[Дружба крепкая не сломается… (с)]

Дружбу меж мужчиной и женщиной вы привыкли рассматривать как несуществующую. И женщину в этой паре странной, чуть на взгляд со стороны неполноценной, вы привыкли видеть тем источником раздора, что рушит узы крепкие, что прочнее камня. Ибо не может мужчина, пусть даже взятый как абстрактная идея и образ собирательный, не может он a priori нарушать спокойствие там, где его все устраивает. Он же мужчина, пусть и обобщенный и от того несуществующий, и значит это то, что не станет он устраивать мелких пакостей в сторону той, что оказалась с ним в паре дружбы.

А вот и нет, ваше мнение устарело и основано на неполноценных сведениях. Ибо я приведу вам пример, в котором тот, кто должен был бы девушку понравившуюся к себе привлечь (что столь громко ныне называют завоевать, но я не позиционирую себя как Башню Теней, не в этом случае), мелочным образом точит усилиями прикладной психологии и знания характеров счастье и волю к этому же счастью той, которую столь искренне называл другом. А она смотрит на него со стороны и испытывает лишь отвращение прозревшего человека.

И вы можете сказать, что виновата во всем женщина, ибо именно она своим лишь существованием соблазняет мужчину на разрушение столь зыбкого и туманного взаимоотношения как дружба. А еще можно и испросить определения той самой дружбы, но я промолчу, ибо уже все сказала.

Тебе дана власть над временем. Сожми его в комок, стяни в одну точку дни, недели, месяцы, что есть пыль на сапогах веков. Осознай всю бренность дня, непостоянность месяца, небытие года дабы не расплескать себя по пустым страницам тетради истории…

Разведи руки в стороны, растяни его на ветру, что дует так медленно-порывисто, что развеянные волосы не опадают на плечи. Почувствуй длину утекающих сквозь пальцы минут, заморозь мгновения взглядом; растяни эти точки пространства, заполняя пустоты меж ними собой дабы прочувствовать полноту бытия…

Ты идешь медленно, аккуратно растягивая шаги – люди пробегают мимо, второпях не замечая формы своих жестов. Пара шагов, и все, кого ты знал, умчались вперед, так и не узрев красоту шестого часа, того, что был десятого июля.

Сжимай, растягивай, но не бойся толпы.

Две недели – столь непростительно мало, ибо мы видим, как стоим в начале бесконечного пути; это столь непостижимо мало, что мы не имеем права тратить наше время впустую. Две недели – так необъятно много, если мы сможем сие осознать.   

I can't see you, I can't hear you

Do you still exist?

I can't feel you, I can't touch you,

Do you exist?  

I can't taste you, I can't think of you,

Do we exist at all?

Однажды отняв, ты дашь большее – ты дашь мне меня, что еще не было. Ибо я должна быть постоянной в объеме полета мысли. Вытяни из меня ленты стонов – вдохни в меня свежий воздух нежного прикосновения. Возьми мои чувства, мои ощущения – дай мне черные застенки наших душ. Постепенно, по одному, шаг за шагом отнимай у меня меня же, вытягивая словно жилы мое прерывистое дыхание, мои прежние мысли, мою прежнюю жизнь. Дай черному потоку теплого воздуха влиться в опустошенный тобою сосуд, дай мне найти большее от себя, дай мне меня саму, что кроется за туманной завесой серого дня.

Use your illusion and enter my dream...

[Epica “The Phantom Agony”]

Plastered all these walls with color

I drank your tears watered with wine

Contented with this taste of anger

Regarding this was mine

I tested all in vague proportions

I drank your tears like they were mine

I dared to speak of new horizons

and blinded both your eyes with mine

[Diary of Dreams: “Methusalem”]

Мы можем писать оды жизни лишь в моменты смерти, в моменты нашего цветения. Когда мы счастливы, мы счастливы будто малые дети, и лишаясь возможности петь слезы серому небу у нас над головами, мы создадим дождь наших слез.

Наше счастье губит зеленым шелком рукавов парящей мечты драгоценные алмазы души – прозрачную кровь, что течет в жилах хрупких страниц мелкого почерка. Наше счастье притупляет чувства, затупляет страсти, отупляет сознание; оно уже не может быть таким, оно таким не будет. И мы можем его сломать… Это счастье не станет фарфоровой куклой на полке чужих стереотипов, это счастье не станет картонной птицей в представлениях чужых и чуждых мне людей.

