрали и тех, из изолятора, в «Яму». Начальник учетной части (УЧ) капитан МГБ крикнул мне: «Господин Семенюк, прошу, экипаж подан!», показывая на «воронок».
Тюрьма не зря называлась «Ямой», но никто не сломался, у всех было воодушевление, что свершилось то, чего никогда никому до сих пор в истории России не удалось. ...Потом боялись нас – когда выводили на прогулку, то заковывали руки в кандалы спереди или сзади. И было смешно, когда кто-то хотел по малой нужде, а надзиратель должен был его обслужить.
Согнав сюда всех мятежников из всех «горлагов» Норильска, отправили нас на вокзал и на этап в Дудинку. Оставляли мы Норильск, оставляли Горлаг, годы каторги; оставляли в этой вечной мерзлоте тысячи замученных и казненных узников. Еще на вокзале, когда мы уже были в маленьких вагончиках, капитан Никифоров бегал под вагонами и в ярости кричал: «Кому пулю в затылок?». Но люди над ним смеялись. Остался на перроне и начальник гарнизона ВВ майор Полостяной, который на второй день забастовки стоял за зоной и в своей бессильной ярости показывал нам из штанов конец своей нижней плоти.
…«Не прошел номер» с провокацией – запланированной сверху расправой с бандеровцами. Нам удалось избежать страшной трагедии – уничтожения всех после смерти Сталина, как это делали с заключенными в 1941-м, отступая из Львова, Тернополя, других городов. Хотя без жертв не удалось обойтись. Люди ежедневно гибли в лагерях от холода, голода, болезней и тяжелого труда, от несчастных случаев во время работы, обогащая своим каторжным трудом империю и ее режим, который угнетал всех здесь и в Украине.
...Опять нас погрузили на теплоход. На двенадцатый день он причалил к дикой пристани в Красноярске. ...Еще когда мы плыли по Енисею, в Игарке приблизился к судну молодой парень на лодке и крикнул: «Вас везут в Центральный политический изолятор во Владимир».
...Тюрьма в Красноярске старая, солидная, царская еще. На ней табличка: «ТЮРЬМА КГБ». Что-то новое. Мы еще не знали, какие уже произошли изменения в МВД. Нас троих посадили в камеру 5, специальную. Окна не было, в оконный проем была вмурована довольно толстая железная плита с дырками диаметром 4–5 сантиметров. Изнутри еще железная решетка, а снаружи жестяной козырек. ...А дальше – на этап, во Владимир...
После норильского мятежа многие лидеры и активисты заключённых прошли через мясорубку МГБ. Некоторые были расстреляны в тайге, остальных отвезли в тюрьму под печально известной горой имени Шмидта — «Шмитиху». Это название было синонимом смерти. Здесь, так же как в немецких концлагерях, умерших голыми закапывали в глубокие траншеи. Трупам пробивали головы железным прутом — на всякий случай. После войны, когда строился Норильский медеплавильный завод, заключённым пообещали, что те из них, кто будет хорошо работать, удостоятся чести быть похороненными в белье.
Массовой расправы в тюрьме «Шмитиха» не произошло — времена были уже не те. Зачинщиков восстания отправили во Владимирскую тюрьму, в 1956 году выпустили, а в начале 60-х опять посадили. Остальные получили новые сроки и были разосланы по разным лагерям. Через три года почти всех освободили в связи с так называемым «разоблачением культа личности» Сталина. Некоторые из ветеранов Норильского восстания до сих пор живы.
http://www.exp21.com.ua/rus/special/69-5.htm
ВОССТАНИЕ НОРИЛЬСКИХ ЗАКЛЮЧЕННЫХ 1953 ГОДА
Из тьмы встает свободная держава,
Огни Норильска не погаснут в ней!
Из «Гимна норильских заключенных».
ГУЛАГ — вечная тема и вечная боль нашей памяти, которую предстоит осмысливать еще не одному поколению. Впрочем, сейчас отношение общества к недавнему прошлому далеко не однозначно. Бывает, что со временем притупляется острота восприятия, огрубевает наша способность к сопереживанию человеческим страданиям и нивелируется чувство собственного достоинства, которое должно призывать нас становиться на сторону униженных и оскорбленных. В последнее время даже стало модным видеть в любом суждении об истории политическую подоплеку, лишенную элементарного гуманистического смысла и простого человеческого понимания. Реакция на то, что мы изобличаем преступления эпохи сталинизма или рассказываем об украинском освободительном движении ХХ века, бывает разная: от «Ну наконец-то!» до «Руки тебе не подам!». Страсти противоборствующих идеологий, да еще при нашей незрелой политической культуре, порой превращают общественную дискуссию в ристалище с гарцующими лошадьми. Но нас сложно обвинить в тенденциозности, потому что мы рассказываем о том времени беспристрастно, руководствуясь только документами и воспоминаниями очевидцев.
