Сколь  не совершенна я в чем-либо отличном от меня: в тебе, в твоих словах и в мыслях обо мне тебя.

Сколь убивает, притупляет чувства такая простая в себе радость, сколь сильно вытягивает мысли – будто накручивая нити разума на тонкие пальцы – на себя, от других, от иных, от себя, от меня.

Я плачу, я поняла, мне режет сердце сталь холодная ножей несовершенства… и холод искренности – не поздно? Не поздно ли терять теперь; но я хочу вернуть, вернуться. И я хочу, чтоб слезы тихо капали, текли вниз – поверь, мне будет легче так.

Я глупа в ином, отличном от меня.

Один из тех ножей, что прочно сели в сердце – сознание несовершенства самое себя, и осознание сознания того.

[Если девушка дарит вам фотографию, на которой она улыбается, знайте, что эту улыбку она уже подарила фотографу]

Я их ценю невообразимо и тайно ими восхищаюсь, стремясь постичь их мастерство, смотря на них огромными глазами, что полны трепета таинства. Я к ним стремлюсь глубоко-не_сознательно, порывами внутренних ветров, что срывают лепестки с нежных цветов. Я их коллекционирую, собирая свои чувства, складывая в неизвестную доселе старую жестяную коробочку памяти гениев с объективом, гениев, что так и не приняли мою улыбку в дар.

Их тонкие пальцы рвут все беспощадно и в клочья; их холодные глаза режут. Они всегда не_мои.

Продать улыбку им так просто, так легко и так… заманчиво-желанно.

Прозрачным облаком рассыпаться пред их глазами,

Туманами рассветными окутать их сознанье

И легким ветром ускользнуть куда-то в даль.

Но пальцы тонкие жестоких этих лиц

Столь холодно-недвижны, столь чужие,

Не тянутся к прозрачным лепесткам нежнейших роз,

Не жаждут губ, движений рук, дыханья ветра.

Простой ухмылкой отметут с лица

Любое дуновение мечтаний.

И ранят холодом стальным глаза,

И нет прибежища от их сарказма.

Не от того ли, что чужая им есть я,

Не от того ли, что чужим остаться им на веки мне?..

Они так схожи холодностью стекла объектива…

Drak Tranquillity, 24.04. клуб “Точка”

…Я вспоминаю, и воспоминания мои с каждым днем становятся ярче, приобретая оттенки встревоженных ото сна чувств и ощущений: их не было ранее, лишь пред_чувства, будто заготовки бытия. Тех ощущений не кончиках пальцев не было тогда, в тот момент, что так требует их безоглядно и полностью; лишь через воспоминания, будто сквозь туманную дымку сна, пробиваются они к сознанию, обретая форму и воплощение в слове.

Мне бы хотелось описать все в точности, до последней мелочи, каждый жест в его форме; мне бы хотелось передать суть, дабы отметить в глубинах памяти. Но запомнились лишь ощущения, ощущения, рожденные воспоминаниями, а от того не столь важны факты, важны, но не здесь.

Лишь воспоминания об ощущении восхищения, смешанного с радостью и упоением, что рождает эйфорию – где-то в глубине подымающиеся волны теплого моря.

P.S. Хотелось бы взять автограф у Сундина в вида рисунка...

Отчет на Darkside.ru

Светлеют звуки в воздухе закатном,
о дальней грусти дня напоминая,
наполненной нездешним ароматом,
и неземным восторгом искушая. 

И как о спутниках пропавших выдох,
как эхо радостей, сокрытых тьмою, -
так падает листва в садах забытых
в молчанье райском солнечного зноя... 

[Георг Тракль “Равновесие”]

Ты пахнешь воспоминаниями о лете, что осталось в нашем сердце желтыми исписанными страницами. Ты пахнешь мечтами, оставшимися засушенной розой меж листами выветрившихся духами чувств, мечтами, что кристаллами переливались в нитях теплого ветра; лучами солнца, что, проходя сквозь тонкое кружево листьев, окрашивает нас в стертые цвета тридцатых. Тонкими линиями движимых по спине пальцев, полузакрытыми, спрятавшимися за ресницами глазами, колышимыми легким ветром занавесями…

Четко исписанными страницами жизни ты кажешься невесомым облаком ускользающих из рук нитей прошлого, что связали руки тугими путами. Отпускаешь ввысь утверждением отрицания, гармонией хаоса. Лишь тонкий, еле уловимый в шуме города запах прошлого – движений рук, запутавшегося в волосах ветра, сестер солнца в глазах…

Темна песня весенних дождей в ночи,

под тучей, дрожа, груша розово расцветает,

фокусы сердца, песнь и безумье в ночи,

огненный ангел из мёртвых очес излетает.

