Где жили летописные варяги?

В некоторых публикациях в своей авторской колонке я упоминала о том, что начала разрабатывать концепцию об индоевропейском субстрате Восточной Европы, с которым, по моему убеждению, надо связывать древнейшие корни русской истории. К пониманию необходимости такой постановки вопроса меня постепенно подвели самые разные сюжеты: и работа с проблематикой генезиса древнерусского института княжеской власти, и выявление негативного влияния на историографию множества западноевропейских утопий – фактор, мотивирующий перепроверку существующих в исторической науке аксиом.
 

 
Одной из проблем, подтолкнувших к предположению о существовании индоевропейского субстрата в Восточной Европе и о его связи с древнерусской историей, явились, в частности, сведения о летописных варягах из тех областей, которые в летописи простираются «до предела Симова», т.е. до восточноевропейской границы с Азией.
 

Напомню слова из этнографического введения ПВЛ, где говорится о местах обитания варягов: «В Афетовъ же части съдять русь, чудь, и вси языци: меря, мурома, весь, моръдва, заволочьская чудь, пермь, печера, ямь, угра, литва, зимъгола, корсь, лътьгола, любь. Ляхове же, и пруси, чудь пресъдять к морю Варяжьскому. По сему же морю съдять варязи съмо ко въстоку до предъла Симова, по тому же морю съдять къ западу до землъ Агнянски и до Волошьски. Афетово бо и то колъно: варязи, свеи, урмане, готе, русь, агняне».¹
 
Из этой выдержки видно, что, согласно ПВЛ, варяги – один из европейских народов («Афетово бо и то колено») и они занимают в Европе две области: одна – всё южнобалтийское побережье с востока на запад до земель англов, т.е. до южной Ютландии, а вторая – от восточной оконечности Балтийского моря до границы Европы и Азии, т.е. до Поволжья и Предуралья. По поводу определения областей, в которых летописец помещает варягов, существуют свои проблемы.
 
Казалось бы, относительно варягов, которых летописец помещает на побережье Балтийского моря, «къ западу до землъ Агнянски», совершенно очевидно, что такие летописные названия как «земля Агнянска» и «англяне» примыкают к побережью Балтийского моря и локализуются как его западный предел. В силу этого, совершенно закономерно отождествлять летописных англян с именем англов и с их страной на юге Ютландского полуострова «Ангулус» или «Ангелн». В ходе переселения англосаксов на Британские острова это имя было ими туда перенесено. В книге Д.М. Вильсона, со ссылкой на Беду Достопочтенного, говорится, например:
 

Из страны англов, находящейся между провинциями ютов и саксов и называемой Ангулус, которая с той поры опустела, вышли восточные англы, средние англы, мерсийцы и весь народ Нортумбрии… а также другие племена англов… Англы приплыли с юга Датского полуострова, из земель, которые все ещё называются Ангелн.²

 
В земле Шлезвиг-Гольштейн до сих пор сохранилась историческая область под названием Angeln. О земле «Агнянской» как юге Ютландского полуострова писали такие российские историки как Н.В. Савельев-Ростиславич и И.Е. Забелин, а из современных историков – А.Г. Кузьмин, В.В. Фомин.³
 
Но тогда летописные варяги оказываются чуть восточнее земли «Агнянской» и попадают прямиком на южнобалтийское побережье. А южнобалтийское побережье для норманизма — это минное поле, на которое не может ступать нога норманиста, и летописных варягов желательно перемещать хоть на Камчатку, но только не на юг Балтии. И источник здесь не помеха, поскольку летописца всегда можно объявить несостоятельным. В таких рефлексиях родился вклад норманизма в проблему локализации летописных варягов, которые «съдять къ западу» и согласно которому летописная «земля Агнянска» – это… Англия Британских островов, а агняне/англяне – это англичане. Сторонники этой локализации, правда, не заметили, что данный вклад следовало бы подкрепить еще и географическим открытием, т.е. доказать, что Балтийское море «протекает» в районе Британских островов.
 
