Случайны выбор дневника Раскрыть/свернуть полный список возможностей


Найдено 17412 сообщений
Cообщения с меткой

репортаж - Самое интересное в блогах

Следующие 30  »
Lida_shaliminova

Самара космическая.

Пятница, 03 Декабря 2021 г. 18:19 (ссылка)

Это цитата сообщения Vlad53 Оригинальное сообщение

Самара космическая.




Самара считается космической столицей России, ведь именно здесь в 1957 году под руководством конструктора Дмитрия Козлова создали первую в мире двухступенчатую межконтинентальную баллистическую ракету Р-7. На её базе потом изобрели целое семейство ракет-носителей среднего класса, внёсших большой вклад в освоение космоса. Первая и вторая ступени «Гагаринской» ракеты были изготовлены на Куйбышевском заводе «Прогресс», а с 1961 года по настоящее время все запуски отечественных пилотируемых кораблей осуществляются ракета-носителями Самарского производства. Кстати, после приземления Юрий Гагарин лично встретился с прогрессовцами. А факт, что после полёта первый в мире космонавт несколько дней отдыхал в Куйбышеве, долгое время держался в секрете. Поэтому и неудивительно, что в городе появился музей, который так и называется — «Самара Космическая».



00



Фотографии и текст zavodfoto.livejournal.com



Памятник великому конструктору Козлову Дмитрию Ильичу, который внес огромный вклад в создание ракет-носителей «Восток», «Молния», «Союз» и «Звезда»:



01



Фасад здания музея украшает подлинная ракета «Союз» (семейства Р-7 11A511), единственная в Европе вертикально-установленная ракета-носитель в собранном виде. Комплекс монумента и музейного здания представляет собой единое архитектурное решение (проект архитекторов В.Н. Чичерина, А.Ф. Темникова, В.И. Жукова). Высота ракеты вместе со зданием — 68 м, вес — 20 тонн. Удерживающая конструкция весит 53 тонны. Эта ракета была изготовлена на «Прогрессе» в 1984 году, стояла на космодроме Плесецк как тренировочный стенд, а в 2001 году вернулась на родину — памятником. Ракета была перекрашена в белый цвет, а часть обтекателя космического корабля — в оранжевый. Оригинальный цвет баков ракеты — серый («шаровый»), белой ракета при запуске выглядит от инея, покрывающего баки жидкого кислорода. Торжественное открытие монумента состоялось в 11 утра 1 октября 2001 года.



02



На территории выставочного центра есть даже инопланетяне и космонавты.



03



Читать далее...
Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
Vlad53

Самара космическая.

Четверг, 03 Декабря 2021 г. 02:10 (ссылка)


Самара считается космической столицей России, ведь именно здесь в 1957 году под руководством конструктора Дмитрия Козлова создали первую в мире двухступенчатую межконтинентальную баллистическую ракету Р-7. На её базе потом изобрели целое семейство ракет-носителей среднего класса, внёсших большой вклад в освоение космоса. Первая и вторая ступени «Гагаринской» ракеты были изготовлены на Куйбышевском заводе «Прогресс», а с 1961 года по настоящее время все запуски отечественных пилотируемых кораблей осуществляются ракета-носителями Самарского производства. Кстати, после приземления Юрий Гагарин лично встретился с прогрессовцами. А факт, что после полёта первый в мире космонавт несколько дней отдыхал в Куйбышеве, долгое время держался в секрете. Поэтому и неудивительно, что в городе появился музей, который так и называется — «Самара Космическая».



00



Фотографии и текст zavodfoto.livejournal.com



Памятник великому конструктору Козлову Дмитрию Ильичу, который внес огромный вклад в создание ракет-носителей «Восток», «Молния», «Союз» и «Звезда»:



01



Фасад здания музея украшает подлинная ракета «Союз» (семейства Р-7 11A511), единственная в Европе вертикально-установленная ракета-носитель в собранном виде. Комплекс монумента и музейного здания представляет собой единое архитектурное решение (проект архитекторов В.Н. Чичерина, А.Ф. Темникова, В.И. Жукова). Высота ракеты вместе со зданием — 68 м, вес — 20 тонн. Удерживающая конструкция весит 53 тонны. Эта ракета была изготовлена на «Прогрессе» в 1984 году, стояла на космодроме Плесецк как тренировочный стенд, а в 2001 году вернулась на родину — памятником. Ракета была перекрашена в белый цвет, а часть обтекателя космического корабля — в оранжевый. Оригинальный цвет баков ракеты — серый («шаровый»), белой ракета при запуске выглядит от инея, покрывающего баки жидкого кислорода. Торжественное открытие монумента состоялось в 11 утра 1 октября 2001 года.



02



На территории выставочного центра есть даже инопланетяне и космонавты.



03



Читать далее...
Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_ru_bykov

Masha Gessen // «The New Yorker», November 22, 2021

Пятница, 19 Ноября 2021 г. 19:24 (ссылка)

Letter from Moscow

Can Russia’s Press Ever Be Free?

The journalists of Novaya Gazeta report on dangerous conflicts—and endure threats of their own.


Around noon every workday, Dmitry Muratov, the editor-in-chief of Novaya Gazeta, sits down at the head of a long table in a large round room in the paper’s office, in Moscow, to chair a planyorka, or planning meeting. On October 11th, the Monday after the Friday when the Norwegian Nobel Committee announced that it was awarding this year’s Peace Prize to Muratov and the Filipina journalist Maria Ressa, ten people gathered at the table, joined by fifteen on Zoom, to discuss how to spend Muratov’s half of the $1.15 million in prize money. Muratov had told the media that he saw the Nobel as a prize for everyone at the paper, that he wouldn’t take a kopeck for himself, that the entire amount would go to charity, and that he wouldn’t choose the charities unilaterally. After some discussion, members of the editorial staff settled on several priorities, including helping children with spinal muscular atrophy (a condition that the paper had been covering for more than a year); launching a supportive-housing program for mentally disabled adults living in institutions (Novaya Gazeta published an exposé about such institutions last spring); donating to Moscow-area hospices; and aiding independent Russian media outlets that Vladimir Putin’s government had recently hobbled by branding them “foreign agents.”

