Уроки абсурда III

Сегодня у меня возникает какое-то особенное отвращение к полярному миру. Может быть, я резко выражаюсь, но для меня попытка делить мир на черное и белое, правильное и неправильное - своеобразный символ дибилизма. Потому что есть много вариантов между ними, блин.

Я понимаю, что в каком-то смысле так проще, но в то же время и усложняет жизнь, потому что такой человек не может спокойно существовать со своими представлениями, ему обязательно нужно ими поделиться. Он обязательно будет доказывать, что технари важнее гуманитариев и наоборот, что красивые не могут быть умными, что мужчина должен властвовать, а женщина - подчиняться. Межличностные отношения - вообще кладезь полярных представлений о том, что правильно, а что нет. Невдомек ведь, что люди разные и могут хотеть разного, не-не-не, так не бывает.
И пока такой человек выражает мнение пресловутого большинства, все вроде как и отлично, но, по-моему, именно из подобных людей "вырастают" религиозные фанатики, расисты, женоненавистники и прочая шушера. Просто, до тех пор, пока это не затрагивает тебя лично, можно и пройти мимо.

А ведь вовсе не факт, что они на самом деле думают так, как яростно доказывают. Просто как же признать, что переходишь на сторону "зла". Как говорила одна знакомая девушка: "Не рассказывать мне ничего, пожалуйста, а то мне придется изменить свое мнение".
И самое отвратительное, что таких "полярных" людей полно. И они тоже меня ненавидят.

Танцуй, красивый...

Танцуй, красивый, время подождёт,
пока танцуешь, Троя не падет
и Карфаген не может быть разрушен,
пусть только мне - пусть даже мне не нужен
беспечный, вольный, вечный твой полёт,
танцуй, красивый, время подождёт,
история не сделает ни шагу,
и я мараю белую бумагу,
танцуй, красивый, это все пройдет,
отступит боль, рассыплются гробницы,
иные имена, иные лица,
звезда падет и новая взойдет,
и это никогда не повторится -
не кончится, танцуй, красивый, пусть
звездой восходит новая надежда,
пусть все, пусть ничего уже как прежде,
но ты танцуешь - значит, я вернусь:
любить, сражаться и марать бумагу,
история не сделает ни шагу
без нас.
Танцуй, красивый.

Я верю, что существует город Лондон [2]

«На самом деле сказки этот ваш город Лондон, и любой мало-мальски способный логически мыслить человек не может не понимать этого. Лондон — выдумка поэтов и романтиков, мечтателей о лучшей жизни, город-сказка, город-мечта, не зря же его упоминают в контексте с ванильными реками и прочими чудесами. Нет, ты серьёзно веришь, например, в то, что в наше время в столице не самого отсталого государства может тихо-мирно жить себе его королева? Говоришь, сам видел? Когда? Ах, смотрел по телевизору свадьбу принца, которая, кстати, так удивительно схожа со свадьбой из диснеевских мультфильмов…
Ты не замечал, что Лондон — это просто набор красочных и сказочных до нелепости образов? Биг Бен, Тауэрский мост, красные двухэтажные автобусы, да что я говорю — погугли картинки по слову «лондон», и увидишь волшебство, яркое и красочное, как рисунки в детских книжках. Потому что взрослый человек на такое не поведётся, конечно. Поверить в красные автобусы ещё можно, но вот Биг Бен — это, прости, чушь. Я, конечно, плохо в этом разбираюсь, но непохоже, чтобы такая сумасшедшая конструкция вообще могла стоять.
Так что я вынужден тебя разочаровать — ты живёшь не в Лондоне. Да чёрт знает, где ты вообще живёшь, может, ещё в каком-то английском городе, расслабься, не нужно мне повторно сообщать, что ты был в музее мадам Тюссо и видел ещё тысячу лондонских достопримечательностей — это легко достигается красочным образом, ожиданием и уколом наркотика. Ты ведь был там с кем-то, не так ли? И наверняка после делился впечатлениями с этим кем-то — не заметил, что ваши воспоминания различались в мелочах, хотя сходились в основном? А теперь подумай, друг, — не кажется ли тебе, что ты увидел только то, что хотел увидеть?
Я понимаю, ты взволнован и полон эмоций, но попробуй понять меня, попробуй взглянуть на мир чуть внимательнее, не сердцем, а рассудком. Тебя обманывают. Лондон — массовое дурилово, образ, выдуманный, чтобы зарабатывать на нём деньги, а такие, как ты, ведутся. Не делай этого, друг. Очнись, я прошу тебя, очнись».

Примерно это я слышу, когда мне доказывают, что любви не существует.