Шутки шутками, но мнение это, к сожалению, встречалось даже у таких крупных ученых как М.Н. Тихомиров.⁴ Правда, над историками советского времени давлел марксизм и статья Маркса «Тайная дипломатия XVIII в.», написанная в конце 50-х гг. XIX в., но в полном виде опубликованная лишь после его смерти, в 1899 г., однако, ни разу не включенная ни в одно из собраний сочинений К.Маркса и Ф.Энгельса, изданных в советское время. Я читала эту статью в шведском издании.⁵
 
В упомянутой статье Маркс предпринял краткий экскурс в историческое прошлое России и единственным автором, на которого он при этом ссылался, был Шлёцер, что было вполне естественным, поскольку и Шлёцер, и Маркс были воспитаны на одной и той же историографической традиции: готско-германские завоевания заложили основы европейской государственности.
 
Вслед за Шлёцером К. Маркс рассматривал начало русской истории как «естественный результат примитивной организации норманского завоевания… Завоевательные походы первых Рюриковичей и их завоевательская организация ни в чём не отличались от норманнов в других частях Европы… победители и побеждённые слились воедино в России быстрее, нежели в других областях, завоёванных скандинавскими варварами… предводители очень скоро смешались со славянами, каковое видно из их браков и их имен… но завоевание и образование государства в империи Рюриковичей носило исключительно готский характер».⁶ В советский период вплоть до 30-х гг. прошлого века идея о скандинавах-создателях древнерусской государственности провозглашалась как непререкаемая, что нашло свое отражение в первом издании Большой Советской Энциклопедии.⁷
 
Невзирая на то, что с середины 30-х гг. в центре исторических исследований в СССР оказалось основное теоретическое положение марксизма о ведущей роли экономического фактора в развитии общественных отношений и складывания на его основе классового общества и государства, что не оставляло места рассуждениям о роли династии в этом процессе, пришлой или местной, вышеназванную статью Маркса данная перемена дирекции никак не отменяла. Она продолжала существовать как секрет полишинеля и оказывать своё воздействие на советскую историческую науку. А когда над исследователем нависает марксизм, то политически корректно перенести англов подальше от южнобалтийского побережья. Сейчас марксизм уже ни над кем не висит, однако, «земля Агнянска», как известно, по-прежнему, трактуется норманизмом как «английская».⁸
 
Так обстоит дело с локализацией варягов, «сидящих» к западу. Худо-бедно, у них есть свое место в «географии», и даже не одно, а два. При этом, невзирая на специфику взаимотношения антинорманизма и марксистской методологии, немало удалось сделать относительно южнобалтийской области расселения варягов. Крупнейшим вкладом по этой проблеме являются труды А.Г. Кузьмина.⁹ Его работы продолжили традиции российских историков М.В. Ломоносова, С.А. Гедеонова. В наше время большой вклад в разработку варяжской проблематики, а также в развитие вопроса о многовековых связях Северо-Западной Руси с южнобалтийскими славянами внесли работы М.Н. Тихомирова, А.Н. Сахарова, С.Н. Азбелева, В.Л. Янина, В.Б. Вилинбахова, В.В. Фомина и др.
 
А вот относительно второй области, куда летопись помещает варягов, т.е. обширного ареала в Восточной Европе, ситуация намного хуже: здесь никаких определенных концепций пока не сложилось, поскольку локализация варягов к востоку от чуди «до предела Симова» обычно воспринималась как недоразумение, как свидетельство нечётких представлений летописца.А.Г. Кузьмин полагал, что «варяги, локализуемые между чудью и “Симовым пределом”, – это города и земли, занятые в своё время мужами Рюрика».¹⁰
 
В чём же здесь дело и на основании чего летописца в очередной раз обвинили в некомпетентности? Основанием для подобных обвинений служит созданная в науке и общепризнанная сейчас этническая картина Восточной Европы в древности, согласно которой варягам не положено было находиться там, куда их помещал летописец.
 