After the meeting, Muratov and a longtime friend, the politician Grigory Yavlinsky, celebrated the Nobel with schnitzel, mashed potatoes, and vodka at the Novaya Gazeta cafeteria. The lunch squeezed our interview, which bumped into Muratov’s next appointment. Still in his office ten minutes past his scheduled departure time, jacket on and bag in hand, Muratov asked me, “Do you want some whiskey? People have been congratulating me and bringing a lot of alcohol. This looks like it would be good.” He poured us two snifters. He refilled them. As we drank, he issued instructions to his assistant, Olga: “Tell them I’m leaving”; “Let’s say I’m stuck in traffic.” After an hour, Olga announced that she would make no more excuses. Novaya Gazeta, a registered nonprofit, depends primarily on donations, and Muratov had a meeting with a donor. “I have to go, since I’ve already given away all the prize money,” he said.

According to the Nobel committee’s citation, Muratov and Ressa—the C.E.O. and co-founder of Rappler, a digital newspaper in Manila—received the prize “for their efforts to safeguard freedom of expression, which is a precondition for democracy and lasting peace.” Under Muratov’s leadership, Novaya Gazeta has survived for nearly thirty years, longer than virtually any other independent media outlet in Russia. It publishes a print issue three times a week (the October 11th issue—the first one after the Nobel—featured Ressa on the cover), with a press run of ninety thousand, and releases a constant stream of online articles, videos, and podcasts; its Web site draws about half a million unique visitors per day, and about nine million per month. Novaya Gazeta is known for its conflict reporting, particularly from Chechnya and eastern Ukraine, and its investigations: it was the Russian partner in the international consortium of journalists that mined the Panama Papers, which exposed the offshore bank accounts linked to many world leaders and their allies, including close associates of Putin. But most people probably think of Novaya Gazeta first as the publication that lost six journalists and contributors to murder between 2000 and 2009. The newspaper and its staff operate in a near-constant state of emergency, always under threat and often on the verge of folding.

By all accounts, the paper’s continued existence is the result of Muratov’s unceasing negotiations with the many men in and near the Kremlin who have the power—and, often, the desire—to shut Novaya Gazeta down. If one imagines a future in which Russia enjoys democracy and lasting peace, then Muratov, who has maintained a fragile sort of peace for a community that exercises freedom of expression in a profoundly unfree country, embodies the precondition for such a future.


Muratov was born on October 30, 1961, in Kuybyshev (now Samara), a city on the Volga River. Like many Russians of his generation, he was raised by two women: his mother, a factory technician, and her mother, a doctor. The women worked all the time, leaving Muratov to hang out in the courtyards of what he describes as a rough neighborhood. He got into fights and played hockey on the makeshift rinks that used to dot Soviet housing blocks. (His office in Moscow holds a display of several dozen hockey sticks that once belonged to well-known Russian and Soviet players.)

In the Soviet Union of the nineteen-sixties and seventies, the past didn’t exist, because no one talked about it. The future didn’t exist, because nothing ever changed. Time stood still. Life was preordained. Boys went to school for eight years, then to trade school, then to the military, and then they had dull jobs and drank a lot. Muratov assumed that he’d be a truck driver or a photographer, because the neighborhood vocational school offered these specialties. Today, at six feet tall and two hundred and forty pounds, with a full beard and a preference for bluejeans and work shirts, he looks like a long-haul driver. But forty-five years ago there was a girl, and she was going on to high school rather than to trade school, and so did he.

Muratov then went to Kuybyshev State University, and life suddenly became interesting. A stout, butch Jewish woman named Sophia Agranovich taught folklore studies. She smoked in the auditorium and delivered meandering lectures full of off-color jokes and entire poems recited from memory; most important to Muratov, she revealed how language, story, and myth worked. “Do you know why Baba Yaga”—the evil witch in Russian folklore—“has one leg made of flesh and one made of bone?” he roared at me across the conference table in his office. “It’s because she has one foot in the kingdom of the dead!” He sounded like he’d learned it that morning, not forty years ago. Another professor, Lev Fink, had spent seventeen years in labor camps and internal exile. His students read Aleksandr Solzhenitsyn, whose work was banned in the Soviet Union, because, Fink said, they needed to know the enemy. He secured passes for his students to the local spetskhran, or “special collection,” where the state kept banned books. (In Kuybyshev, the spetskhran was situated in the attic of the opera theatre.) On his first visit, Muratov tried reading Freud. He was unimpressed. The book seemed to say that the world ran on sex; Muratov had already concluded that the world ran on joy.

He got a job at Volzhsky Komsomolets, the regional youth paper. “It was a joyous paper,” he told me. He had been out of college for less than a year when he was summoned to the local Party headquarters and offered a position at a Party newspaper. It came with a good salary and housing; Muratov had got married (not to his high-school flame), and was living with his wife and his grandmother in an apartment that consisted of two rooms and a kitchen. Saying no to the Party was a punishable offense, and in Muratov’s case the penalty was two years of military service. But, in a moral universe shaped by Lev Fink and Sophia Agranovich, Muratov could see no justification for taking a Party job. He called his young wife, who agreed. He left the Party headquarters and reported to the draft-registration office. “That was the end of youth for me,” he said. He was twenty-two years old.

It was 1983, and the Soviet Union was at war in Afghanistan. Muratov refuses to say where he served or what he did. “I signed an N.D.A.,” he told me. I argued that Muratov had made his promise to a state that no longer exists. “But I signed it,” he said. If, in Muratov’s world, joy is the fuel of everything, then loyalty—understood broadly—is the road map. One never goes back on one’s word.

At university, Muratov had discovered that Russia’s people and language had a past; while he was in the military, he saw the first glimmers of Russia’s future. The general secretary of the Communist Party, Yuri Andropov, died after fifteen months in office. The man who replaced him, Konstantin Chernenko, died a year later. A decades-long gerontocracy began to crumble. Chernenko’s successor was a sprightly fifty-four-year-old, Mikhail Gorbachev. He started talking about perestroika (restructuring) and glasnost (openness). Within a few years, newspapers would be publishing bold reports on Afghanistan, poverty, the crimes of the Stalin era, and many other previously forbidden topics.

Muratov returned to Volzhsky Komsomolets after his military service. He and his colleagues persuaded local leaders of the Komsomol, the Communist youth organization, to take a monthlong vacation and let other people run things in their absence. The newspaper then put out a casting call for their replacements and pursued a real-life experiment in the rotation of political power. A few weeks later, Gennady Seleznev, the editor-in-chief of Komsomolskaya Pravda—the national youth daily, known as a cool, ambitious newspaper—called. Seleznev ordered Muratov to be in Moscow the following morning.