В послевоенное время репрессивная машина СССР заработала с новой мощностью. Начался новый этап истории ГУЛАГа. Еще в 1943 году был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР, предусматривавший особый вид наказания – каторжные работы для «фашистских убийц, предателей, пособников, оккупантов». Приговаривали к каторжным работам сроком на 10–20 лет военно-полевые суды, а после войны – особые совещания, решения которых никакому обжалованию не подлежали. И попасть в эти жернова могли не только настоящие прислужники оккупантов, но и…
К весне 1953 года в заполярном Норильске уже было 35 лаготделений и 14 лагпунктов исправительно-трудового лагеря (ИТЛ), 6 отделений (по 4–6 тысяч человек в каждом) Горного лагеря, причем количество заключенных в ИТЛ в 3,5 раза превышало их число в Горлаге, составлявшее 30–40 тысяч человек. За колючей проволокой оказалось немало солдат и офицеров – участников Великой Отечественной войны, партизан, узников фашистских концлагерей, а также принудительно вывезенных на работы в Германию. Было много жителей оккупированных немцами территорий, нередко арестованных «по подозрению» или «за намерение» и названных «изменниками Родины», «пособниками палачей». Смотревшие смерти в глаза, прошедшие через войну, перенесшие голод и множество тягот, они были совсем иным поколением, чем лагерники 30-х годов.
Возникла целая система лагерей со своими номерами и кодовыми названиями – «Леслаг», «Озерлаг», «Песчлаг» и другие. В Норильске был и Особлаг №2, он получил название «Горлаг», так как предназначался для обслуживания Горно-металлургического комбината, вернее, его строительства. В этом глухом заполярном крае в Горлаге содержались самые боевые политзэки: бандеровцы, литовские «зелёные братья», власовцы, советские офицеры и солдаты, попавшие туда по надуманным обвинениям, и множество других лиц, а также обычные уголовники, которые, как и во всей системе ГУЛАГа, поддерживались администрацией. Эти зеки должны были держать в страхе остальных.
После смерти Сталина 5 марта 1953 года в лагерях с нетерпением ждали ослабления режима, пересмотра дел невинно осужденных. Но амнистию в конце марта дали только уголовникам и заключенным с малыми сроками лишения свободы (а таких в Горлаге было немного). Ожидания политических заключенных оказались обманутыми, что вызвало у них разочарование, обиду, гнев и подтолкнуло к началу восстания. Одним из таких заключенных был Степан Семенюк, очевидец и участник самого крупного восстания в Норильске, о котором его рассказ.
Степан Семенюк родился 19 января 1920 года на Волыни (тогда - окуппированная Польшей территория). Начальную школу окончил в своем селе, учился в Луцке, затем в Катовицах и Варшаве. Работал учителем, преподавал историю в старших классах. В октябре 1938 года вступил в «Организацию украинских националистов» (ОУН). В августе 1940-го, через год после ввода советских войск в Западную Украину, перешел на нелегальное положение. В подполье стал руководителем Острожецкого района Ровенской области, псевдоним – Федькo. С февраля 1942 года руководил ОУН Луцкого района, а с мая 1943-го был референтом по общественно-политическим вопросам областного управления ОУН, псевдоним – Матвей. В августе 1944 года, после перехода через линию фронта на советскую территорию, был назначен ответственным за издательский сектор ОУН. В том же году, 9 сентября, был арестован и приговорен военным трибуналом НКВД Ровенской области к смертной казни. После того как три месяца отсидел в камере смертников, смертную казнь ему заменили на 20 лет каторжных работ. В июне 1946 года был этапирован в Норильлаг, где находился в лагерном поселении Дудинка, с 1949 года – в Горлаге-3. Принял участие в Норильском восстании в июне – июле 1953 года. В июле 1955-го был передан польским властям, а вскоре реабилитирован. Сегодня Степан Семенюк живет в Польше в городе Зелена Гура.