Каплю горькой настойки полыни на моих слезах внеси в этот эфир – в нем слишком много вишневого сиропа. Серпантин тонкой струйки крови моего раненого сердца пролей в чашу, чашу, что мы решили пронести вместе хоть несколько шагов, чашу моей печали, что ты решил испить до дна… Филигранные чувства, выточенные порывами страсти по белой коже, выгравированные жаждой по нежности, - развей их легким ветром по серому небу наших надежд, серому небу над темно-зеленым полем жизней; оберни их тонким шелком вокруг моего тела. Мое тело станет твоим в своем горьком стремлении принадлежать; в горьком порыве цвета красного сухого вина, вкуса плотного черного шелка, запаха безумной страсти и нежности.

Терпкую горечь ты не можешь создать в отчаянии, терпкую горечь ты создашь лишь пресытившись сладостью. Потому ты не можешь создавать черное кружево на пергаменте в моменты простой радости, потому я не могу вырезать цветы на земле черного страха.

Февраль. Достать чернил и плакать!

Писать о феврале навзрыд,

Пока грохочущая слякоть

Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен,

Чрез благовест, чрез клик колес,

Перенестись туда, где ливень

Еще шумней чернил и слез.

И если мы выживем… Я так хочу выжить, я так хочу не отпустить мечту. Мечту игры темно-зеленого шелка длинных рукавов; мечту, что прикоснулась тонкими длинными пальцами к той граненой ручке двери, прикоснулась и уже готова ее повернуть. Мечту… Я хочу воздуха, я так боюсь этого воздуха, что движется во мне. Я боюсь, я боюсь, надеюсь и знаю, что все будет… Я боюсь потерять бессмертие, я боюсь потерять свою вечность в тебе.

Зеленые шелковые рукава мечты, что кружится в танце сумерек. Я так остро ощущаю ее возможную невозможность, ее легкие шаги в сторону от меня. Я верю, знаю, но так боюсь потерять ее сейчас, в момент обретения, в момент, когда она касается белыми пальцами стеклянной граненой ручки двери в мою душу; в момент, когда я видела ее черные глаза на иссиня-сером лице. Я боюсь потерять тебя навсегда и сейчас. Потом, но не сейчас… Я не знаю, кого об том просить.

И если мы выживем, я готова отдать все за ту мечту, что стояла за дверью в комнату моих душ.

Где, как обугленные груши,

С деревьев тысячи грачей

Сорвутся в лужи и обрушат

Сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют,

И ветер криками изрыт,

И чем случайней, тем вернее

Слагаются стихи навзрыд.

[Б.Пастернак “Февраль. Достать чернил и плакать…”] 

О, горькое время заката,

когда мы с окаменевшими ликами глядимся в чёрные воды.

[Георг Тракль “Закатная страна”]

И тёмный голос изрёк из меня: В ночном лесу я свернул моей чёрной лошади шею, когда из её

пурпурных глаз сверкнуло безумье; тени вязов упали на меня, голубой смех ручья и чёрная

прохлада ночи, когда я, дикий охотник, вспугнул белого как снег зверя; в каменной бездне

мой лик омертвел.

[Георг Тракль “Откровение и закат”]

Бархатные, с нитью шелка лепестки роз пахнут закатом солнца в темной воде лесного озера, озера  елей и ольх по берегам. Закатом цвета костра при луне, что серебрится будто твое кольцо. У этого запаха вкус твоих объятий, когда ты на кончиках пальцев походишь сзади, проводишь рукой по белой коже шеи. Я ощущаю его кожей губ, прильнувших к лесному ручью в сумерках богов и времен. Я ощущаю его словно босиком по осыпавшейся хвое сосен. У их прикосновения образ твоих волос, волос меж моих пальцев. У их прикосновения звук отражения солнца в темной воде далекого лесного озера; озера, над которым восходит луна.

Сам того не зная, к тому не стремясь, не ведая и не понимая, нет, не об озере моего леса думал тогда ты. Образ, законченный образ, и его цвет вкуса, и запах его прикосновений подарил мне ты одним лишь желанием, одним лишь движением без звука…

Now I have a collection of you

Though I can't restore

Every memory of us

Tons of pictures – letters

Written in love – but you're more

[Lacrimosa: “Senses”]

Вымышленные конструкции из матового стекла с привкусом парфюма Echo возводятся на песке цвета моих волос. Хрупкие замки иллюзий о тебе, замки, что выросли на костях моих слез. Замки из воздуха и твоего аромата, аромата Echo. Тонкие пальцы кладут черепицу твоих волос на алтарь из былых воспоминаний: я тебя придумала, придумала при первом столкновении острых глаз.

