Dornenreich: Hexenwind

...Listen closely, hearken ...

... Camouflaged in stillness - a secret sense ...

... Feel it, sense its closeness ...

... Magic is stirring - strangely ...

Thus rush into your freedom,

Far from all the daily grind,

So rush into true freedom,

Just pass your own fence.

On through that old door,

Where the magic once began,

Ere man overcame the child,

On through that old door,

Where the magic once began,

Where worldly fraud faded into silence ...

... Feel it, sense its closeness ...

... Magic changes misty-true ...

... Magic is stirring, be aware ...

[Dornenreich: “Zu Träumen wecke sich, wer kann” Eng. ver.]

Это что-то очень личное; это не хочется показывать никому, но лишь держать в бледных маленьких ладонях, закрывая исходящий мягко-теплый свет от мокрой, плотной, рвущейся темноты вокруг. Наслаждаться в одиночестве двоих, закрывшись спинами от посторонних любопытных взглядов, ведь они могут унести каплю высокой нежности, им не предназначенную. Прижавшись друг к другу лбами и спрятавшись за переплетенными волосами цвета поля дождливым летом.

Любовь.

Я не знаю, как о ней можно разбрасываться пусть даже светлыми словами, бросая их полными пригоршнями на своем пути каждому встречному.

Нежно, чутко, так, как знают лишь наши пальцы. Я усну на твоих коленях под сенью твоих дум, охраняемая от мелочности мира твоим спокойствием. Пальцы запутались в волосах… Я буду видеть лишь как наше солнце спускается за размашистые ветви елей.

Сохранять, концентрировать драгоценный эликсир меж сердцами; и сойти с ума от его безмерного количества, и сгореть вдвоем, забыв весь мир и им забытыми.

Этот свет освещает лишь наши лица, на твоем – лишь его отражение в моих глазах. 

----------------------------------------------------

Dornenreich - "Zu Traumen Wecke sich wer kann"
13:13 мин, 21.19 Мб.

Clint Mansell: Winter. Lux Aeterna (OST- Requiem for a Dream)

[Мы теряем мечту...делая ее реальностью....и не замечая этого... испуганно ищем ее вокруг...не понимая....что сегодняшняя реальность , это вчерашняя мечта...(с)]

Есть такое китайское проклятие: “Чтобы у тебя сбылись все твои мечты”.

Готов ли ты жить уже не с мечтой, но в ней? Готов ли ты пожертвовать ее красотой, дабы она стала твоим сегодняшним днем?

Мы осуществили наши мечты, завалив их серой, липкой пылью, что так похожа на налет на кухонной полке рядом с вытяжкой, действительности. Осуществили и… остались ни с чем; с пылью на руках, даже не пеплом, а пустой городской пылью. Сами же коверкали свои ожидания, подстраивая их под действительность. Их тела рассыпаются под нашими попытками их вернуть, воскресить, удержать.

Мы отравили их еще тогда; тогда, когда решили осуществить нашу Мечту. Медленно, ежедневно, тихо и… жестоко и расчетливо, словно врач. И шприц для эвтаназии

Мы похоронили их вместе, держась за руки под мелкими каплями дождя и глядя, как они уходят в мокрый холодный туман. Не вернутся. К нам пришла Реальность. С влажно-теплыми руками, касающимися левого плеча. Обернуться? И увидеть ее желтые зубы из-под ухмылки пепельных губ, такой реалистичной, такой жизненной.

Ты готов к ней? Ты сможешь жить с нею?

С чем мы остались? К чему мы пришли?

Реквием им… Неотвратимость совершаемого; необъяснимая, начавшаяся еще тогда; молох случайных событий.

Мне остался лишь страх; неотвратимый, пожирающий, липнущий к внутренней стороне живота; разносимый по венам с каждым ударом сердца, серый, безликий.

Реквием им и мне. Мне не вернуться уже назад.

У меня остались лишь страх, слезы, бессилие и время. Но его мало и, одновременно, так медленно много... 

Или китайский средневековый эпос "Цзин, Пин, Мэй"

[Мальчик захотел Вишневого сока…

Ах, если бы я не читала “Цзин, Пин, Мэй”!]

Создавая Романтику.

Не чужую, нефритов, кораллов и рек вод; символичную, художественную в слове, сладко-неизбежную, вечную. Романтику Веток, Ваз и Слив; нарисованную тушью на длинном пергаменте и повешенную под пологом кровати. Цзин, Пин, Мэй.

Она очень красива, утонченна, спрятана за тонким полупрозрачным пологом, сотканным из недосказанности и такой четкой символьной структуры, что она похожа на черные иероглифы на его белой ткани. Она всеобъемлюща, словно вода заполняет она любые малейшие трещинки человеческого мироздания взаимосвязей. Она нарисована четкой рукой мастера слова и образа так точно, так четко. В ней нет места спонтанности и вольной трактовке.