…6 июня 1945 года из Красноярской пересылки забрали нас на этап, привезли на дикий причал над Енисеем. Было известно, что повезут нас куда-то на север, но куда? Ведь государство в государстве – Норильлаг занимает территорию от Ледовитого океана до Тувы... Подплыл теплоход «Мария Ульянова», названный в честь матери В. Ленина. Было это старое судно, еще с боковыми колесами вместо винтового привода. Погрузили нас в трюм, где были сумерки, печаль и холод. Вместе с нами везли группу японских военных, в их униформе, но без знаков отличий. Конвой относился к ним довольно снисходительно. С каждым днем становилось все холоднее, железные стены и пол отдавали этот холод нам. Осталось только запеть: «Плачуть, тужать сини України»... На шестой день «Ульянова» причалила в Дудинке, и нас погнали на пересылку. Был погожий день, а может, ночь, и куда ни глянь – снег и лед. Ледяные горы достигали нескольких метров в высоту. Гнали нас через городок-поселок. Люди, преимущественно женщины, выходили из своих домов посмотреть на первый в том году этап заключенных, плакали и говорили:
– Миленькие, вы все здесь погибнете! Вас на смерть сюда привезли…
Так приветствовало нас Заполярье почти на 70-м градусе северной широты. Дудинка – портовый городок, ворота в Норильск и Ледовитый океан, но прежде всего – пересылочный лагерь Норильлага. Сюда целое лето свозили заключенных по Енисею и через северный морской путь – из Архангельска и Мурманска. Из Дудинки развозили рабов по лагерям, но больше всего в Норильск – сто километров на восток. Нашу бригаду назначили на строительство железнодорожной станции «Дудинка сортировочная», которая находилась в четырех километрах от города, в тундре.
...Нас очень плохо кормили. Однажды наша бригада отказалась обедать и потребовала к себе начальство. Прибежали все. Это была наша первая попытка забастовки, но другие бригады нас не поддержали, хотя от голода страдали все. Люди вылавливали и ели котов, других зверей и птиц, которые оказывались в зоне или возле нее.
...Зимой 1947 года нас этапировали в Норильск по железной дороге в вагонах, где не было света, скамей и отопления. Вокруг царила полярная ночь, и стоял полярный мороз (– 40–50°С). В Норильске загнали нас в лагерь №4, более 4-х тысяч заключенных которого уже трудились на стройке Большой обогатительной фабрики (БОФ). Дали нам новые «личные номера», я получил номер «В-408». Через какое-то время меня нашли друзья из Яловичей – Николай Вальчук и Василий Мирчук. Они взяли меня из бригады плотников и устроили рабочим в геодезическую группу. Работа была нетяжелой, и я начал оживать... Впоследствии встретился Ткачук, член Украинской повстанческой армии (УПА) с Волыни. Так мы начали искать всех, кто из Украины: из Донбасса, Житомира, Одессы, Харькова...
Начальство лагеря и БОФ, пытаясь заинтересовать нас, чтобы мы лучше работали, начало организовывать в лагере «производственные совещания». На одно такое «совещание» пришел начальник фабрики инженер Вальц и заместитель начальника комбината по лагерям Воронин, который с циничной чекистской откровенностью сказал:
– Собственно говоря, какая разница между вами и вольнонаемными? Только та, что на них еще не заполнен формуляр.
Этим он выразил всю суть «самого гуманного правительства».
...Однажды в 1949 году группу заключенных, в которой и я оказался, забрали на этап и погнали к лагерю, обслуживавшему никелевый завод под кодовым названием «Завод №25», потому что тут все было засекречено под номерами, а не по профилю продукции. Теперь этот лагерь оборудовали как особорежимный в системе Горлага – лаготделение Горлаг-3. Уже на вахте встречали меня Данила Шумук, Василий Мирчук и другие друзья, которые попали сюда раньше. Здесь зарегистрировали нас под новыми «личными номерами», я стал «Щ-903». Номера должны были быть написаны на всей одежде – впереди на штанах и шапке и на плечах. Кроме особого режима, в лагере действовала двойная оперативная служба – МВД и МГБ (так назывался тогда КГБ). Первая занималась поддержанием порядка, вторая проводила следствия, организовывала провокации. Эмгэбисты называли первых «тряпичниками»... Каждый из нас был под тайным следствием. Нас гнали на возведение заводов строительных материалов и на упомянутый «№25». Но каторжане были изолированными, нас предполагали в конце концов ликвидировать, поэтому многие уже разуверились, другие просто привыкли к каторге. Абсолютное большинство были украинцы, а среди них члены ОУН и УПА, которые считали себя действующими воинами Украины. Это дало возможность создать организационную силу, способную победить разочарование. За три года была создана достаточно действенная организация самозащиты, которую чекистам не удалось раскрыть.