Muratov took the overnight train and headed to the office of Komsomolskaya Pravda, in the big media compound on Pravda Street. “They had this long hallway, with three elevators. I was issued a pass to take the central elevator,” he said. He stood there, young, large, dishevelled, with a ratty little suitcase. Muratov recognized two men who were waiting for elevators at either end of the hallway: Yaroslav Golovanov, a legendary journalist who wrote about space exploration, and Leonid Repin, a famed travel writer.

Golovanov shouted to Repin, past Muratov, in a high voice, almost a falsetto, “Lyonechka! I am going to Paris. What shall I bring back for you?”

“Slava, bring me some condoms!” Repin shouted back. Condoms were in short supply in the U.S.S.R., and both men had proud reputations as womanizers.

“What color condoms would you like, Lyonya?” Golovanov shouted.

“Green!”

“You are right, Lyonya,” Golovanov shouted. “Green makes you look younger.”

It was the most worldly conversation Muratov had ever heard.

Today, he often uses a similar intonation of loud, performative familiarity, frequently laced with profanity, that invites the interlocutor to be in on some shared knowledge. (When the Nobel committee was trying to reach him, Muratov was arguing with one of Novaya Gazeta’s reporters, Elena Milashina. Later, when I asked him what the argument was about, he exclaimed, “Masha! Masha! How could one not be having a fight with Milashina? How can one ever have a calm discussion with Milashina?” I have no idea; I barely know Milashina.) It’s the intonation from that overheard conversation from 1987, when history was suddenly happening, and the newspapers were writing it down, and everyone read them, and everything they reported mattered. “The eighties and the nineties—it was a black-and-white show in which everyone smoked and we were called ‘newspapermen,’ ” he told me. “That was my life. Now I study new things, I take classes in English and coding, but I’m still there, in the time of the war in Chechnya, in Afghanistan, the war in Karabakh, the storming of the television tower in Vilnius—I’m still there, right there.” We were a couple of glasses of whiskey into the conversation.


In 1992, a year after the collapse of the Soviet Union, several dozen journalists, including Muratov, left Komsomolskaya Pravda to start something new. On April 1, 1993, Novaya Yezhednevnaya Gazeta (the New Daily Newspaper) published its first issue. At the time, President Boris Yeltsin was locked in battle with parliament. The front page featured a miniature manifesto, headlined “A FEW QUESTIONS FOR OURSELVES.” The first question was “Whose side are you on?” The answer: “Neither . . . We need new people, with hands clean enough to conduct politics and minds clear and sober enough to know how to do it. The fact that they didn’t exist before does not mean they don’t exist at all.”

The next year, Russian troops launched an offensive in the breakaway republic of Chechnya, and Muratov went to report on the war. So did hundreds of other Russian and foreign journalists. Reporters risked their lives documenting the brutality of a military carpet-bombing its fellow-citizens; they published long exposés of the origins and the mechanics of the humanitarian catastrophe. But the war went on, and life elsewhere in Russia continued as it had before. This was the end of the era when everything mattered and the beginning of the epoch of cynicism. Russians, like much of the rest of the world, are still living in that time—now labelled “post-truth”—but Muratov has refused to accept it. In 1995, he became the editor-in-chief of Novaya Yezhednevnaya Gazeta.

Yeltsin, who remained President until the end of 1999, permitted a number of independent media outlets to thrive. When Putin succeeded Yeltsin, that unprecedented press freedom was all but crushed. Most Russian media organizations that began in the nineteen-nineties have long since shut down; others have been absorbed by the state propaganda apparatus. One of the exceptions is the radio station Ekho Moskvy (the Echo of Moscow), which frequently criticizes the government, praises dissenters like the opposition politician Alexey Navalny, and appeals mainly to older liberals. Another is Novaya Gazeta, which, aside from dropping “daily” from its name, has undergone remarkably few changes.

After other media stopped reporting from Chechnya—because it was too dangerous and it felt futile—Novaya Gazeta stayed on the story, documenting the death toll, the disintegration of civilian life, the disappearances and hostage takings, and, starting in 2000, the rise of the Kadyrov-dynasty dictatorship. The lead journalist covering Chechnya, Anna Politkovskaya, survived an apparent poisoning in 2004; in 2006, she was shot dead in her apartment building in Moscow. Elena Milashina took over the beat, and has broken many stories: in 2017, she exposed the arrests and extrajudicial executions of gay men in Chechnya. Novaya Gazeta also aggressively investigated the war in Ukraine. In 2014 and 2015, the special correspondent Elena Kostyuchenko documented the Russian occupation of eastern Ukraine, which the Kremlin denied. And after a Malaysian passenger plane was shot down over a region of eastern Ukraine held by pro-Russian separatists, in 2014, Novaya Gazeta journalists spent months reconstructing the tragedy.

It’s not quite precise to describe Novaya Gazeta as a newspaper. It is not what, say, the Times or even the lefty investigative magazine Mother Jones would be under more trying circumstances. Imagine, rather, the Village Voice of the nineteen-eighties crossed with a mutual-aid society, but run, at times, like Occupy Wall Street. Novaya Gazeta is a community and a humanitarian institution, and it is very messy.

Novaya Gazeta also carries on a peculiar Soviet tradition: the newspaper as a court of justice. The Soviet citizen lived surrounded by impenetrable walls of bureaucracy—there was no recourse for injustices big or small, except when a letter to a newspaper got a reporter’s attention and didn’t elicit the censor’s objections. A story could lead to change: an abusive teacher would get fired, for example, or an unsafe building would get repaired. At Novaya Gazeta, such stories are mainstays. In the late nineteen-nineties, when Russian troops pulled out of Chechnya, leaving some fifteen hundred soldiers behind—no one knew how many were dead or were being held captive—the paper regularly published articles by an Army officer, Major Vyacheslav Izmailov, who organized search parties and wrote about them. For years, families would come to Novaya Gazeta to ask Izmailov to find their sons. In 2000, the paper opened a hotline to collect word-of-mouth reports of soldier deaths in order to check official statistics on military casualties in Chechnya. The project later expanded to include survivors, then changed to compel the military to help the wounded and their families. People would line up outside Anna Politkovskaya’s office to ask for help with their disappeared or injured loved ones. In 2002, when a group of Chechens took more than nine hundred people hostage in a Moscow theatre, Politkovskaya went in as a negotiator and persuaded the hostage takers to allow water and juice to be delivered to their captives. In 2004, when another group took more than a thousand children and adults hostage at a school in Beslan, in southern Russia, Politkovskaya flew there to negotiate, but was poisoned en route. “This paper was created to help people,” Milashina told me. “Not humanity but people—and not by informing them but by getting them actual help.”