Она должна быть ясна лишь тем двоим, что укроются в ее присутствии под покровом ночи. И тем двоим, что спрятались в саду; и другим, сидящим в чайной… Всем. Цзин, Пин, Мэй.

Он должен прекратить обманывать себя и должен назвать это по имени, иначе оно приобретет слишком много власти над ним.(с)

Художник слова спрятался за потоком символов вместе со своим стремлением быть понятым двояко. Ведь лишь в недосказанности есть острота мысли. Зная, что будет разгадан с первого же иероглифа, приняв манеру историческою, он все же стремится запутать, обмануть, обворожить искателя мечты. О, как пошло жеманничать, скрываться и не произносить в слух очевидностей, когда предмет обсуждаемый ясен уже даже не в мыслях, но на словах!  

Уберите ее, она слишком по-восточному жизненна, слишком цинична в своем разгадываемом символизме; она, стремясь быть понятной лишь двоим и кроясь под шелком одежд, слишком для_всех. Слишком громко; сейчас для нас, через минуту – на века для потомков. Цзин, Пин, Мэй.

Не хочу Ее такой, когда красота прямолинейности заменяется пошлостью всем известного и тщательно при том скрываемого символа.

[“Миледи прекрасна!..”]

А Миледи не будет против, если здесь практически прилюдно упомянут о ее личности? Точнее, личной жизни? Еще точнее – о чем-то с нею некогда связанном? Хотя, разумнее было бы спросить, а сколь часто Миледи появляется на просторах сего пространства?

Миледи… У меня сегодня возник душевный порыв выложить вам на чистоту все свои мысли о формах и их содержаниях. Прилюдно. Ибо содержание важно a priori, но, постигнув его до дна, что происходит с нами рано или поздно, становится скучно и, как ни прискорбно, в основном скучно становится жить. А от того душа человеческая стремится еще и к красивой форме. Не яркому фантику (что, конечно, не есть правило, ибо есть индивиды, не читать личности, тянущиеся исключительно на фантики), но именно форме; форме со смыслом и собственным, эдаким локальным содержанием. И две души тянутся к красивому жесту, обретая в нем себя и друг друга; и негласно произносится клятва: “Мы знаем о содержании и смысле его, но сейчас нам словно воздух нужна форма. А потому на время мы отставим в сторону поиски смысла жизни и отдохнем на созданном нами берегу прозрачного озера спокойствия.

Ах да, Миледи… Миледи, милая моя, как же вы могли хоть малую долю столь безмерного Времени своего терпеть это форменное, в смысле ровно формы, чудовище?

[…А мне все-таки вас жаль.

Как идет вам эта бледность,

Эта скрытая печаль,

Эта внутренняя бедность,-

Мне вас жаль, да, мне вас жаль. ]

[А.А.Фет]

[“Сударь, Вы болван!”(с) ]

Вы нравитесь ровно всем девушкам, с коими общаетесь, или же только стремитесь мысленно к этому? Друг мой Фрейд, давно умерший, сумел бы найти тому объяснение, но Вы же вновь все опошлите, услышав лишь упоминание о нем. Нет, Сударь, это форменное безобразие, и форма здесь играет роль первостепенную. Вы безмерно и при том на подсознательном уровне так и влечете к себе пол противоположный, особенно тех его представительниц, что так изголодались по той самой пресловутой форме. Но, что ни странно, в том отчета Вы себе не отдаете, равно, как и не имеете и малейшего представления о формах и содержаниях и моих с Э.М.Реморком о них разглагольствованиях. И, тем не менее, нагло этим всем арсеналом заядлого циника-романтика пользуетесь. Так вот, Сударь. При всем моем былом к Вам расположении я смею заявить Вам, что формы этой в Вас столь много, что не осталось и малейшего места содержанию. Да-да, Вы забыли в пылу бессознательного порыва к прекрасному и вечному, что содержание-то у нас a priori. И вытеснили многострадальное, столь чтимое и алкаемое художниками слова веков минувших, и так-то не особо развитое за пределы своего кругозора. И поражаете Вы нас отныне своим разросшимся в извращенности формализмом, не подозревая вовсе, что выглядит сие не достойно и гордо-благородно и как бы с высока, как тому положено, но вульгарно и раздражающе, особливо в глазах пусть даже малых, но все же ценителей сочетания. 

Я не знаю, почему ты боишься отдать мне в руки ту часть “La Memoir”, что упоминают меня. Я вижу в них письмо, пусть и не написанное от руки в ночном порыве влюбленного сердца, пусть напечатанное и от того бездушно-мертвое, но письмо. Твое – мне.

Я так жажду красоты внешнего в нашем, когда содержание нам и так яснее ясного, но возможно менять оболочку. Пусть она будет терпко-бардовой с сизыми предрассветными сумерками; и наблюдать мы ее станем из-под сонных ресниц. Вдвоем. Одни ото всех. И проводить белой в отсутствие солнца рукой по волосам, шелку простыней, дереву комода.