[Георг Тракль “Темна песня весенних дождей…”]

Рассветный воздух подобен струящемуся меж пальцев прохладному шелку. Ветер розовыми лентами запутался в тонких ветвях, разорвался – не выпутаться, не спрятаться, не хочется. Будто туман, будто дым, будто пыль цвета грез застыли облаком воспоминаний над аллеей тополей – искрами тихих рассветных солнечных бликов мерцают нежные звуки в них. Прохладное предчувствие дня цвета бирюзы; холодное ощущение мгновения легко касается кончиков пальцев – прозрачными ниточками разбегается по коже.

Холодный запах влажной земли – капли росы таятся в траве; запах коры, запах прелых листьев – холода, озноба и одинокой тишины. Прозрачные потоки осознания единения касаются век, пальцев, губ – лишь желание выпить без остатка множественность мгновния.

Тонкий белый хлопок резко очерчен в предрассветной дымке – четко, сильно, нереально, будто широко раскрыты глаза. Тонкий белый хлопок и потоки волос по спине – босиком бежать по холодной земле. Будто запутавшись в тонких ветвях, бирюзе, прохладе и свежести утонуть в твоей нежности, утонуть в твоем тепле.

Зимой так прекрасны розы. Бордовые на белоснежно-синем в сумерках снегу, будто каплями густой крови ложатся они на следы невесомых босых ступней. Белый снег им так к лицу, но лучше синий, тот, что в вечернем лесу на далекой заросшей поляне. И они, упавшие из замерзших пальцев, разбитые и рассыпавшиеся сотнями судеб пропавших в заиндевелых ветвях. Зимой так прекрасны розы, а мягкие лепестки бархатом расцветают в руках; именно зимой…

…Букет розовых тюльпанов, в белой бумаге и плотно прижатых друг к другу и много; нераспустившихся, с тугими острыми на кончиках бутонами и густо-зелеными листьями. Букет в руках, что в перчатках, что в твидовом пальто, а на ногах туфли бегут по весенним лужам к трамваю в лучах теплеющего солнца. И ирисы в сдержанных руках, очки в черной оправе и тающий снег на душе. Весной…

А летом, в его полные неги и солнца дни любимы ромашки. Полями, охапками, венками; босыми ногами по утренней росе, букетами в вазах на скатертях ручной вязки. А по вечерам, на веранде с пледом и горячим чаем – тонкие сиреневыми лепестками полевые колокольчики на столе. И в лунную ночь, полную прозрачного призрачного света, вновь бордовые розы, что в сени деревьев кажутся черными.

Потом, в конце августа, в прохладные утра полные тумана и серого света – пестрые георгины и увядающие золотые шары; и сломанные подсолнухи в вазе…

…А осенью я вдохну аромат опавших листьев, листьев, что охапкой поднесу к лицу. Осенью я не жду цветов. 

Теодор Северин Киттельсен (1857-1914) – норвежский художник, иллюстратор сказок. Творчество его пропитано духом северных лесов и скал, духом древних норвежских преданий, а от того завораживает своей непривычной простотой, в глубинах которой таится непостижимая тайна.

“Мне более всего по душе таинственное, сказочное и величественное в нашей природе, и если я не смогу впредь совмещать свою работу с разумным изучением природы, я боюсь, что невольно отупею в своих чувствах.”

Он создаёт несколько серий рисунков, которые впоследствии выходят отдельными книгами: “Жизнь в стеснённых обстоятельствах” (Fra Livet i de smaa Forholde, 1890), “С Лофотенских островов” (Fra Lofoten, 1890-1891) и “Колдовство” (Troldskab, 1892). Это были первые книги, целиком созданные Киттельсеном. Помимо рисунков, он публикует в них тексты, обнаруживая незаурядный писательский талант.

Рисунок морского тролля, несомненно, был одним из первых, навеянных пейзажами Нурланна — северо-восточной части Норвегии. Встреча с троллем — сюжет многих норвежских историй, одна из них послужила тематикой картины Киттельсена. Это история о Йохане Перса и Элиасе Нильса, об их встрече с морским троллем. В конце истории Элиас нашел на одной из шхер огромный камень и в гневе сбросил его в море, и тут:

“Едва он упал в воду, как стал стремительно увеличиваться, он рос и рос и
вскоре из морской пучины поднялось ужасное чудовище, которое раскрыло свои огромные челюсти, настолько огромные, как открытый гроб, и прорычало: “Ну-ка, попробуй плюнуть мне в лицо еще раз, Элиас, но позволь мне сказать тебе…”

Другие рисунки из книги “Колдовство” посвящены персонажам норвежского фольклора и народных преданий.