С дайрей утянутое прекрасное

Песня про реформу русской языки



Listen or download Глом! Это мой КОФЕ и мой договОр for free on Prostopleer

Цветы от Маяковского

О любви Владимира Маяковского к Лиле Брик все помнят по двум причинам: с одной стороны, то была действительно великая любовь великого, поэта; с другой - Лиля Брик со временем превратила статус любимой женщины Маяковского в профессию. И уже никому не давала забыть об их странных и порой безумных отношениях; о букетике из двух рыжих морковок в голодной Москве; о драгоценном автографе Блока на только что отпечатанной тонкой книжечке стихов, - обо всех иных чудесах, которые он подарил ей.
А ведь Маяковский творил чудеса не только для нее одной, просто о них постепенно забыли. И, наверное, самая трогательная история в его жизни произошла с ним в Париже, когда он влюбился в Татьяну Яковлеву.
Между ними не могло быть ничего общего. Русская эмигрантка, точеная и утонченная, воспитанная на Пушкине и Тютчеве, не воспринимала ни слова из рубленых, жестких, рваных стихов модного советского поэта, "ледокола" из Страны Советов.
Она вообще не воспринимала ни одного его слова, - даже в реальной жизни. Яростный, неистовый, идущий напролом, живущий на последнем дыхании, он пугал ее своей безудержной страстью. Ее не трогала его собачья преданность, ее не подкупила его слава. Ее сердце осталось равнодушным.
И Маяковский уехал в Москву один.

От этой мгновенно вспыхнувшей и не состоявшейся любви ему осталась тайная печаль, а нам - волшебное стихотворение “Письмо Татьяне Яковлевой” со словами:
Я все равно тебя когда-нибудь возьму-
Одну или вдвоем с Парижем!
Ей остались цветы. Или вернее - Цветы.
Весь свой гонорар за парижские выступления Владимир Маяковский положил в банк на счет известной парижской цветочной фирмы с единственным условием, чтобы несколько раз в неделю Татьяне Яковлевой приносили букет самых красивых и необычных цветов - гортензий, пармских фиалок, черных тюльпанов, чайных роз, орхидей, астр или хризантем.
Парижская фирма с солидным именем четко выполняла указания сумасбродного клиента - и с тех пор, невзирая на погоду и время года, из года в год в двери Татьяны Яковлевой стучались
посыльные с букетами фантастической красоты и единственной фразой: "От Маяковского".
Его не стало в тридцатом году - это известие ошеломило ее, как удар неожиданной силы. Она уже привыкла к тому, что oн регулярно вторгается в ее жизнь, она уже привыкла знать, что он где-то есть и шлет ей цветы.
Они не виделись, но факт существования человека, который так ее любит, влиял на все происходящее с ней: так Луна в той или иной степени влияет на все живущее на Земле только потому, что постоянно вращается рядом.
Она уже не понимала, как будет жить дальше - без этой безумной любви, растворенной в цветах.
Но в распоряжении, ocтавленном цветочной фирме влюбленным поэтом, не было ни слова про его смерть. И на следующий день на ее пороге возник рассыльный с неизменным букетом и неизменными словами: "От Маяковского".
Говорят, что великая любовь сильнее смерти, но не всякому удается воплотить это утверждение в реальной жизни. Владимиру Маяковскому удалось.
Цветы приносили в тридцатом, когда он умер, и в сороковом, когда о нем уже забыли.
В годы Второй Мировой, в оккупировавшем немцами Париже она выжила только потому, что продавала на бульваре эти роскошные букеты. Если каждый цветок был словом "люблю", то в течение нескольких лет слова его любви спасали ее от голодной смерти.
Потом союзные войска освободили Париж, потом она вместе со всеми плакала от счастья, когда русские вошли в Берлин - а букеты все несли.
Посыльные взрослели на ее глазах, на смену прежним приходили новые, и эти новые уже знали, что становятся частью великой истории любви. И уже как пароль, который дает им пропуск в вечность, говорили, yлыбаясь улыбкой заговорщиков: "От Маяковского". Цветы от Маяковского стали теперь и парижской историей.

Советский инженер Аркадий Рывлин услышал эту историю в юности, от своей матери и всегда мечтал узнать ее продолжение. В семидесятых годах ему удалось попасть в Париж.
Татьяна Яковлева была еще жива (умерла Т.А.Яковлева в 1991 году - Е.С), и охотно приняла своего соотечественника. Они долго беседовали обо всем на свете за чаем с пирожными.
В этом уютном доме цветы были повсюду - как дань легенде, и ему было неудобно расспрашивать седую царственную даму о романе ее молодости: он полагал это неприличным. Но в какой-то момент все-таки не выдержал, спросил, правду ли говорят, что цветы от Маяковского спасли ее во
время войны?
- Разве это не красивая сказка? Возможно ли, чтобы столько лет подряд...
- Пейте чай, - ответила Татьяна - пейте чай. Вы ведь никуда не торопитесь?
И в этот момент в двери позвонили.
Он никогда в жизни больше не видел такого роскошного букета, за которым почти не было видно посыльного, букета золотых японских хризантем, похожих на сгустки солнца. И из-за охапки этого сверкающего на солнце великолепия голос посыльного произнес: "От Маяковского".