Muratov “is a paratrooper,” Dmitry Bykov, a poet and a journalist who has been affiliated with Novaya Gazeta for twenty-two years, told me. “He values friendship above all else, and he is always ready to parachute in. He was a paratrooper in the military, too.” Bykov must have found a crack in Muratov’s N.D.A.


Unlike most publications, in Russia and elsewhere, Novaya Gazeta does not belong to a wealthy individual, a corporation, or a foundation; it is owned collectively by its staff. When the paper began, Milashina said, “there weren’t yet any wealthy people who wished to invest in media.” One early supporter, Gorbachev, bought some computers for the paper; legend has it, he drew the funds from his own Nobel Peace Prize, which he received in 1990. In 2006, facing an acute financial crisis, the paper sold a minority stake to Alexander Lebedev, a billionaire who had served in the K.G.B. After a few years, Lebedev, who was divesting in Russia, gave the shares back to the Novaya Gazeta collective.

In the Soviet Union, all publications were (on paper) collectives and editors were (nominally) elected. In truth, Soviet media were microcosms of the totalitarian state. Over time, Novaya Gazeta has become a functioning democracy: the editor-in-chief, the editorial board, and a recently created ethics council are all elected. Any staff member can call a general meeting to air a grievance. A few years ago, in a radio appearance, Muratov praised a writer from a different outlet for a story about protests and memory in Beslan; Elena Kostyuchenko had covered the story, too, but Muratov did not acknowledge her work. Kostyuchenko and her colleagues called a group meeting. Muratov heard her out. He hedged and preened a bit—he quoted the French sociologist Jean Baudrillard—then conceded, “Something fragile has been violated. If Lena feels it, then that’s what happened. I sincerely apologize. I certainly didn’t want to hurt you. Can we put this behind us?” (The meeting was filmed by the documentarian Askold Kurov, who included the footage in a movie he made about Novaya Gazeta.) Kostyuchenko, a woman with a thin, birdlike profile, nodded without looking at Muratov. The meeting ended. Two women comforted Kostyuchenko as she wept.

Soon afterward, Ilya Azar—the journalist whom Muratov had praised at Kostyuchenko’s expense—joined Novaya Gazeta and ran for editor-in-chief. Azar printed flyers stating that, with Muratov ever at the helm, the paper’s idea of democracy was “like Putin’s, if not worse.” He got thirteen votes to Muratov’s seventy-four. (A third candidate, the paper’s longtime director general, Sergei Kozheurov, got fifty-one.) Azar and Kostyuchenko now share an office.


Novaya Gazeta’s tolerance for internal dissent meant that even its most celebrated reporter, Politkovskaya, faced skepticism from her colleagues. “I didn’t like the tone of her writing—it was too personal and a bit hysterical,” Dmitry Bykov told me; they “barely spoke for the last few years” of her life. (In the early two-thousands, Bykov also vehemently disagreed with Muratov’s—and many Novaya Gazeta writers’—wariness and criticism of Putin, but, he said, “this had no impact on my relationship with Muratov.”)

Roman Anin, an investigative reporter, told me of Politkovskaya, “A month after I started working for the paper, I was vocally expressing my outrage: ‘How long is she going to get away with casting aspersions on the Russian military?’ ” (He also said that he was nineteen at the time and “an idiot.”) Muratov tried to convince Politkovskaya that she was risking her life for Chechen freedom long after Chechen people themselves had embraced a dictator. He told me that they fought loudly in the Novaya Gazeta cafeteria, even knocking over a couple of barstools, and afterward didn’t speak for months. (Other staffers, eavesdropping on the racket from behind closed doors, believed that the editor and the reporter had actually thrown chairs at each other; Muratov genially embraced the tale.) “No one ever fears getting fired here—everyone threatens to quit,” Milashina told me. In twenty-four years at the paper, she has quit too many times to count, usually because Muratov kept asking her to stop reporting on Chechnya. He ripped up her letters of resignation; once, Milashina ripped up her Novaya Gazeta press card. She still works there, and still reports on Chechnya.

Novaya Gazeta is an erratic publication. Some of its projects are stunningly ambitious and inventive: in 2019, the paper convened a data-journalism marathon to code and analyze more than twenty-five hundred cases in which women were convicted of premeditated murder, and found that seventy-nine per cent of the women had killed while defending themselves against a husband or a male partner. Novaya Gazeta’s stories are often eye-opening—Kostyuchenko’s report on institutions for mentally ill adults described inhumane warehousing conditions in unprecedented detail—or spectacularly brave, such as the multipart report based on the Panama Papers leak, which uncovered an extensive network of offshore accounts linked to Putin’s longtime friend Sergei Roldugin, a cellist. (Roldugin has denied any wrongdoing.) But other articles are too long, meandering, overinterpreted, and underreported, and some are deeply flawed. In 2016, the paper published a story about an online game in which adult participants supposedly manipulated teen-agers into killing themselves; relying primarily on interviews with the teen-agers’ families, the author, Galina Mursalieva, claimed to have documented a hundred and thirty such deaths. During the next couple of years, other independent Russian reporters poked various holes in the story. Novaya Gazeta has acknowledged that the article was rushed and poorly edited, but maintains that it drew much needed attention to the problem of teen suicide and social-media use. The article has been viewed online more than three and a half million times.


In the past decade, even as the Kremlin’s crackdown on independent media has intensified, Russian journalists have created new media outlets that are agile, daring, and innovative. The independent channel TV Rain has hot-pink corporate branding and a hip, conversational tone. The home page of the investigative outlet Proekt resembles a children’s-book catalogue, as if to say, “Click on any window to find an immersive tale of corruption and greed.” Little about Novaya Gazeta feels hip or new or cheeky. The print edition looks much as it did in the nineteen-nineties. Its office, recently renovated, is like the love child of Russian bureaucratic architecture and IKEA. More than half of its online audience is forty-five or older. Yet Novaya Gazeta continues to appeal to the kind of young Russian who has, against all reason, decided to become a journalist. People come to intern at Novaya Gazeta as students and often stay for good.

Recently, a dozen of the youngest staffers wrote an ethics code that addresses sexual harassment and other kinds of mistreatment in the workplace. The staff voted to adopt the code and create a five-member ethics council. “People used to be rude to one another a lot,” Milashina said. “Muratov was a jackass, and he didn’t realize that he was hurting people. I frequently encountered his jackass behavior—granted, in response to my own.” He yelled. He put people down. One of his favorite sayings was “What’s worth more—your copy or a hectare of tall, beautiful young pine trees?” Milashina said, “The older staff members couldn’t make him see the damage, but the young put him in his place. It’s fun to watch.”