Данная «общепризнанность» покоится на сложившемся с некоторых пор убеждении, что древнейшей, этнически верифицируемой языковой общностью северных и центральных областей Восточной Европы являлись исключительно народы уральской языковой семьи, т.е. носители финно-угорских и самодийских языков, мигрировавших со своей прародины близ Северного Урала, между нижними течениями Оби и истоками Печеры в пределы Восточной Европы не позднее эпохи неолита (с рубежа IV-III тыс. до н.э.).
 
Считается, что это убеждение исходит из соотнесения материалов археологических исследований на обширном археологическом ареале эпохи неолита, характеризующихся памятниками ямочно-гребёнчатой керамики, с этническим определением этого круга древностей, носителей которых многие исследователи связывают с предками финно-угров.¹¹
 
Несмотря на известность того факта, что археологическая культура не может вполне адекватно отражать этническую карту, представляется, что именно данные археологии служат сегодня первичной базой для гипотез, согласно которым обширная территория от Урала и до Балтики, а также с верховьев Волги и Оки и на север до Белого моря наполняется носителями только одной финно-угорской языковой общности: «Тысячелетиями финны прочно удерживали за собой некогда освоенные территории от Урала до Ботнического залива».¹²
 
Соседями финно-угорской общности с юга (их размещают в южных регионах Восточной Европы, возможно, с примыкающими областями азиатских степей – Южным Приуральем) выступали носители индоевропейской языковой общности: индоиранцы (арии) где-то с III тыс. до н.э., затем с начала II тыс. до н.э. – представители так называемого древнеевропейского единства, характеризуемого как нерасчленённая славяно-балто-германская общность, из которой в I тыс. до н.э. выделяются носители балтских языков, традиционно отождествляемые с рядом культур раннего железного века Подвинья, Поднепровья и Поочья, где они становятся непосредственными соседями финно-угорского мира.¹³Данные носители балтских языков практически отождествляются специалистами в области лингвистики как непосредственные предки литовцев.¹⁴
 
Не углубляясь далее в эти необъятные сюжеты, стоит только отметить, что представленная картина «отсекает» от русской истории всю Восточную Европу, начиная с древности и вплоть до второй половины I тысячелетия н.э., т.е. до расселения в этих пределах восточноевропейского славянства, которое единственно связывается с генезисом русской истории. Естественно, варягам, как они трактуются в современной науке, на этой карте нет места до конца I тыс. н.э. В этом смысле между сторонниками различных концепций разногласий нет: варяги в любом случае (связываются ли они с ославяненными варинами или с некими обобщёнными скандинавами, ославянившимися на месте) пришли сюда с запада, с Балтики и могли расселиться здесь не ранее IX-X вв.
 
Но современные научные концепции находятся в явном противоречии с основным источником – ПВЛ, которая знает варягов как отдельную европейскую общность, не смешивая их ни с финно-угорскими, ни с балтскими народами, рассказывает о варягах в Восточной Европе, по крайней мере, хронологически синхронно с южнобалтийскими варягами и ничем не намекает о «пришлости» восточноевропейских варягов: о них говорится как о насельниках на своей земле.
 
Это был один из многих фактов, столкнувшись с которым, я стала сомневаться в правильности имеющихся научных концепций по этнической истории Восточной Европы в древности.
 
Во-первых, согласно приведённым данным, носители финно-угорских и индоевропейских языков (индоиранских, затем балтских) жили бок о бок друг с другом на протяжении почти четырёх тысяч лет, не смешиваясь как вода с маслом, и только с расселением в лоне обоих этнокультурных массивов восточноевропейского славянства, т.е. с VII-X вв., начинается процесс взаимопроникновения индоевропейского и финно-угорского миров и формирование полиэтничной общности в рамках Восточной Европы. При всём уважении к гигантской работе, проделанной археологами и лингвистами, подобная реконструкция прошлого Восточной Европы в древности представляется нежизненной.
 