У рассыльных привычный труд, -
Снег ли, дождик ли над киосками, -
А букеты его идут
Со словами: от Маяковского.

Без такого сияния,
Без такого свечения
Как не полно собрание
Всех его сочинений

Стихи Аркадия Рывлина
"Вестник" 9(216), 27 апреля 1999

Без заголовка

Мне кажется, здесь чересчур спокойно. На карте - там, где белое пятно, и где, увы, не водятся драконы, не дует ветер с ними заодно, - по плотному белесому туману выводит чуть дрожащая рука: "стой, путник. Стой, пришелец безымянный. На прошлое глядевший свысока, в грядущее смотревший близоруко, не видевший дороги под собой, ты в первый раз вне временного круга. Ты в вечности, а вечность есть покой".
Я ночью шла к рассвету, днем - к закату; я долго шла в ритмичном полусне. Тоска и равнодушие как вата прильнули, не замечены, ко мне. Цвета поблекли. Выцвели рисунки, слова, и бусы-ягоды, и сны. Всё стало плоским, одномерным, хрупким... Всё, всё на свете - кроме тишины.
Где обронить восторженность успела, где потеряла легкость на подъем? Когда и за каким неважным делом забылась, чтоб не думать ни о чем? Глаза, откройтесь, подымитесь, веки! Здесь белое - не море-океан. Здесь старый пруд, болотистый и мелкий, закутался в дремоту и туман. Не белое пятно, а тихий омут, в котором даже черти не живут. Из ватной, из туманной этой комы сама себя не медля вывожу.
Да будет так! Удача - непокорным за непокой пытливых ясных глаз!

На белом свете водятся драконы. Пойдем со мной. Я познакомлю вас.

Марья Куприянова. Ишь-гора

Как у нашей старшей поступь была тверда,
на стене с плаката скалилась рок-звезда,
по углам – холсты, пылища и провода,
в дневнике пятёрок стройная череда.
Так бы жить да жить, вот только стряслась беда,
как-то утром она пропала невесть куда.
недоела завтрак, не убрала постель,
побросала в сумку масляную пастель,
прогуляла школу, вечером не пришла.
Через месяц мы занавесили зеркала.
Как у нашей средней волосы – шёлк и лён,
и в неё всё время кто-нибудь был влюблён.
возвращается к ночи, тащит в руках цветы,
в институте – опять завал и одни хвосты.
как-то мать закричала – «чёрт бы тебя побрал!»,
вот она и ушла отныне в глухой астрал,
целый день сидит, не ест и почти не пьёт,
со своей постели голос не подаёт.
а когда уснёт – приснится ей Ишь-гора,
а под той горой зияет в земле дыра,
а из той дыры выходят на свет ветра,
да по той горе гуляет её сестра.
в волосах у неё репейник, лицо в пыли,
а кроссовки – что затонувшие корабли,
и она идёт, не тронет ногой земли,
обернётся, глаза подымет – испепелит.
Становись водой, говорит, становись огнём,
мы с тобою тут замечательно отдохнём,
тут котейка-солнце катится в свой зенит,
тут над всей землёй сверчок тишины звенит.
тут ночами светло, да так, что темно в глазах,
оставайся всегда во сне, не ходи назад.
Как для нашей младшей песни поёт сова,
колыбель ей мох, а полог её – листва,
у неё в головах цветёт одолень-трава,
ни жива она, наша младшая, ни мертва.
танцевали мавки с лешими под окном,
увидали крошку, спящую мирным сном,
уносили на ночь деточку покачать,
покачали – стало некого возвращать.
баю-баю, крошка, где же твоя душа?
потерпи немножко, скоро начнёшь дышать.
унесли понежить – видишь, опять беда,
баю-баю, нежить, в жилах твоих вода.
ребятёнок милый, глазки – лазорев цвет,
не страшись могилы, мёртвому смерти нет.
Колыбель ветра качают на Ишь-горе,
и встаёт сестра, и машет рукой сестре.

Мама, мама, мне так легко и слепит глаза,
на ладони сверкает пёстрая стрекоза,
здесь застыло время, время вросло в базальт,
и мне так обо всём не терпится рассказать.
тут тепло, светло, у вас не в пример темней,
не пускай меня скитаться среди теней,
не крести меня и именем не вяжи,
не люби меня, чтоб я не осталась жить,
не давай мне видеть свет ваших глупых ламп,
не люби меня, чтоб я убежать смогла,
позабудь меня, пока я не родилась,
отмени меня, пока не открыла глаз,
потому что, даже если я и сбегу,
не хочу остаться перед тобой в долгу.

(с) Марья Куприянова