Muratov told me, “The very fact of this code and council means that this kind of bullshit—when someone who is your boss and is male and all that—that just can’t happen to you here anymore.” (He had stumbled slightly on the exact nature of the thing he was condemning.) “And if it does I’ll fuck them up, over and above the decision of the ethics committee, quickly and skillfully, as I was taught in the military.”

A different kind of generational divide has proved more difficult for Muratov. In the past few years, Russian investigative journalists—most prominently those working for Navalny’s organization, whose reach has come to rival that of Novaya Gazeta—have explored the personal relationships of powerful Russians to understand how corruption functions. They have mined social-media accounts to find yachts allegedly belonging to Putin’s close ally Yevgeny Prigozhin and tracked down property and investment records that seem tied to a woman who may be the mother of one of Putin’s daughters. They have found a woman believed to be another one of Putin’s daughters, who, with her former husband, seems to have become wealthy through lucrative state concessions. This kind of sleuthing is too much for Muratov. “I won’t delve into people’s private lives,” he said. “Because I am not without sin myself. I have no mercy for a politician, but, when it comes to their family members, their wives, children, and the women they love, I draw the line. When they want to write about Putin’s daughter, I ask myself, ‘Do I want someone writing about mine?’ ” Muratov never talks about his family. (One of his children, a journalist in the United States, declined to speak to me, citing safety concerns.)

Muratov said that these boundaries cost Novaya Gazeta one of its star investigative reporters, Roman Anin. “Muratov is responsible for a hundred and fifty people who will lose their livelihoods if the paper is shut down—I have fewer responsibilities,” Anin told me. A year ago, he launched iStories (short for Important Stories), which recently published an article about a woman who appears to be the longtime girlfriend of the foreign minister, Sergey Lavrov (an allegation that Lavrov has denied); the woman and her daughter have significant real-estate holdings and an impressive collection of luxury cars. The Russian state has designated iStories, Anin, and five of his colleagues as “foreign agents,” a legal status that entails bizarre bureaucratic and public obligations, including registering yourself as a legal entity, reporting your every expense to the Justice Ministry, and prefacing any written or spoken statement with the declaration that you are a foreign agent. Failure to comply can result in criminal prosecution. Anin has been living in exile since July.

Muratov said of Anin, “It was very painful for me that I wasn’t brave enough to let him pursue some of his ideas. With age, your risk tolerance naturally wanes, until you realize that no story is worth risking one hair on a staff member’s head.”


If Muratov really thought that no amount of risk was acceptable, he couldn’t be a journalist in Russia. But of all the parts an editor plays for his reporters—mentor, source of encouragement, voice of reality—Muratov’s principal role is that of protector. As macabre as this calculus is, there have been no violent deaths at the paper since 2009. There have been threats and attacks: Kostyuchenko has been physically assaulted, detained, and credibly threatened with terrifying regularity. In 2017, the paper twice received envelopes filled with an unidentified white powder (later deemed harmless). Earlier this year, someone dressed as a bicycle messenger rode up to the building and sprayed it with an unknown chemical substance.


In April, 2019, Bykov fell ill during a flight to Ufa, a few hours east of Moscow. His symptoms were similar to those which Navalny experienced when he was poisoned aboard a plane the following year. According to Bellingcat, the investigative-journalism group that identified Navalny’s probable attackers, Bykov was targeted by the same people. Bykov told me, “My wife, Katya, called an ambulance, but they didn’t want to come out, just because the airport is so far away. Her second phone call was to Muratov. He got the ambulance to come. Then he flew to Ufa. Then he arranged for my transport to Moscow. Then he was the first person who came to see me in intensive care at the hospital in Moscow.”

In 2017, Khudoberdy Nurmatov, a regular contributor, was arrested, ostensibly for violating immigration law. A refugee from Uzbekistan, he wrote under the pen name Ali Feruz, primarily about Central Asian politics, but his most recent story had investigated the death of an eighteen-year-old conscript at a military training camp. While Feruz was held at a migrant-detention center outside Moscow, the paper filed claims in Russian and European courts on his behalf, appealed to Russian officials, and kept up a steady stream of publicity. Feruz is gay, and he and his colleagues feared that his deportation to Uzbekistan would be tantamount to a death sentence. Finally, Muratov got someone—he will not reveal the person’s name—to override the police and the courts. After six months in detention, Feruz was released, and he left for Germany.

To keep his colleagues safe, Muratov has struck many fraught bargains. In 2009, after one of Novaya Gazeta’s correspondents in Chechnya, Natalya Estemirova, was kidnapped and killed, Muratov learned that a second reporter who wrote about Chechnya was in imminent danger. Through a government official, he made an offer: in exchange for the second reporter’s safety, Novaya Gazeta would refrain from covering Chechnya for a year. “Maybe that was the wrong thing to do,” Muratov said in an interview for a film released by Novaya Gazeta for the fifteenth anniversary of Politkovskaya’s death. “But I’d do it all over again.”

In June, 2012, Alexander Bastrykin, the head of Russia’s top prosecutorial body, asked Muratov’s deputy, Sergei Sokolov, for a meeting. He drove Sokolov into a forest outside Moscow, where he raged at him and threatened to mutilate him. Muratov published a furious open letter detailing what had happened to Sokolov and demanding an apology from Bastrykin. Someone brokered a meeting. Bastrykin apologized to Muratov “for going overboard,” and Muratov apologized to Bastrykin for getting overly emotional. Then they shook hands.

After more than two decades as editor-in-chief, Muratov decided, in 2017, not to run for reëlection. For the next two years, his title was publisher, and Sergei Kozheurov was editor-in-chief. “I was tired,” Muratov told me. Milashina has a different explanation: the paper was on the verge of being shut down, she said, and Muratov agreed to step aside in exchange for Novaya Gazeta’s continued existence. Muratov returned to his post in 2019—because, he told me, he had figured out all the ways in which the paper could be reinvigorated. He also understands that he is uniquely suited to steering the newspaper through crises. Anin calls Muratov “the great negotiator”: he knows whom to talk to when, and has the access. “The opposition has to be as stable and unchanging as the regime,” Bykov said.