Во-вторых, сам процесс взаимодействия финно-угров и славян выглядит странно, если отметить бытующий в науке взгляд на мирный, бесконфликтный характер славянского расселения на землях, занятых финноязычными народами. При этом, с одной стороны, отмечается, что «финское население при продвижении на территорию их расселения славян постепенно отступало на свободные и окраинные земли без каких-либо столкновений»¹⁵, а с другой стороны, что пришлые славяне проявляли полную готовность «к восприятию местных названий рек, образов духовной и элементов материальной культуры», что сопровождалось, в свою очередь, «неуклонной тенденцией к поглощению и культурной ассимиляции финского населения, к постепенному забвению многих самобытных черт автохтонов».¹⁶
 
Эти отрывки показывают, что наука фактически не может понять, исходя из ныне существующих концепций, как происходило расселение славянства в представляемом учёными сплошном финно-угорском мире. Трудно вообразить, что пусть даже и в глубокой древности (люди ведь всегда люди!) кто-то мог без столкновений и с полной готовностью отступать со своих земель. А если свободных земель было так много, то кого же тогда пришлые славяне «неуклонно поглощали и культурно ассимилировали»? Тех, кто не успел отступить? И как же тогда образовалось и получило развитие уникальное многообразие различных финно-угорских культур в Поволжье, Приуралье, на Севере и Северо-Западе России?
 
Что-то очень важное, какой-то существенный компонент выпал из поля зрения нашей науки, оттого и не воссоздаётся живое историческое полотно древнего прошлого нашей страны, и этноисторическая картина России в древности выглядит явно схематизированной и оскудевшей.
 
В своих размышлениях над данными вопросами я стала исходить из допущения, что ошибся не летописец, а современная наука. То есть ПВЛ правильно освещает картину одновременного расселения варягов в двух областях: на южнобалтийском побережье и в Восточной Европе. Но как и когда они расселились на этих довольно обширных территориях? И как шло расселение, т.е. какая территория была для них исконнее?
 
Подойдя к этому вопросу, я решила прежде всего выяснить, как и когда возникла та самая этническая карта Восточной Европы в древности, согласно которой носители одной финно-угорской семьи языков «тысячелетиями удерживали за собой» гигантские территории от Урала до Ботнии, так никогда и не создав на этих территориях единой крупной этнополитической общности. И это за тысячелетия!
 
Как выяснилось, современные представления о том, что единственными насельниками на севере Восточной Европы в древности были носители финно-угорских языков, возникли сравнительно недавно, около середины XIX столетия. Но эти представления имели свой пролог, которым послужили также работы многожды упоминаемых мною шведских историков и литераторов предыдущих веков, создававших легендарную историю предков шведов, издревле властвовавших над территориями Северо-Запада Восточной Европы и собиравших дань с местного населения. Одним из вдохновляющих мотивов было как раз стремление обосновать историческое право Швеции облагать данью эти области, что после Столбовского мира 1617 года означало на деле идеологизацию получения выгод от контроля за русской торговлей (прежде всего, за торговлей хлебом) с Западом, а после поражения в Северной войне – оправдание попыток реванша с целью возврата земель в устье Невы, где рос молодой Санкт-Петербург.
 
Основополагающим моментом в этих рассуждениях было создание определенной этнической карты восточноевропейского Северо-Запада, согласно которой славяне и русские были разными народами, т.е. русские были на самом деле шведами, а финны жили в этих областях задолго до появления здесь славян, пришедших поздно и подчинивших местные финноязычные народы, до этого подчинявшихся шведо-варягам и платившим им дань (Х. Бреннер, И. Штраленберг, А. Моллер, С. Паулинус/Линдхейм, Ю. Тунман и многие другие). Идея о том, что за именем русских в древний период скрывались шведы, начала формулироваться Бреннером, «открывшем» связь имени Русь с финским наименованием шведов «rotzalainen» (подробнее см. здесь). Но это «открытие» Бреннера, в свою очередь, покоилось на вере в распространившуюся благодаря Рудбеку мысль о том, что предки финнов заселяли Восточную Европу вплоть до Дона задолго до других народов, а предки шведов их покорили и собирали с них дань.¹⁷ Она выражена в пассаже, где Рудбек фантазирует на тему о варягах как предках шведов:
 