Положение в лагерях становилось напряженным, в мире продолжалась «холодная война», и это отражалось на действиях власти... Однажды к нам пришел вольнонаемный М. Путько – бывший член Сельраба и КПЗУ (Коммунистическая партия Западной Украины), посол в Польской республике; был арестован при переходе границы СССР, осужден на 10 лет за национализм; отсидел все. Он был встревожен тем, что получил официальный приказ уволиться с предприятия и явиться в органы МГБ. Такой же приказ получили многие заключенные, которые работали на ответственных должностях. Их всех забрали и «куда-то дели». До сих пор неизвестно, что с ними сделали. Зашел В. Мирчук с нерадостной вестью: «Черный Иван (Иван Гуменюк. – прим. ред.) похвастался, что вызвал его майор МГБ из Красноярска и сказал, что после того, как расправятся с троцкистами (так называли всех осужденных до 1939 года. – прим. ред.), то возьмутся за бандеровцев (так называли всех политзаключенных после 1939 года, независимо от политической ориентации, и даже национальности. – прим. ред.)». Было ли это провокационное предупреждение? За троцкистов уже взялись, что нас ждет, и что нам делать? Долго ждать не пришлось. Как-то ночью арестовали всех известных активистов-украинцев. Почему? От следователей мы узнали, что якобы они готовили погром на русских, доказательством чего должно было стать «наше холодное оружие», которое чекисты нашли в снегу возле бараков, где жили русские. Ребята держались достойно, и через месяц всех выпустили. Провокация не удалась.
...Ситуация в Горлаге Норильска, где в большинстве находились украинцы и прибалты, а также представители других порабощенных Россией народов, становилась взрывоопасной. Власть явно готовилась к ликвидации «врагов народа» – бандеровцев. Было это следствием положения в мире, в частности в Восточной Европе и в самом СССР (назревала новая мировая война). Конвойные войска ужесточили режим, день и ночь проводя тренировки по штурму зоны с участием собаководов. К гарнизонам ВВ (Внутренние Войска НКВД) прибывали новые подразделения. Но и мы уже не были такими, как два-три года назад. В 4-й и 5-й зоне чекисты застрелили нескольких заключенных. Началась забастовка, пассивное сопротивление власти, которое возглавил Евгений Грицак. Прошла неделя, я встретился с Д. Шумуком, он настаивал на том, что надо немедленно начать забастовку: «Нас от присяги (в УПА. – прим. ред.) никто не освобождал, и когда-то нас спросят, почему мы этого не сделали». Это была правда, но, чтобы начать сопротивление, нужно быть уверенным, что нас поддержит большинство в лагере, и нужно взять на себя ответственность за судьбу восставших людей.
При обсуждении организационного положения выяснилось, что сетью Самообороны охвачены 180 лиц и втрое больше верных сторонников. Решили, что в ближайшее воскресенье люди в бараках не явятся на проверку. Это должно стать своего рода показателем нашей готовности. Но, как бывает в жизни, неожиданная провокация МГБ опередила нас. 2-го июня эмгэбисты спровоцировали в бараке усиленного режима (БУР) драку между политическими и уголовниками. Солдаты затянули в запретную зону одного лагерника с намерением застрелить за «попытку к бегству». Другие каторжане ринулись на помощь товарищам в БУРе, а солдаты открыли огонь и застрелили 6 человек. Эта провокация ускорила ход событий в Горлаге-3, а именно начало восстания, которое длилось два месяца. Администрация лагеря покинула зону, мы установили свое управление. Приезд начальника Горлага на переговоры ничего не изменил, его выгнали. Теперь нужно было самим утвердить в лагере безопасность и порядок, уход за больными и ранеными. И с этим наши люди справились. Каторжане единодушно поднялись на борьбу и рвали самые тяжелые кандалы – кандалы привычки к каторге! Наша настойчивая обработка в течение нескольких лет оправдала себя. Мы снова были в бою за свободу! Не будем забывать, что именно члены ОУН и УПА и прибалты годами пилили те кандалы и первыми пошли под пули. Спустя несколько дней созвали совещание и выбрали новый забастовочный комитет во главе с Борисом Шамаевиным, обрусевшим татарином, который сказал о нас: «Это люди, которых мы недооценивали, они знают чего хотят и что надо делать. Склоним головы перед ними».