In the past few years, Novaya Gazeta has invested heavily in digital media, starting a video-and-audio division and pouring resources into data journalism. In 2018, the paper launched a crowdfunding platform, which has become a primary source of support. A yellow button on the Web site invites visitors to “become a co-conspirator”; more than a hundred thousand people have done so. Younger staffers have started a TikTok account—a point of particular pride for Muratov—and half a dozen podcasts. A podcast producer, Nadezhda Yurova, who helped campaign for Novaya Gazeta’s ethics reforms, wants to one day produce a podcast on L.G.B.T.Q.+ issues. Muratov has been supportive, she said, but they haven’t yet figured out how to do it without putting the paper at risk—standing up for L.G.B.T. rights may be the fastest route to being designated a “foreign agent.”

Muratov pushes the ever-shifting boundary of what is possible in Russia, but never so far that Novaya Gazeta is shut down. He resents being asked how he has managed to secure the paper’s survival for so long. Whenever I broached the question, Muratov shouted at me; once, he hung up the phone on me. “Do we have to be shut down to become trustworthy?” he bellowed. (Navalny, who has been imprisoned since January of this year, used to be similarly besieged by suspicions and questions about why he was still alive and still free.) But yes, Muratov said, “I engage in secret diplomacy. And I’m not going to tell you anything about it.”

Every so often, Kostyuchenko told me, Muratov orders staff members to finish any projects so that they can be published before the paper has to close. “Then a couple of weeks pass and he goes, ‘As you were,’ ” she said.

The secret of Muratov’s diplomacy may be simple: he knows many of the men who, through the years, have wielded power in Russia. He met some of them in the nineties, when they were beginning their careers and he was an upstart newspaperman. A few even worked alongside him at Komsomolskaya Pravda. Other opposition journalists are an abstracted enemy to these men, but not Muratov—he drinks with them. He even starts charitable projects with them. The Circle of Kindness, a foundation launched at Novaya Gazeta’s instigation to help children with spinal muscular atrophy, was created earlier this year by Putin’s special decree.

Two weeks after he got the Nobel, Muratov participated in the Valdai meeting, Putin’s annual gathering of handpicked journalists and scholars. In pre-pandemic times, Putin typically spent a day at Valdai mingling with foreign and domestic notables. This year, he appeared only briefly, speaking to participants from a very socially distant stage. Muratov got a chance to ask Putin a question, but first he announced how his Nobel money would be allocated: to the Circle of Kindness, to two hospices, to a foundation for children with cancer, to a prize endowed in memory of Politkovskaya, and to a medical-aid fund for journalists. All but the last two entities have received Putin’s imprimatur. Then Muratov took the opportunity to criticize the law on “foreign agents” for its arbitrary and extrajudicial enforcement.

Putin responded by congratulating Muratov on his Nobel; he deflected the criticism of the law. As often happens in Russia, the most significant part of the exchange was in the omissions. Muratov made no mention of using the Nobel money to help media organizations that had been declared foreign agents, as he had previously promised. He had not dropped the plan—he will channel the money through the Politkovskaya prize. But this was neither the time nor the place to draw attention to his scheme.

https://ru-bykov.livejournal.com/5096783.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
eninweicar1981

Без заголовка

Понедельник, 16 Ноября 2021 г. 03:05 (ссылка)

Автоледи обучение вождению цена в Севастополе - https://vk.com/wall-200898455_2601

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
shbp567

Без заголовка

Воскресенье, 15 Ноября 2021 г. 03:49 (ссылка)

Мудрость Китая г. Ростов-на-Дону - https://vk.com/wall-200909498_2814

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
cfouturgetdisc81

Без заголовка

Воскресенье, 15 Ноября 2021 г. 01:40 (ссылка)

Мотокультиватор ремонт Волгоград - https://vk.com/wall-200824643_2663

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
rss_kulturologia

История и археология: Что писал о сталинской России известный западный журналист, и Почему украинцы требовали лишить его Пулитцеровской премии

Четверг, 11 Ноября 2021 г. 18:22 (ссылка)




Корреспондент Уолтер Дюранти представлял самую авторитетную газету в мире New York Times. В 1921-м издание решило публиковать серию материалов о Советском Союзе, отправив для достоверности своего журналиста в Москву. Вопреки ожиданиям мировой общественности, Дюранти стал описывать жизнь русских, как нечто благостное и перспективное. А о «кровавом вожде» говорил, как о мудром правителе-патриоте. В 1932-м за ряд обширных материалов и интервью лично со Сталиным Дюранти удостоен Пулитцеровской премии. Но спустя годы из Украины прозвучали настойчивые призывы отозвать эту награду.

Подробнее..

https://kulturologia.ru/blogs/111121/51675/

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
COGITOPLANET

Европа: Удивительное шведское метро (фото)

Понедельник, 01 Ноября 2021 г. 21:25 (ссылка)

Удивительное шведское метро (фото)

Под шведской столицей лежит транспортная сеть метрополитена. Иногда шведское метро называют самой длинной в мире художественной галереей. Потому что подземку, начиная с 1950 года, украшали лучшие художники и скульпторы. Давайте посмотрим на удивительную красоту стокгольмского метро. | Далее » Европа: Удивительное шведское метро (фото)

Европа: Удивительное шведское метро (фото)

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_pratina

Польский след

Суббота, 30 Октября 2021 г. 20:47 (ссылка)


"Гей, славяне, гей, славяне! / Будет вам свобода, /
Если только ваше сердце / Бьётся для народа…"
(славянская патриотическая песня)
Увидев однажды среди списка традиционной неаполитанской выпечки торт, в названии которого явно прослеживался славянский след, я сделала стойку.
Торт Polacca (Полька ) сподвинул меня не только испечь его, но и при возможности продегустировать испеченный профессионалом.



Неаполь в конце октября не спешил расставаться с летом

Было завидно видеть людей еще в футболках и шортах, если учесть, что накануне для поездки в город Потенца (800 м над у. м.) oказались бы уместными валенки и ушанка.


Вид на Неаполь с высоты Каподимонте



Пробившись через кошмар неаполитанского траффика, я и мои спутники оказались в тихом городке Аверса, так и не заметив, где закончился Неаполь и стартовала Казерта, пригородом которого является Аверса.

Именно в этом городке началась история торта Полакка, ради дегустации которого и пришлось вытерпеть стресс от хаоса на дорогах Неаполя.

В 1926 году молодая пара синьоров Мунджигуэрра открыла кондитерскую, в которой теперь работает уже третье поколение кондитеров.

История семьи гласит, что Николе и Марии понравился рецепт пирога, которым с ними поделилась польская монахиня.