В 1890-е гг. Киттельсен выпускает целый ряд книг, самой значительной из которых считается “Чёрная Смерть” (Svartedauen). В ней художник воспроизвёл самый драматичный период истории страны, когда под угрозой оказалось само существование норвежцев как нации.

“Чёрная Смерть” — это пятнадцать поэм с иллюстрациями, в большинстве своём целиком созданные самим Киттельсеном. Самые потрясающие из них – “Чума идёт”, “Осенний вечер”, в которых он достиг при удивительной стилистической простоте потрясающего эффекта восприятия. “Чума на Лестнице” – кульминация “Чёрной Смерти”, где странная, головокружительная перспектива рисунка необычайно усиливают исходящее от него ощущение ужаса. И в плане темы, и в манере исполнения этот рисунок занимает особенное место во всём творчестве Киттельсена.

Цикл «Тирилиль Тове» (Tirilil Tove) погружает нас в мир природных таинств. Зоркий глаз художника, всматриваясь в, казалось бы, обыкновенные пни, деревья и корни, видит в них пугающие и завораживающие образы лесных и горных обитателей. Грань между реальным и фантастическим практически невидима. 

http://www.kittelsen.ru

[Эта картина возникла в моем сознании очень давно, и иногда я вспоминаю некоторые ее краски, формы, ощущения. Непозволительно давно, а от того стерлись очертания, померкли оттенки, оставив лишь темно-зеленый в доминанте. А недавно мне стало удивительно, что никто не рисует темно-зеленых комнат.]

Темно-зеленый, будто болото староанглийских лесов, когда день сер и солнца не видно из-за туч; осот застилает собой клочки неба – вода темная, густая и топкая, а ты тонешь, тонешь, погружаясь в объятия теплого небытия. По краям лес, деревья с темными стволами, а осень уже ушла, оставив мокрую кору и зеленоватый мох…

Темно-зеленый, будто глаза, будто стекло, укрывшее старый бурбон. Густой и темный, будто смола, будто ее окрасили в темно-зеленый цвет грязных темных парижских улиц и покрыли ею стены. Темно-зеленый цвет стен маленькой комнаты, наверное без окон, ибо там светло лишь от свечей в канделябрах – или же сейчас вечер, и плотный пыльный бархат штор задернут, отражая внутрь комнаты густой трепет.

И в комнате стол темного дерева, и на нем тяжелый металл канделябра, и желтый воск свечей тает, льется потоками непролитых слез; и мерцает свет на темно-зеленых стенах не то в ткани, не то в густой краске.

Желтый воск так похож на твою кожу, матово-бледную в бликах свечей. Он так близок ей, что ты лежишь на столе обнаженная, тая воском под моими руками. И не хватает лишь фиолетового шелка твоего платья, что так поспешно ты скинула на ковер – в нем утопали шаги твоих босых ног. Столь поспешно, что я успел позабыть о твоей власти, и вот я верчу в руках твой стилет – безумец, опьяненный темно-зеленым блеском глаз, бархатом цвета бутылок и фиолетовым шелком.

Нет, темно-зеленый, матовый, голые стены и краска на них. Лишь стол в центре комнаты, а на нем обнаженное тело и потухшие свечи; фиолетовый шелк и тонкий стилет в белой как воск груди. Или же ты жива и вновь смеешься надо мною…

Ulver: Bergtatt - Et Eeventyr i 5 Capitler

[Однажды мне сказали, что я пишу обрывки норвежских сказок и попросили рассказать одну, но целиком. И я прошу вас прочесть мою сказку и рассказать мне о ней, ибо то первый мой опыт подобных писаний.]

[Красные яблоки падают в снег

С черных ветвей, оголенных зимою.Осень давно ушла.]

Красные яблоки на белом снегу – будто румянец, оставленный остывающим закатным солнцем. Россыпью из опрокинутой плетеной корзины черных прутьев: по полу, по затертому дереву ступеней – к легкому прозрачному снегу. Тонкая бледная рука в шелке белого кимоно будто отдала всю кровь им. Сталь легко разрезает звенящую тишину воздуха – яблоки алыми каплями крови ложатся на снег. Удивление вырывается из-под тонких губ вместе с белым туманом чуть теплого воздуха; зрачки расширяются под черными ресницами. Одинокая хрустальная слеза катится по щеке.

Сталь ложится в ножны –  веки опускаются под тяжестью снега; одинокие шаги слышны в тишине белого безмолвия.

Все медленнее падал снег, покрывая саваном черные волосы, белый шелк, алую кровь и яблоки…