Наш подпольный штаб сопротивления располагался в комнате санитара Якова Сушкевича, члена ОУН с Киевщины, а руководителем был Д. Шумук. От нас в забастовочном комитете были, кроме других, Кость Король, Роман Загорулько, что давало нам возможность влиять на его работу.
…Жизнь в лагере нормализовалась. Организовалась культурная жизнь, каждая национальная группа образовала свой хор, и вместе давали концерты. Круглосуточно определенные люди были на страже на зоне, чтобы не допустить провокаций со стороны чекистов. Хоть я не был членом забастовочного комитета, ни разу публично не выступал, все равно моя фамилия нашлась в «секретном списке активных организаторов мятежа». Связью с другими лагерями занимался Василий Мирчук. Люди в поездах, проезжавших мимо зоны, приветствовали нас поднятыми руками, что придавало нам сил. На радиоузле также был наш человек. Официальную прессу нам доставляла маленькая девочка Аня. Ее мать или отец засовывали газеты Ане под платьице, а наши звали девочку к себе и забирали их. Охранники тогда еще не стреляли по детям. Прошло только три месяца после смерти Сталина, и у органов была неопределенность: а вдруг новая власть будет наказывать за расстрелы? Убитых в первый день друзей похоронили в зоне по религиозному обряду, панихиду отслужил православный отец Тихон Бабий – священник с Киевщины, который отказывался работать в церковные праздники. Места от пуль чекистов на стенах бараков сфотографировали и пометили краской. А чекисты и лагерная администрация все фотографировали с вышек, где стояли охранники.
...И тут неожиданно в наш лагерь приехал вице-прокурор СССР Вавилов, прямо с аэродрома, как заявил членам комиссии на вахте, один, только со своим секретарем. Проверив документы, его впустили в зону. Б. Шамаев с членами комитета провели его всюду, где он хотел. Выйдя из барака инвалидов, он задержался, опустил голову и будто сам себе, но так, чтобы все услышали, произнес: «Ужас! Такого еще не видел». Не одно человеческое несчастье прошло перед его глазами, а здесь ему открылось такое, чего еще «не видел». Это было своеобразное мерило условий, в которых мы находились. Везде ходил, внимательно слушал, смотрел. Комитет объявил сбор всех каторжан во дворе зоны, чтобы прокурор мог пообщаться и ответить на вопросы. Обещал обо всем доложить в Москве и призывал прервать забастовку и выйти на работу, пообещал, что власть разберется. Старая песня, сопротивление мы не прекратили. Другие лагеря уже поддались. А мы держались нерушимо и становились сильнее. А тут – арест Берии, что дало нам новые силы и надежды. ...Среди прочих стоит вспомнить Петра Миколайчука. Когда-то он годами скитался с фальшивыми документами по всему Союзу. Теперь буквально из ничего изготавливал матрицы для печатания листовок. Мы пересылали их за зону своей «авиацией» – воздушными змеями...
Два месяца нашей «республики» в Горлаге-3 не только вернули нам утраченные на каторге силы, но также показали нашу политическую и моральную силу другим, и власти в том числе. Им не удалось провести успешно ни одной провокации.
...Вокруг лагеря власть установила громкоговорители, через которые день и ночь нас призывали «прекратить мятеж», выйти из зоны, пугали наказаниями. Большого успеха эта акция не имела. В течение двух месяцев и в ночь перед штурмом лагеря из зоны вышли от силы тридцать человек. А в лагере было нас около четырех тысяч. Выходили по разным причинам: одни боялись мести товарищей, другие от страха перед наказанием, кто-то просто не выдержал психически. Нужно понимать: мы жили два месяца в закрытой зоне лагеря без всякой связи с внешним миром, словно островок в бескрайнем океане тундры; под постоянной угрозой штурма войсками НКВД и постоянной угрозой наказания, которая звучала из громкоговорителей, – не каждый мог выстоять. Выдержали морально и политически закаленные, а их было большинство. Выстояли и победили.