Кондитеры взяли польский рецепт за основу, подработав его под местные условия. И вот уже почти 100 лет торт Полакка является гастрономическим флагом городка, настолько жители любят выпечку и гордятся ею.

Чтобы понять, что представляет из себя торт, взгляните на на предыдущее фото, где торт представлен на династическом портрете кондитеров.

Обратите внимание на пупырчатую поверхность торта, а также на бутылку с лимонным ликером рядом с тортом.

А теперь рассмотрите фото ниже, на которой представлен разрез торта.




Торт Полакка (в разрезе итальянской гастрономии это торт, а не пирог, как принято в русской) представляет из себя низкую выпечку из тонкого дрожжевого теста с начинкой из кондитерского крема с лимонным ароматом.

Начинка дополнена консервированными черешнями, распределенными по поверхности крема. Именно они создают пупырышки на поверхности торта.

Вот те самые торты на прилавке среди других видов сладкой продукции, обязательной для неаполитанской кондитерской: бабà, цупетте, арагосты, профитроли, цепполи и целая полка торроне.




Почему идея польского пирога завоевал сначала внимание профессиональных кондитеров, а потом и любовь местных жителей?

На мой взгляд, сработали все те же причины, которые я озвучила в посте, посвященном современной неаполитанской выпечке Фьокки- ди- Неве: большая любовь неаполитанского населения к дрожжевой выпечке и, соответственно, огромный опыт кондитеров в работе со сладким дрожжевым тестом.

Кондитерский крем- вторая привязанность южных итальянцев, всегда выбирающих десерт с кремом, но не на масляной основе.

И третьей причиной стало наличие в рецептуре фруктов, изначально яблок, которые заменили на черешню -самый любимый кондитерский фрукт на итальянской территории, начиная с Рима и вниз. Взгляните снова на прилавок и заметите массу черешенок, которыми украшены пирожные.

Торт Полакка выпускается в 2- х вариантах: непосредственно торт, который сервируется в качестве десерта, и...




...и в виде бриошной булочки...





для завтрака под кофеек.





Конечно, мне не терпелось продегустировать торт, что заметно на фото ниже: я совсем забыла сначала сфотографировать кусочек торта. Мне хотелось быстрее понять, в чем были мои ошибки, когда я пекла этот торт.

Кусок торта перед сервировкой чуть нагрели, чтобы лучше чувствовались ароматы крема.

Итак, тоненькая корочка из мягкого теста, посыпанного коричневым сахаром для эффекта легкой хрусткости.

Крем с легким лимонным ароматом. Чуть тепловатый крем кажется излишне сладким. Тот же холодный крем в бриошных булочках уже не вызывал подобного ощущения.

Интересна консистенция крема: oна плотная, хорошо держащая форму (см. все фото разрезов), не растекающаяся при нагревании и по ощущениям чуть клееобразная и абсолютно не жирная.

Черешни создают хорошо выверенный вкусовой контаст своим кисло сладким нюансом.





Бриошная булочка для затрака выполнена из того же теста, что и для торта, но с двойным дрожжеванием, что чувствуется в его пышности.

Продегустировав булочку, становится понятно, почему в торте использована тоненькая оболочка из теста.

У этих выпечек разные идеи: если десерт служит для завершения значимого приема пищи из нескольких блюд, то булочка сама является приемом пищи.




Продегустировав обе выпечки, я поняла мои ошибки, допущенные при выпечке торта Полакка, рецепт которого был взят в Интернете.

Во- первых, рецепт предполагал двойное дрожжевание теста, которое, как теперь мы знаем, используется для булочек. Естественно, никаких пупырышек на поверхности не получилось, хотя само бриошное тесто было очень хорошим.

Именно тоненький слой теста в оригинальном торте, как шелковая ткань, позволяет проявляться всем выпуклостям.

Второй ошибкой был крем, который получился текучим на разрезе.

Третьей ошибкой стало использование вишни, консервированной в сиропе, известной итальянской марки, выпускающей подобный продукт для кондитерски и мороженого. Эти вишни после удаления сиропа во время выпечки выпустили еще много жидкости, которая испачкалa крем.

Отнюдь не перечисленное оказалось главной проблемой!

Количество вишен, которых мне в рецептуре показалось слишком мало, прям жмотисто мало! И конечно, я не пожмотилась, положила от души)))

Потом, после дегустации моего торта, получившемся ужасным по вкусу, я вспомнила про "вишенку на торте", которая... одна... завершающая вкус, а не забивающая его собой.

Именно такой эффект контраста и завершенности через использование ограниченного количества ягод я и нашла в профессиональной выпечке.

К тому же, черешни, которые используются в кондитерской, готовятся специальным образом, чтобы иx мякоть была плотной и не выделяла жидкость.

Если интересны подробности профессионального торта Полакка в кондитерской Муджигуэрра, смотрите видео.






Мне остается лишь высказать мнение насчет торта Полакка, понравился ли он мне и стоит ли рекомендовать его выпечку читателям?

Жительница Аверсы Росселла, с которой мне посчастливилось побеседовать на тему торта, рассказала, что торт Полакка умеют печь практически все местные кулинарки именно по причине простоты его рецептуры.

И не удивительно! С тортом Полакка жители Аверсы и Казерты знакомы с детства. Он сопровождает все значимые празднества и семейные обеды. Можно сказать, у местного населения торт отложился гастрономическим геном

Возможно, туристам, впервые продегустировавшим торт Полакка, он не покажется шедевром, но мне, приехавшей на дегустацию уже подготовленной его идеей, торт понравился.

И если учесть еще удовлетворение от того, что в богатой кондитерской истории Неаполя это уже второй найденный польский след (примазываюсь к нему в славянском контексте), хотелось бы считать тему торта Полакка значимой не только для меня, но и для всех интересующихся европейской гастрономией.

Рекомендовать какой -то конкретный рецепт торта пока не могу. Б -г даст, сложится испечь снова и правильно. Уж тогда...)))

https://pratina.livejournal.com/606785.html

Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_pratina

Пассата в четыре руки

Суббота, 23 Октября 2021 г. 17:38 (ссылка)

Консервирование урожая помидоров, особенно, последнего, бывает очень актуальным.
Репортаж с южноитальянской кухни, как готовится помидорная пассата из поздних помидоров.





Вот такие красивые и сочные помидоры, но уже тронутые первыми холодными дождями и, бог его знает, каким-то вредным долгоносиком. Не пропадать же добру!




