Дух резеды разлит средь бурых трав,

и пруд знобит в сверканьях полинялых.

Забылись ивы в белых покрывалах,

рой мотыльков вокруг себя собрав.

Терраса греется, и тишь кругом.

В воде сверкают золотые рыбки,

и облака плывут над взгорьем, зыбки,

и, чуждые, бредут за окоём.

Светла листва беседки; здесь гурьбой

шли в ранний час юницы и смеялись.

И на листве улыбки их остались;

и в жёлтой дымке пляшет фавн хмельной.

[Г.Тракль: “В старом саду”]

Дачные домики – чувства в картонных коробках, легкие, словно кремовые шляпные ленты. Обвитые виноградом веранда, беседка – вязаные спицами скатерти с кистями на круглых столах. Темное дерево старых комодов, шляпные картонки – круглая и овальная – на фоне из обоев в букетах цветов: в гостиной розы, а в девичьей – тонкие васильки. В платяной шкаф залетели бабочками белые платья – на короткий сезон отдохнуть.

Ты возьмешь в руки соломенную шляпку и отправишься по лучам утреннего солнца в поле, полное ржи; или, может быть, к старому дубу – по мосту через ручей и овраг. На ногах шелковые туфельки, а волосы пахнут липовым медом. Чувства прячутся, теснятся на желтой бумаге, что покрыта тонким кружевом черных взмахов пера – аккуратно перевязанные шелковой лентой листы прячешь в верхний ящик комода: пара писем и сухие цветы.

Дачные домики – ощущение темной прохлады внутри, зеркала отражают так призрачно-странно блеклый чуть серебристый свет. Солнце рвется во внутрь, но путается в занавесях на дверях. Все в саду, а ты затеваешь здесь тайну – лишь взирают укоризненно старые часы да букет полевых цветов.

Дачные домики – бархат темной листвы на закате. В двух шагах от веранды, что увита плющом, красные цветы тонут в зелени – домик ведьмы на опушке лесной. Догорает закат, солнце прячется в лес из елей, красит ветки их золотом алым; догорает закат, отражается в чашках – чай же будет немного потом. А затем быстро синим окрасится небо, и зажжется над столом керосиновая лампа, приглашая к вечернему чаю в фарфоровых чашках с букетами цветов.

Shadows Magic: A Little Part of Danger

Wie versteinert siehst du mich nun sitzen

Ausgeliebt - leer und krank

Ausgeblutet - ausgesaugt

Doch deine Liebe fliesst durch meine Adern

Ich bin nicht tot - nein - ich bin nicht tot

Noch immer hore ich deine Stimme zu mir sprechen

Noch immer spure ich deine Lippen auf meiner Haut

Noch immer brennt in mir dein Licht

Noch immer liebe ich dich

Noch immer will ich dich erleben

[Lacimosa: „Bresso“]

>>>

В тот вечер доктор Клаус сидел в гостиной у окна. Он специально подвинул кресло к окну, такому широкому, чуть стальному и серому от вечера улиц. Элизабет каждый раз раздражалась до безумного молчания надутых алых губ, когда он садился вот так и долго смотрел в пустое небо над сквером. Но сегодня она куда-то ушла, надев черные туфли и маленькую шляпку; она сказала, что затем снимет ее и отправит ко всем чертям, а за место нее приколет к своим иссиня-черным волнам волос бордовую розу – так она будет похожа на ту самую Кармен еще более, и потому не понадобится веер. Веер Элизабет любила меньше быть может лишь оперы Верди, а потому в те редкие дни, когда она оставалась дома да к тому же одна, аккуратно подносила иглу патефона к пластинке и разыгрывала перед внушительных размеров туалетным зеркалом великую драму.