В старых летописях рассказывается, что своими первыми королями русские считают тех, кто пришёл с (острова) Варгён (Wargöön), а Варгён находился по другую сторону Балтийского моря, из чего ясно, что это была Швеция (Swerige)…

 
В этом, по мнению Рудбека, видны убедительные доказательствами того, что шведы с глубокой древности правили вендами, т.е. славянами и русскими. Древняя территория Сарматии или Азиатской Скифии, рассуждает Рудбек, находилась, согласно Матвею Меховскому, под властью готов. А Азиатская Скифия — это Венден, т.е. Польша, Болгария и Россия до Волги и Оби, а готы – это шведы.
 
Ссылаясь на Никифора Грегору, Рудбек пополняет свои «доказательства» батальными картинами, которые уже совсем легко проецируются на сочинения многих современных норманистов. Рудбек пишет:
 

Наши предки гиперборейские скифы (Yfwerborne Skythar) или гиперборейские норманны (Yfwerborne Norske) — насылал бог на тех, кого хотел покарать, они покидали свою родину и подчиняли себе многие страны мира, а народы превращали в своих рабов, взимали с них дань. Те народы, которые жили ближе к их отечеству Старой Скифии (gambla Skythien) или Швеции (Swerige) сохранили за ними их старое название и продолжали называть их, по-прежнему, Скифией. Они покорили и тех, кто жил севернее истоков Дона (Tana flodens källor), т.е. финнов, и тех, кто жил по реке Дону (Таnа floden), т.е. русских, а потом захватили и остальную Европу и подчинили её до Меотийского болота. Потом через много сотен лет из нашей первейшей и старейшей Скифии вышли другие могучие ватаги и разделившись на два потока, покорили Азиатскую Сармарию (Sörmland [шведский топоним, который Рудбек с лёгкостью превращает в название Сарматии-Л.Г.]) до Каспийского моря, а также Польшу, Германию, Францию, Италию, Рим, Испанию и Африку. Когда читаешь, что писали о нас другие писатели, то видишь ясно, что наш Гог в стране Магог (Швеции) был, действительно владыкой над Мешехом (Финляндией) и Тувалом (Венден или Россией) вплоть до Чёрного моря, Босфора и Каспийского моря, и всё это подтверждается Священным Писанием».¹⁸

 
На этнической карте древней Восточной Европы, сочинённой Рудбеком, предки финнов уже «заселили» всю Восточную Европу до Дона, варяги – уже шведы, но русские пока еще отождествляются с вендами и славянами. Монтаж образа шведо-руссов был достаточно длительным процессом, и важное звено в этой цепи было введено упомянутым Бреннером, который стал утверждать, что имя Русь произошло от названия финнами шведов как «rotzalainen» или «rossalainen», а последнее, в свою очередь, произошло от Рослагена. Это было логическим развитием Рудбековских экзерсисов относительно шведо-варягов. Поскольку варяги звались Русь, то потребовалось только небольшое усилие фантазии, и Русь также обрела шведское звучание в финноязычном обрамлении.
 
Тогда же в качестве аргументации стали предприниматься попытки все местные названия рек, озер, гор на севере и в центре Восточной Европы объяснять если не из шведского, то из финского языка¹⁹ – третьего было не дано, но это – тема отдельного разговора. Здесь же важно подчеркнуть, что у истоков современных представлений об этнической картине древней Восточной Европы обнаруживаются те же шведские историки и писатели, которые своим историозодчеством заложили основы норманизма, причем созданная ими картина расселения народов в Восточной Европе выступала необходимым условием при создании очередного их фантома – фантома о шведском происхождении имени Руси при посредстве финского Ruotsi.
 
