Мысли и чувства в искусстве всегда были ревнивы друг к другу, и уязвленная мысль, порожденная более гордостью, соперничеством с Богом, чем послушанием Ему, давно искала возможности внедриться в искусство, которое всегда было ближе к Богу и хранило сродность жизни. Надо сказать, мысль добилась своего довольно рано. Нельзя сказать, что это темное вторжение было пропущено без внимания. Поэты народ зоркий, и Хуана Инес де ла Крус уже к концу XVII века предупреждала:

Для непорочных душ познанье -
Как сильнодействующий яд;
Увы, чем больше люди знают,
Тем больше знать они хотят.

И если не остановить их,
То в одержимости своей
Под натиском все новых истин
Они забудут суть вещей.

"Суть вещей" уходит - вот причина сопротивления. Вот перевод соломонова вздоха в "Екклесиасте", впервые понявшего, что "кто умножает познания, умножает скорбь" (Книга Екклесиаста, 1, 18). Но и тогда, когда интерпретация была еще только тенью текста, его эхом, мы напрасно корили бы ее за навязчивость и ненужность. Когда И.Бродский в Нобелевской лекции говорит, что "произведение искусства... обращается к человеку... без посредников", то он или забывает, или нарочито скрывает, что всякое поэтическое слово уже обременено посредничеством, явным или скрытым присутствием прежнего знания. Раскроем том его собственных стихотворений на "Венецианских строфах" и каждый стих разом наполнится гулом культуры, чередой намеков и окликом иных имен:

Чем доверчивей мавр, тем чернее от слов
бумага,
и рука дотянуться до горлышка коротка,
прижимает к лицу кружева смятого
в пальцах Яго
каменного платка...

Тут в самом читателе вызывается посредник, комментатор, посетитель абонемента, и глубина наслаждения от чтения диктуется количеством угаданных шифров как в крестословице. Вспомним блестящего Хорхе Луиса Борхеса, его "Читателей":

Я думаю о желтом человеке,
Худом идальго с колдовской судьбою,
Который в вечном ожиданье боя
Так и не вышел из библиотеки.
Вся хроника геройских похождений
С хитросплетеньем правды и обмана
Не автору приснилась, а Кихано,
Оставшись хроникою сновидений.

Таков и мой удел. Я знаю что-то
Погребено частицей заповедной
В библиотеке давней и бесследной,
Где в детстве я прочел про Дон Кихота.
Листает мальчик долгие страницы,
И явь ему неведомая снится.

Таков и наш удел - быть замкнутыми в библиотеке, как этот мальчик, как сам Борхес, как описавший его "высокое безумие" Умберто Эко в "Имени розы".

Валентин Курбатов. "О пользе интерпретации"