В тот вечер, когда жена закрыла за собой дверь, доктор Клаус долго стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди, и каждую минуту затухающего дня забывал включить лампу. Резко очнувшись, будто ото сна последних дней, он раздвинул резко гардины и отбросил в сторону легкую вуаль тюля, подвинул кресло к окну и долго не решался сесть, проводя руками по его спинке, ощущая под ладонями мягкую чуть теплую кожу и гладкое дерево, впиваясь в него длинными пальцами до нервной дрожи. Он резко сел, обхватив голову руками, плотно сжав веки. А перед глазами проносились мост, рассвет, волосы цвета мокрой земли, брусчатка, холодные пальцы у дрожащих губ и тихий шепот ресниц – целый мир, уместившийся в несколько осенних дней; и серые комнаты, и фиолетовое пальто, и огненный выстрел…

Он открыл глаза и долго смотрел в серое небо, будто хотел впитать, впить его досуха. День затухал, иссякал, утекал песком сквозь пальцы; становился серо-стальным с черными голыми ветвями на фоне неба и мокрой от дождя брусчаткой. Еще не совсем вечер – лишь недавнее утро – он был полон всех оттенков серого с каплями тоски и грусти: вот фонарь, что цепляет утром белесый туман, скамейки в сквере, последние листья тополей, другие дома – во всем видел Клаус лишь воспоминания. Воспоминания, лишь обрывочные видения, былые образы метались в нем, бурлили в крови и текли с нею по венам – лишь хотелось выпустить их в холодный воздух, распылить в серое небо. Клаус посмотрел на руки – казалось, будто сейчас кожа на них лопнет сотнями трещин, будто вырвутся с кровью его чувства, расцветут каплями-цветами, и он станет свободен, и все станет как прежде, до ее прихода…

… В тот вечер, что был еще меркнущим днем, доктор Клаус, забыв включить лампу, ибо предметы в его глазах приобрели необычайную четкость, впервые за последние десять лет достал мольберт. Тот запылился на шкафу в кладовой, куда его положила Элизабет при уборке, покрылся тонкой легкой пылью – будто мягкий песок, будто серая пудра странного актера. Он поставил мольберт у окна – единственного источника света; он нарисовал портрет девушки на мосту, девушки с развевающимися по ветру волосами, девушки в шерстяном фиолетовом пальто и замерзшими тонкими пальцами. И вспомнив, как она однажды попросила ее нарисовать, он закрыл за собою дверь и вышел в осенний вечер.

В продолжение идеи [Part I & Part II]

Pride and Prejudice

Она несколько раз прошлась по тропинке туда и обратно и, очарованная прекрасным утром, остановилась у калитки, заглянув в парк. За пять недель, проведенных ею в Кенте, в природе  совершилось немало изменений, и теперь с каждым днем все пышнее раскрывалась молодая листва на рано зазеленевших деревьях. Она хотела было зайти в парк поглубже, как вдруг заметила человека в прилегавшей к ограде группе деревьев. Он шел по направлению к ней. [Дж. Остин “Гордость и предубеждение”]

Душистые персики разбежались россыпью по белой скатерти – легкое кружево по краям и пара мережек; убежали из большой вазы красно-винного стекла. Ты сидишь у открытого в лето окна, лишь чуть колышется белая занавесь. За широкими в пол французскими окнами лето плещет в парке солнечными лучами сквозь зелень тонких листьев. Гравиевые дорожки шепчутся под чьими-то ногами, кто встал сегодня с рассветом и отправился в туман чуть розоватого восхода над покрытым прохладной росою лугом – он прошел через старую аллею вековых дубов и присел в задумчивости на скамейку…

Но то было утром, а сейчас ты сидишь у окна, скрытого тенью дикого винограда, в легком белом платье и с книгою в руках. Ты укрылась от шума дома, что полон гостей и их шуршащей сплетнями суеты, в тишине библиотеки, и сейчас сидишь у окна, скрытая многочисленными книжными шкафами.

Вечером будут сиять твои глаза в гостиных, вечером ты будешь танцевать, а лампы под зеленым абажуром мягко раскрасят золотом дерево фортепиано – твои пальцы так легко скользят по костяным клавишам. Атласные туфельки скользят по паркету, платья легки и изящны, а локоны растрепались по плечам; но ты стоишь у окна и смотришь в ночь, и твоему уму не верят знатные джентльмены.