Следует учитывать, что традиции шведской университетской школы оказали глубокое влияние на формирование гуманитарной науки в Финляндии. Собственно, королевская академия в финском Обо (1640) была одним из четырех первых шведских государственных университетов, считая университеты в Упсале, Дерпте и Лунде. Соответственно, весь комплекс идей готицизма и рудбекианизма, свойственный шведской исторической мысли XVII-XVIII вв., пронизывал и ученый мир Обо. Достаточно вспомнить, что там защищал свою диссертацию о шведском происхождении летописных варягов Альгот Скарин.
 
Этот момент важно принимать во внимание, поскольку следующий этап развития представлений об этнической карте Восточной Европы в древности связан уже с финскими учеными, в частности, с деятельностью таких крупных финских филологов и фольклористов, как М.А. Кастрен (1813–1853), Д. Европеус (1820–1884) и др. Эта плеяда финских деятелей культуры принадлежала поколению финской интеллигенции, сложившемуся на волне пробуждения национального самосознания в Финляндии в первой четверти XIX в. Образованные круги финского общества обратили свой интерес на исследование финского языка, финского фольклора для того, чтобы исследовать корни народной культуры и показать место «финского племени» во всемирной истории. В немалой степени этот энтузиазм подогревался утвердившимся в европейской культуре принципом, рождённым в эпоху Просвещения — считать главным цивилизационным признаком наличие национальной письменной культуры, выраженной в памятниках письменности, а народы, письменных памятников не имевшие, отодвигать в разряд «неисторических» и стоящих вне цивилизационных процессов. Тем самым одним махом обездоливались в плане исторической роли многие европейские народы, культура которых развивалась и хранилась в лоне устной традиции – к таким народам относились и финны.
 
Издание знаменитым финским фольклористом Э. Лённротом памятника «Калевалы» в 1835-1849 гг. показало европейскому сообществу, что памятники устной традиции ничуть не менее ценны, чем памятники письменной традиции, и сыграло большую роль в привлечении внимания европейского общества к проблемам культур финноязычных народов. Не меньшую известность получили труды Кастрена по сравнительному языкознанию и исторической лингвистике финно-угорских языков, а также вклад Европеуса в собирание и систематизацию финского фольклора.
 
Заслуги названных учёных, а также их коллег перед мировой наукой бесспорны. Но в значительной степени под влиянием их работ закрепилась в науке та картина сплошного финно-угорского мира, существовавшего, по их убеждению, в древности от Саян до Балтики и населившего, в частности, север Восточной Европы первыми в языковом отношении верифицируемыми насельниками. Однако все дело в том, что данные представления родились у этих ученых в университетской среде, более сотни лет воспитывавшейся на идеях шведских историков, фантазировавших о прошлом шведов и финнов в Восточной Европе. Поэтому, отправляясь в экспедиции по территории России для сбора материалов по финскому фольклору и лингвистике, эти энтузиасты априорно объявляли исходно финно-язычными все те области, где проживали носители финно-угорских языков.
 
Однако уже в конце XIX – начале XX в. у этой теории появились оппоненты, которые стали заявлять о том, что созданная в лоне финно-угроведения этническая карта севера и центра Восточной Европы, была на самом деле иной или была более сложной по своему составу. А.И. Соболевский (1856-1929), крупнейший специалист в области истории русского языка и восточнославянской диалектологии, занимавшийся, в том числе, и исследованием топонимики и исторической географии, стал склоняться к выводу, что носители финно-угорских языков не были автохтонами в центре и на севере Восточной Европы. В работах, посвящённых этой теме, Соболевский писал:
 

…Мы имеем памятники языка. Это местные названия рек, озер и гор… Не только реки и озёра покрупнее, даже ручьи имели уже у древнейших людей свои имена. Первые их собственники дали рекам, озёрам, горам имена из своего языка; а следующие за ними насельники, сперва мирные соседи, а потом враги пользовались уже готовыми названиями, заимствованными, иногда в переводе на свой язык, чаще же без перевода, в их чужом виде.
 