Лучшее, что могут дать эти плоды, это сочную и сладкую мякоть, заключенную под кожицей. Перетертая мякоть случит основой всевозможных соусов.

Для этого помидоры нужно освободить от той самой кожицы, а также от внутриплодной жидкости с семенами, затем измельченную мякоть в виде жидкого пюре (это и есть смысл названия passata), разлить по бутылкам и законсервировать. Всего- то ничего!

Конечно, основные заготовки домашней помидорной пассаты проводят в августе, когда помидоры, вызревшие под жарким солнцем, содержат максимум сахаров в мякоти. Как делают такие заготовки, можно посмотреть здесь.

В отличиии от прямого измельчения помидорной мякоти, описанного в указанном выше посте, способ, который увидите ниже, предполагает предварительное нагревание помидоров с целью дополнительного удаления кислой вегетативной жидкости и для облегчения освобождения мякоти от кожицы.




Хорошо вымытые помидоры нужно очистить от всех поврежденных участков, будь то обычные механические повреждения или последствия воздействия каких- либо вредителей: поврежденная ткань- тусовка нежелательной микрофлоры, которая может свести на нет все усилия домашней заготовки.

Желательно вырезать также жесткие части возле плодоножки, чтобы потом не заставлять мотор машинки работать с дополнительными усилиями.




Каждый плод надрезается и из него выжимается вегетативная внутриплодная жидкость с семенами.




Освобожденные т. образом помидоры нагреваются на огне (без добавления дополнительной жидкости и соли !).

Во время нагревания помидоры нужно перемешивать.





Достаточно горяие плоды перекладываются в дуршлаг, выстланный чистой тканью.

Под дуршлаг подкладывается миска для сбора горячей вегетативной жидкости, которая понадобится для дальнейшего процесса.




Горячие еще помидоры пропускаются через шнековую машинку -соковыжималку (так она называется в русскоговорящем сегменте).





Существует целый ряд протирочных приспособлений для получения подобного помидорного пюре на любой вкус, необходимость и возможность приобретения.

Какими способами получения помидорного пюре обходились южные итальянцы раньше, можно посмотреть здесь. Лекция для детей, но которая была интереснее родителям)))





В зависимости от диаметра отверстий использованного сита , помидорное пюре- пассата получается более тонким и бархатным по консистенции или более грубым, т.назывемым rustico. Выбор зависит от предпочтений хозяйки.




Получившееся пюре- пассату нужно еще горячим разлить по бутылкам. В противном случае, в массе увеличится микрофлорная нагрузка, и пюре придется лишний раз нагревать.

К моменту разлива должны быть готовы бутылки.

Самыми популярными для пассаты являются пивные бутылки емкостью 0,33 или О,5л.

Бутылки стандартным образом подготавливаются для использования: моются горячей водой и сушатся.




Непосредственно перед разливом бутылки ополаскиваются той самой горячей вегетативной жидкотью, собранной из нагретых помидоров, выложенных в дуршлаг.

В бутылки наливается немного той жидкости, которая их ополаскивает и нагревает. Использованная жидкость выливается.





Сразу после ополаскивания в бутылки наливается горячая пассата.





Если вдруг не хватает пассаты для последней бутылки, в нее просто добавляются ломтики помидоров, очищенные от внитриплодной жидкости и семян.

Иногда добаляют листочки свежего базилика. В гастрономической терминологии такие помидорные консервы называются polpa, что в переводе означает "мякоть".




Заполненные бутылки тут же герметически закрываются крышечками при помощи специальной машинки.

Крышечки также ополаскиваются в горячей вегетативной помидорной жидкости .




Подготовленные бутылки стерилизуются в горячей воде где -то минут 45.




Плодом этого захватывающего процесса в четыре руки стал десяток бутылок помидорной пассаты, которая обеспечит зимой дюжину блюд на семейном столе.

https://pratina.livejournal.com/604200.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
lj_ru_bykov

... // «Царьград», 4 октября 2021 года

Вторник, 05 Октября 2021 г. 09:08 (ссылка)

ПИСАТЕЛЬ ДМИТРИЙ БЫКОВ УЕХАЛ ИЗ РОССИИ В США

Писатель Дмитрий Быков заявил, что покинул Россию и уехал в Штаты. Он заметил, что пока лишён возможности встречаться с людьми лично и проводить лекции из-за того, что поехал преподавать в Америку.

Писатель Дмитрий Быков заявил, что уехал из России. Об этом он написал в своем официальном Telegram-канале. Быков заметил, что пока лишён возможности устраивать встречи и лекции очно.

"Дорогие друзья, к сожалению, на данный момент мы лишены возможности встречаться лично на наших лекциях в связи с тем, что я на некоторое время уехал преподавать в Штаты",— отметил Быков.

Однако Быков не хочет "сосем оставаться без общества зрителей", поэтому пришёл к решению проводить лекции удалённо. Он собирается рассказывать о Марине Цветаевой и Александре Вертинском.

Ранее писатель Дмитрий Быков отазался рецензировать новую книгу Виктора Пелевина "Transhumanism". Он заявил:

"Очень много вопросов о книге Пелевина. Я решил, что в этот раз я прибегну к буддийскому способу её рецензирования. Вот как у Виктора Пелевина был описан буддийский способ смотреть телевизор, то есть не смотреть телевизор, так он сейчас прибегает уже не первый год к буддийскому способу писания романов. А я решил прибегнуть к буддийскому способу приобретения этой книги и её рецензирования. Мне вполне хватило её внимательного просмотра в магазине".

https://ru-bykov.livejournal.com/5057493.html

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество
rss_habr

Байконур, часть 4: МИК «Протонов»

Среда, 29 Сентября 2021 г. 06:42 (ссылка)

Уже после того, как модуль "Наука" отправился на старт, мы получили возможность зайти в монтажно-испытательный комплекс (МИК), где его устанавливали на ракету-носитель. Нам несколько раз говорили, что мы стали первыми посторонними посетителями этого МИКа. И по количеству просьб не снимать эта локация заняла первое место со значительным отрывом.

Читать далее

https://habr.com/ru/post/580572/?utm_source=habrahabr&utm_medium=rss&utm_campaign=580572

Метки:   Комментарии (0)КомментироватьВ цитатник или сообщество

Следующие 30  »

<репортаж - Самое интересное в блогах

Страницы: [1] 2 3 ..
.. 10

LiveInternet.Ru Ссылки: на главную|почта|знакомства|одноклассники|фото|открытки|тесты|чат
О проекте: помощь|контакты|разместить рекламу|версия для pda