И слова. Мы можем сочинять красивые, никому до нас неведомые слова и слагать их во фразы, смыслом понятные лишь нам, и предложения, предложения остаться еще чуть-чуть рядом в предрассветной тишине. Мы можем цитировать Шекспира; а можем придумать свой стиль; свой мир на эти несколько мгновений рядом, когда чувствуешь тепло лишь под прикосновением и холод свежего пред_утра вокруг.

Нам важно содержание, и это незыблемо. Но нам так все в нем понятно, в нем мы невольны придумать что-либо еще. Нам остается лишь форма, столь податливая в теплых руках с замерзшими от росы пальцами.

Ты хочешь, чтобы я писала, писала как можно чаще и больше и обо всем. Тебе нравится стиль? Или же то есть способ постичь мое от тебя далекое?

Это как письма, письма, что мы пишем на тетрадных листах и забываем пропитать духами. Я хочу перечитывать их при свете луны или толстой восковой свечи или, на крайний случай, маленькой пузатой лампы бежевого абажура. Запершись в комнате от посторонних глаз; сидя перед огромным старым зеркалом лишь в том, что ты более всего любишь представлять себе. И писать, писать торопливым, дрожащим от вечерних мыслей почерком…

Но мы не пишем друг другу писем. Ни на какой бумаге – заранее или же специально надушенной. И даже не применяем ароматные чернила мыльных авторучек. И не читаем их по сто раз на дню; и не прячем на груди. Так пусть то будут мои тебе письма, ответы на которые я прочту в твоих глазах.

Порой ты понимаешь меня с полуслова и всю, порой – не можешь постигнуть и капли моего сознания. И ты понимаешь меня в том, и я спокойна, но иногда мне жаль, что ты понял все и до конца. Что ты увидел как на ладони всю мелочность и непробиваемую глупость меня той. Необъяснимая же словами сложность остается за кадром восприятия.

О том непонимании…

Все предельно просто, но при том, до несуразности не как у всех. Я не ревную тебя к Ней (какое избито-громкое слово – ревную!). (Ну вот, я снова пишу ее с большой буквы, придавая ей тем самым незаслуженную высоту; незаслуженную в моих глазах, но появившеюся через призму твоего восприятия.) Не к Ней, и ни к кому Ей подобному. Госпожа Р., равно как и госпожа М. и иже с ними далее по списку, волнует состояние моего пульса по причинам характера интровертного, т.е. стремления к власти как таковой, т.е. никакого отношения к отношениям межличностным не имеющим. И моего внимания, если вспомнить детально, данные создания удостоились лишь по причине заинтересованности в их связи с чем-то, мне несомненно дорогим. И неудостаивание их вниманием было, по сути, правильным, ибо, проще говоря, не интересны. А посему мне странно и, как то ни странно, неприятно слышать об их упоминании столь непозволительно для них частым. Частота, с которой мне стоит вспоминать их благодаря Вашим воспоминаниям, конечно, была установлена мною интуитивно; но как было выяснено ранее, интуитивный способ познания мне особенно дорог.

[И всё же, когда душу терзает тёмная страсть,

вся в белом, ты возникаешь в осеннем

ландшафте моём.]

Георг Тракль “Закатная песня”, 1913г.

Прошлогодняя листва под ногами – шелест былых эпох. Иссохшие листья на оживающей земле. Мягкой, впитавшей влагу черных снегов земле. Лесная речка, что еле движет воды в постоянстве болотной тишины, и ветви, ветви ив по ее нечетким берегам. Склоны извечной земли, утоптанной нашими ногами.

Девушка в белом платье, чья белизна столь грязна в этом лесу, девушка на берегу озера ледяной до костей воды. Ветер запутался в волосах цвета веток ив. И большие глаза, отражающие лед черной воды.

Ветви, обрывки шелка платья запутались в них. Синими от ледяного дыхания ветра руками ты убираешь листья из спутанных волос. Деревья с их черными ожившими в сумраке вечера телами, куда ты спрячешься от корней чужих судеб?

Прикосновения пальцев к алебастру плеча, словно ветви касаются глади тихой воды; легкое движение губ подобно дуновению ветра вскользь по коже. Тихо в своей медлительности и гармонии подставляем души лучам заходящего в ветви солнца, розовому отсвету давно забытого дня.

Вас любили, я знаю; но видели ли Вы при том сплетения судеб чужих ветвей на закатном небе?..

[О, ночные взмахи крыльев души:

пастухи, мы уходили однажды в сумерки леса

и преисполненные смиренья, - красный зверь,

зелёный цветок и лепечущий ключ -

вместе с нами! О, древний стрекот сверчка,

на жертвенном камне цветущая кровь,

и крик одинокой птицы - в зелёной тиши пруда.]

Георг Тракль “Песнь о Закатной стране”, 1915г.