...4 августа 1953 года в 2 часа ночи начальник гарнизона майор Полостяной обратился к нам через громкоговорители приблизительно так:
– Заключенные каторжане! Приказываю выйти из лагеря в течение тридцати минут. По истечении этого времени, на основании Приказа министра Внутренних Дел СССР, в лагерь войдут войска. При сопротивлении будет применено оружие.
Повторил это раза три. Вышли несколько человек. Спустя полчаса автомашины с вооруженными солдатами (автоматы были привязаны к их рукам!) через все ворота въехали на зону, стреляя по безоружным людям. Мы ведь никакого оружия не имели, нашим оружием была правда и решительность отстаивать ее ценой своей жизни. За машинами шли пехотинцы и выгоняли людей из бараков штыками и прикладами в тундру, где потом приказали лежать ничком. Люди в отчаянии бросались на озверевших солдат с камнями, с голыми руками, и погибали. Всего погибло во время штурма, по официальным данным, 56 каторжан. А на самом деле? В тундре всех активистов пытали, кто только хотел, да еще и ограбили. Разделили нас: одних отправили обратно в лагерь, других сразу в тюрьму «Яма», а остальных – в изолятор, в специально отгороженный барак. К этим заходил старшина спецвойск, которые сюда специально прислали с материка, и когда был выпивши, рассказывал о своем участии в «усмирении» бунтов и забастовок в разных городах России – в лагерях и на заводах. У него была такая «трудовая книжка», в которой он отмечал все те акции.
...Из зоны передали, что наших застреленных друзей власть похоронила в гробах, на похоронах должен был присутствовать начальник лагеря капитан Тархов, который, когда спускали гробы в могилу, снял шапку и заплакал. Может, проявилась у него исламская скорбь? Он был татарином.
...Еще когда держалось сопротивление, одному каторжанину пришло время освобождения, приехала его жена. Начальство вызвало его и сообщило, что он свободен. Но он отказался выйти из лагеря, остался с нами до конца. И ночью 4 августа 1953 года, во время штурма лагеря, солдаты застрелили его.
Забрали и тех, из изолятора, в «Яму». Начальник учетной части (УЧ) капитан МГБ крикнул мне: «Господин Семенюк, прошу, экипаж подан!», показывая на «воронок».
Тюрьма не зря называлась «Ямой», но никто не сломался, у всех было воодушевление, что свершилось то, чего никогда никому до сих пор в истории России не удалось. ...Потом боялись нас – когда выводили на прогулку, то заковывали руки в кандалы спереди или сзади. И было смешно, когда кто-то хотел по малой нужде, а надзиратель должен был его обслужить.
Согнав сюда всех мятежников из всех «горлагов» Норильска, отправили нас на вокзал и на этап в Дудинку. Оставляли мы Норильск, оставляли Горлаг, годы каторги; оставляли в этой вечной мерзлоте тысячи замученных и казненных узников. Еще на вокзале, когда мы уже были в маленьких вагончиках, капитан Никифоров бегал под вагонами и в ярости кричал: «Кому пулю в затылок?». Но люди над ним смеялись. Остался на перроне и начальник гарнизона ВВ майор Полостяной, который на второй день забастовки стоял за зоной и в своей бессильной ярости показывал нам из штанов конец своей нижней плоти.
…«Не прошел номер» с провокацией – запланированной сверху расправой с бандеровцами. Нам удалось избежать страшной трагедии – уничтожения всех после смерти Сталина, как это делали с заключенными в 1941-м, отступая из Львова, Тернополя, других городов. Хотя без жертв не удалось обойтись. Люди ежедневно гибли в лагерях от холода, голода, болезней и тяжелого труда, от несчастных случаев во время работы, обогащая своим каторжным трудом империю и ее режим, который угнетал всех здесь и в Украине.
...Опять нас погрузили на теплоход. На двенадцатый день он причалил к дикой пристани в Красноярске. ...Еще когда мы плыли по Енисею, в Игарке приблизился к судну молодой парень на лодке и крикнул: «Вас везут в Центральный политический изолятор во Владимир».
...Тюрьма в Красноярске старая, солидная, царская еще. На ней табличка: «ТЮРЬМА КГБ». Что-то новое. Мы еще не знали, какие уже произошли изменения в МВД. Нас троих посадили в камеру 5, специальную. Окна не было, в оконный проем была вмурована довольно толстая железная плита с дырками диаметром 4–5 сантиметров. Изнутри еще железная решетка, а снаружи жестяной козырек. ...А дальше – на этап, во Владимир...