Ночью, при свете свечи, ты проведешь тонкой рукой по ткани одеяла, вспомнишь вечер и вновь влюбишься в книгу, что пленила тебя днем. Хрупкий маленький мирок замкнулся на людях: мелкие желания, мелкие помыслы. Но ты оказалась выше.

Гордость и предубеждение каждого дня.

Белые, чуть тронутые розовым рассветом пионы распускаются, обволакивая мысли нежным ароматом, будто твой шепот чуть слышно проникает в душу. Тонкими белыми струйками льется по коже, ласкает терпко-бархатистыми лепестками. У меня на столе стоит мечта цвета воздушного пирожного – будто прозрачная вуаль, легкая занавесь колышется на распахнутом настежь окне.

Запахами лета ты целуешь мои запястья – ключицы выбелены в мрамор, в сгибах локтей теряются слезы. Заплетаешься в моих пальцах, тонешь в волосах. Мое лето – мне лишь сделать шаг к тебе в объятия стогов сена и охапок ромашек. Мы так долго ждали момента тишины.

Изумрудное лето пока лишь в солнце сквозь листья над головой, в теплых руках лучей – я буду мирно спать вдали от суеты, и мне приснится самое красивое лето…

…Мы слишком долго шли, и сделать шаг последний нам сейчас не представляется возможным.

Scenery Magic: Too much craving...

Without you I cannot confide in anything

The hope is pale designed in light of dreams you bring

Summer's gone, the day is done soon comes the night

Biding time, leaving the line and out of sight

It runs in me, your poison seething in my veins

This skin is old and stained by late September rains

A final word from me would be the first for you

The rest is long but I'll go on inside and through

[Opeth “Blackwater Park”: “Patterns In The Ivy”]

Сентябрь. Я люблю целовать твои волосы цвета опавшей листвы, твои руки, что подобны тонким цепким ветвям. Я тону в твоем дожде, в твоих холодных утрах с облаками цвета margenta. Я брожу босиком  по желтым листьям, я тону в их земляном вкусе, их прелом тепле. Мой сентябрь, я отражаюсь в твоих небесах.

… Босиком к старому парку за высокой каменной оградой – мимо церкви, мимо башни; я бегу к тебе в том самом платье, что ты так любил. Бело-кремовое, чуть плотное – я сегодня твоя невеста, твоя Офелия. Обвенчай меня с высокими кленами – рукам чуть терпко касаться их бархатистой коры. Обними меня тонкими черными ветвями – они пахнут горьковато-нежно, будто я знаю, что мне не вернуться. Ты останешься моим забытым парком с затопленными холодными дождями дорожками – их уже не помнят наши ноги.

Я тону в твоих небесах, и холодная вода плещется поверх моего лица…

Scenery Magic: Evening Walking

It was all true

A parlour strode, and the night sets forever

I stray in the quiet cold

And you gird me when I dare to listen

Elastic meadow, endless arms of sorrow

Lips try to form "because"

Trying to adapt to the wilderness

Where even foes close their eyes and leave

[Opeth, “Morningrise”: “Advent”]

Тусклый осенний вечер – октябрь. Дождь. Ты помнишь этот дождь, что так и не пролился ледяной свежестью нашей осени? Дождь будет завтра, я знаю, я чувствую, я вижу его в облаках. Утро будет малиновым, утро будет завтра (A morning in magenta). А сейчас мне страшна грядущая ночь, и я убегаю лишь дабы не чувствовать ее шагов в малиновых облаках.

Каждый вечер я вспоминаю о ней, и воспоминание это отравляет медленным ядом прозрачный воздух. Она так любит закаты, пусть и не видела ни одного; ведь они дают ей плоть и власть. Она приходит тихо-тихо, и слышно лишь колебание воздуха перед глазами, и подобный игле резонанс их со стуком сердца, и быстро, и резко…

Она входит бесшумно и темно – задувает свечи, оставляет нити дыма. Ее руки холодны и нежны на кончиках пальцев – она сядет рядом и станет ждать моего признания. Будто развязывая шелковые ленты, что скрепили старые письма, она проникает в мою память – медленно, осторожно-верно, чутко-направленно, и выуживает воспоминания о тебе…

…Я буду бежать от нее по угасающим улицам – мимо парка, мимо старой башни – в малиновые на черном облака. Я буду бежать все то время, что отпущено ей. Но я не убегу.