Переходя от поколения к поколению, от племени к племени, от народа к народу, местные названия сохранились до нас… К числу таких местных названий, которыми пользуемся теперь мы, принадлежат имена Днепра, Двины, Москвы, Твери, Селигера и др. Древность их теперь не подлежит сомнению, но связи их с живыми словами русского языка мы не чувствуем; они нам совершенно непонятны.
 
Если мы возьмем местные названия Тверской губернии… то найдем между ними имена озер Собро, Овселуг, Пено, Корегож, имена рек Кудь, Тудь, Жукопа, Чавыжня, Валиса, Шешма, Тюбьма, Нетесьма, Симога, Тихвина…
 
Ещё недавно эти и подобные им названия мы считали сплошь финскими. Но теперь, когда знакомство с финскими языками у нас возросло, мы видим, что материал финских языков не дает нам объяснения приведенных названий… главная масса названий Тверской губернии не объясняется при помощи финских языков.
 
Народы, которые обитали до финнов в соседней России и финнами, быть может, были вытеснены, едва ли были сколько-нибудь известны Геродоту… Мы можем сделать предположение, что в числе их были сарматские племена, близко родственные со скифскими, но от них отличные… Но дальше предположения мы не в состоянии идти… Нужно произвести скромную, невидную, но и нехитрую работу. Прежде всего нужно привести в известность наши местные названия озер, рек, гор… Когда мы будем иметь подобные списки, мы вместе с тем будем иметь отличный материал для исследования».²⁰

 
Эти исследования академик А.И. Соболевский продолжил почти до последних лет своей жизни. В 1927 г. он опубликовал работу «Названия рек и озёр русского Севера», где подтвердил свои ранние предположения:
 

Предлагая читателю продолжение наших «Русско-скифских этюдов» и входя в область Поволжья, Прикамья, северной России… я чувствую всю трудность решения принятой мною на себя задачи. Тем не менее, ввиду почти полной новизны вопроса, я решаюсь предложить собранный мной материал… Я ограничиваюсь сопоставлением данных в области названий рек и озер Поволжья, Прикамья и русского севера с данными названий на юге и в центре России. Исходный пункт моей работы – предположение, что эти две группы названий родственны между собой ипринадлежат одному языку индоевропейской семьи (выделено мной), который я пока, впредь до подыскания более подходящего термина, именую скифским».²¹

 
Как видно из приведённых примеров, вопрос об индоевропейском субстрате на восточноевропейском Севере стал подниматься в российской науке еще в XIX в. в русле серьезной школы языкознания. Но в советское время он заглох, и я связываю это с утверждением норманизма советского толка, который, как показано выше, оказался неотъемлемой частью марксистской догматики. Попытки поднимать этот вопрос предпринимались и позднее, притом самыми разными учеными. Но об этом следует поговорить отдельно.
 
А что мы можем констатировать сейчас, по завершении этого очерка? С одной стороны, у нас есть варяги, которых летописец размещает в Восточной Европе до «предела Симова», с другой стороны, у нас есть принятая наукой этническая карта Восточной Европы в древности, на которой вышеупомянутым варягам нет места. Но расследование истории этого вопроса показывает, что у истоков представлений о том, кто был насельниками в Восточной Европе, стояла шведская историографическая традиция по созданию исторических фантазий, вплоть до Рудбека, который эти фантазии довел до пика абсурда.
 
На мой взгляд, констатация этого факта дает основание начать пересматривать существующие представления о сплошном финно-угорском мире на севере Восточной Европы вплоть до расселения там славянства и продолжить работу, начатую в конце XIX в. такими учеными, как А.И. Соболевский. Давайте хотя бы начнем думать над этим.
 
Лидия Грот,