После норильского мятежа многие лидеры и активисты заключённых прошли через мясорубку МГБ. Некоторые были расстреляны в тайге, остальных отвезли в тюрьму под печально известной горой имени Шмидта — «Шмитиху». Это название было синонимом смерти. Здесь, так же как в немецких концлагерях, умерших голыми закапывали в глубокие траншеи. Трупам пробивали головы железным прутом — на всякий случай. После войны, когда строился Норильский медеплавильный завод, заключённым пообещали, что те из них, кто будет хорошо работать, удостоятся чести быть похороненными в белье.
Массовой расправы в тюрьме «Шмитиха» не произошло — времена были уже не те. Зачинщиков восстания отправили во Владимирскую тюрьму, в 1956 году выпустили, а в начале 60-х опять посадили. Остальные получили новые сроки и были разосланы по разным лагерям. Через три года почти всех освободили в связи с так называемым «разоблачением культа личности» Сталина. Некоторые из ветеранов Норильского восстания до сих пор живы.
Нашел в Интернете сообщение ( http://gulagmuseum.org/museums/museum_02/spravka.htm ) об музее истории освоения и развития НПР, но все даты, которые приводятся в сообщении, как мне помнится, еще 20-го века. Кто нибудь знает, как состоят дела сейчас с этим музеем?
Музей истории освоения и развития НПР Основан как геологический музей приказом начальника Норильского комбината А.П.Завенягина от 08.06.1939; будучи музеем промышленного комплекса при Гулаге, с самого начала был, в определенном смысле «музеем Норильлага». Заметная роль в его создании принадлежала заключенным, в том числе геологам Ю.И.Шейнманну, Н.Н.Урванцеву и другим. «Музей Норильского комбината МВД СССР» был полностью закрытым учреждением; в 1948 году по приказу руководства комбината открыта постоянная «Выставка Комбината для всеобщего обозрения». В 1965 году музей ликвидирован. Воссоздан в 1971 году под названием «Историко-производственный музей Норильского комбината», с 1985 года имеет современное название. В 1989 году перешел из ведомственного в государственное подчинение, в 2000 году переехал в другое здание.
Тема Гулага появилась в экспозициях музея с 1987 года, с 1989 года она представлена тематическими выставками: «Восстанавливая истину» (1989; вошла в постоянную экспозицию), «Документы рассказывают», «История без ретуши», «О чем молчит Нордвик» (1992; вошла в постоянную экспозицию), «Притча о Норильске» (1993), «Великий постриг Евфросинии», «Репрессированные геологи», «Пока свеча не погасла:», «Репрессированное искусство», «Не растеряйте эти слезы», «Лев Гумилев и его Голгофы». Выставка «Дорога открытий» (1993), посвященная Н.Н.Урванцеву, экспонируется в филиале музея «Первый дом Норильска». Передвижная выставка «Норильское восстание» (2004). В настоящее время основное здание музея находится на реконструкции, тема Гулага будет представлена в контексте истории города и комбината: «История Норильского лагеря, поселка Норильск с 1939 по 1956 год». Открытие экспозиции планируется в 2007 году.
Музейный фонд письменных источников по истории Норильлага насчитывает более 1500 ед. хр.; сверх того, в него входят две картотеки, созданные в ходе исследовательской работы сотрудников музея в архивах УВД Красноярского края (отдел спецфондов ИЦ УВД) и Государственном архиве РФ: картотека заключенных и фактографическая картотека Норильлага. При музее создан также «Народный архив писем и воспоминаний норильлаговцев». В вещевом фонде - около 200 предметов.
В 1988 году по инициативе музея и при его участии создан «Комитет по увековечению памяти жертв сталинских репрессий 30-50 годов», а в 1989 - Норильская городская организация общества «Мемориал». Музей участвует в программах создания в Норильском регионе мемориальных комплексов, посвященных жертвам политических репрессий, установке памятных знаков, в педагогической, просветительской и публикаторской работе по данной тематике, в проведении ежегодных Недель памяти, посвященных Дню политзаключенных, в проведении тематических встреч и вечеров, в консультационной и поисковой работе, необходимой для реабилитации бывших узников Норильлага.
.svg){kind=link}