Сегодня, перед тем как лечь спать в затухающую под рассветом ночь, я придумала идею. Идею художественного описания-написания и развлечения своих пальцев. Я буду рассказывать рассвету истории. Истории чужих картин, истории моих их ощущений. Будто мозаика, кусочки которой кто-то рассыпал мне в руки – кусочки образов и взмахов кисти. Я сделаю из них обломки слов и мысле-ощущений.

Существует множество замечательных художников; они дают своим работам таинственные названия, объединяют их в циклы, чьи имена рождают ощущение приоткрытой тайны. Пусть то будут рассказы о моих от них впечатлениях. 

Потребность в чем-либо подобном обозначилась давно, теперь же мы наконец-то имеем ее воплощение. Представляю на ваш суд и вам в помощь некий мануал по обращению и использованию сего дневника, то, что должно помочь вам в понимании сути и сущности здесь содержащегося.

Ссылка на данное творение перемещается в эпиграф. Творение пополняется время от времени. Желательно к прочтению всеми присутствующими здесь, пусть даже на время. Сухость и официальность вызваны предметом обсуждения. Прошу к столу…

Твои красные комнаты переливаются в моих чувствах: бордовый ковер на стене, люстра под тепло-оранжевым абажуром,  стол коричневого дерева и мягко-старые обои. Твои окна светят далеким теплом в смеси с тоской – я стою на своих темных улицах под окном, заслоненная ветками деревьев от твоих воспоминаний. Твои красные комнаты так далеки от меня в своей опустошенности внутри себя.

Ты заслонен от меня воздушной пеленой несбывшихся мечтаний – завесой подсвеченных желтым штор; ты расстилаешь кровать – я не хочу знать тебя приближенным к земле.

Твои руки слишком нежно и слишком редко гладят меня по спине; пальцы аккуратно пробегают по молочно-белым костяным клавишам пианино – я готова разлиться мягко-печальной историей не о тебе рядом. Твои слова обо мне полны запаха сирени майской ночью и шелеста фонтана - тайно, шепотом, быстро-скрытно, страстно-поспешно. Твои песни не желают позволить тебе обнять меня вдруг и сегодня и больше никогда – и большего не нужно, лишь твои мысли и воспоминания о запахе меня.

Нас так представили, нас так поставили-подставили...

Давай же продолжим пить коньяк, что тонкими струйками разливается по сознанию - вытягивает столь нужные не_сложные слова. Давай же относить все наши полу-чувства на тяжесть граненого стакана в тониких пальцах, а потому не мыслить плоско-просто, давая волю легким всплескам - раскатам волн янтарного тепла.

Твои красные комнаты в тишине ночи – я ушла из них давно и навсегда. Лишь теплый ночной ветер легким дуновением напоминает о тоске пустынных улиц… 

[Ты слышишь? Там тихо,

А может, я просто устала.

Расстались,

Разбились…(c)]

Виноградный чайник с кокаиновой стружкой – ты немного легка и меня вовсе не помнишь. Помню лишь я – оно тебе вовсе не нужно: заполняется сам, заполняется стружкой – удивления много, но мало так смысла. Столь же мало волос виноградного цвета (будто спелый мускат разлился по янтарной шкатулке): я пишу - это все, что я только умею (отличительная от меня тебя черта – так я думаю в вещих снах).

Виноградный же чайник с кокаиновой стружкой все стоит на столе – черт, ты многим так нужен; кипяток твой так пахнет летом, что ты смело пустила вниз. Все так просто, так мелко, но мы станем смелее – мы наполним все смыслом, что ведом только нам.

Старый белый фарфор, тонкий пар от воды – мне милы до бессонницы желтые сны – лишь твои, лишь твои; словно осени листья – в зеркалах нет мечты, только ты и мои глаза рядом.

Шаг назад, вдох открыто-наполненно, четко, чуть-чуть не по правилам – можно буду тебя ненавидеть я завтра? А сегодня я стану тобой…