Слово сорвалось с губ – я придумала тебе имя в моем сердце, я придумала тебе душу с ароматом Echo. Прикосновение тонких пальцев к волосам – тебя нет в действительности, ты здесь, в моем воображении.

Я иду к тебе по тонкой ленте бирюзового аромата Echo, я вижу тебя из прозрачного горного хрусталя – он будет с голубым оттенком. Тебя там нет, там лишь голос и… реальность. Реальность тебя, неумеющего носить аромат Echo, тебя, не из стекла и воздуха, тебя другого, режущего холодно и остро-больно.

Ты уйдешь, и останется лишь эхо твоего аромата, твоего тепла. Ты уйдешь и унесешь за собой ленту чистого воздуха и кристаллы горного хрусталя с голубым оттенком. Ты унесешь в своем сердце мою мечту о тебе, которого нет. А я вновь побегу по тонкой ленте аромата с острым лезвием на конце.

[I wish I knew about sub drop beforehand...]

[А по утру они проснулись…]

Сабдроп - это возникающее у боттома сразу после сессии преходящее состояние физической изможденности и плохое самочувствие, а также состояние нравственной подавленности, депрессии, тоски, тревоги, нервного срыва, иными словами, глубокого психологического дискомфорта, - сразу или через некоторое время после сессии.

Представьте себе, что вы не знаете, что такое похмелье. И вот вы просыпаетесь утром после обильных возлияний. Голова разламывается, в желудке поселилась огромная мерзкая жаба, в рот опустошили кошачий гигиенический лоток, на лбу капли холодного липкого пота: и на этом фоне вы еще и не понимаете, что с вами. Может, вы умираете? Может, вас отравили недруги? Вы не знаете, что к вечеру вас всяко отпустит. Вы не знаете, что вам полегчает от пива (ста грамм, кефира, чая, кофе, воды, сока, рассола, алка-зельцера, хаша, прогула работы с возвратом в постель, глюкозы с аскорбинкой внутривенно, промывания желудка). Вы не знаете, что вам сегодня так плохо именно потому, что вчера было так хорошо.

----------------------------------------------------

Описание реального представляется вымученным, пожухлым, словно лист кочана капусты, оставленного на поле; реальное становится нереально мерзким, с желанием это-не-со-мной, как только начинаешь находить ему подходящие слова, втискивать в узкие колодки чужих представлений. Широта моей души начинает гнить и плохо пахнуть, когда к ней начинают применять понятия, что выдумали задолго до них.

Ощущение твоего тепла за столь долгие дни не-вместе стало для меня недосягаемо-неземным, не-для-меня. Внутри меня образовалась пустота, и ее пришлось заполнить горячечным бредом.

Описание реального становится нереальным, а посему нужно выдумывать. Выдумывать себе новые, полные густого смысла души, свободные от проблем мелочности и повседневного разбиения головы об стены чужих комнат. Нам откроются веяния новых темно-зеленых лент в грязных гостиных старых домов; ленты одиночества и тупой безысходной тоски станут стискивать нам горло – да, именно так мы назовем свою слабость, слабость человека перед обстоятельствами, придуманными долгом и обязательствами. Мы назовем примитивное красиво – никто не узнает, всем все равно – и примитивное красиво же совершим. В порыве душевном к красоте мы забудем, что мы все еще люди; мы станем густым черным облаком, сгустком темно-зеленого отсвета в комнате выдуманного дома карточных игр.

Нам будет плохо, нам будет очень плохо, но мы заставим страдать себя красиво.

Среди шелков, парчи, флаконов, безделушек,

Картин, и статуй, и гравюр,

Дразнящих чувственность диванов и подушек

И на полу простертых шкур,

В нагретой комнате, где воздух — как в теплице,

Где он опасен, прян и глух,

И где отжившие, в хрустальной их гробнице,

Букеты испускают дух…

[Ш.Бодлер “Мученица”] 

Нарисуй меня. Нарисуй меня тенями сумерек на белом шелке смятой постели. Нарисуй меня темным бархатом на холодной коже; нарисуй меня красным шелком на пурпуре горячих вен. И завязанными глазами я попытаюсь узреть твою душу. Нарисуй меня грифелем в сумерках и маслом при свечах. Нарисуй меня движением своих рук вдоль моих; нарисуй меня своим дыханием. Связанными руками я буду тянуться к тебе.

Маски черного бархата и горячий воздух малых гостиных; старое дерево колонн балдахина хранит былое тепло. Фламандское кружево, ришелье белых сорочек; ленты шелка и полотна белоснежного батиста. Нарисуй меня… И просто будь рядом со мной...