В гулком храме я стоял среди людей, готовящихся к исповеди. Их было немного, человек пять-шесть. Впереди меня оказалась статная женщина, в черном шерстяном платье, в белой газовой косынке на крашеных желтых волосах.

 

Косынку она то и дело поправляла, и я невольно видел ее тонкие пальцы с перстнем из красного чешского стекла.

 

У аналоя стоял весь как лунь седой батюшка, с бледным лицом, с усталыми мудрыми глазами, – я знал, что он только-только выписался из больницы после тяжелой операции. И прихожане это знали, и потому, как мне казалось, каждый должен был исповедаться как можно короче, назвав главные свои грехи. Я уже решил, что сегодня скажу, и думал, что каждый поступит так же.

 

Женщина в черном платье сделала несколько шагов к аналою, где ее ждал священник, и вдруг резко остановилась, прижав руки к груди.

 

Будто увидела что-то, внезапно поразившее ее.

 

Батюшка выпрямился, выжидательно глядя на женщину.

 

Она продолжала стоять неподвижно.

 

Через минуту-другую резко повернулась и быстро пошла к выходу из храма, почти побежала.

 

Я успел увидеть заплаканное лицо, глубокие серые впадины под глазами, отчетливо видные, потому что все лицо, бледное да еще припудренное, выглядело особенно белым.

 

Священник подозвал меня к себе и тихонько сказал:

 

– Подите узнайте, что с ней.

 

Я вышел из храма, огляделся. В глубине двора, под вязами, стояла скамейка, там и сидела женщина в черном платье, продолжая плакать и утирать лицо платком.

 

Женщину эту я узнал, увидев близко ее лицо, – несколько раз встречал на службах, по праздникам. И она узнала меня.

 

Вытирая размазанную подводку глаз, смотря на себя в зеркальце, она постепенно успокаивалась.

 

– Батюшка просил узнать, что с вами – не нужна ли помощь.

 Она быстро посмотрела на меня – сейчас, без краски, глаза ее очистились не только снаружи, но и изнутри – в них появился свет печали, свет страдания.

 

– Не знаю, поверите ли. Впрочем, вам можно рассказать – вы же писатель.

 

– Вам что-то привиделось?

 

– Не привиделось, а я ясно увидела! – глаза ее стали еще более светлыми, будто кто-то еще ярче подсветил их изнутри. – Они стояли рядом, двое, такие хорошие! Господи, я их отчетливо видела, вот как вас сейчас!

 

– Да кого вы видели?

 

– Они такие молодые – ну да, одному шестнадцать, другой чуть поменьше, да-да, четырнадцать, я же хорошо помню, – она смотрела на меня и не на меня, куда-то в пространство, в это свежее летнее утро, в эту чистую голубень, и словно опять глядела на тех, кого увидела в храме, перед аналоем.

 

– Господи, да как же это! Господи!

 

Она закрыла лицо руками и опять зарыдала.

 

– Это были ваши близкие? – решился спросить я.

 

– Да! Мои… сыновья!

 

Она снова подняла на меня свои глаза – в слезах, они сейчас блестели горем, какого я еще не встречал.

 

– Они погибли? Почему вы не подошли к батюшке? Почему не попросили его помолиться? Простить вас, если вы виноваты перед своими детьми. Ведь вы же верующая! Пришли к исповеди! И вдруг бежали!

 

– Да! Бежала! Вы правы! Правы! Господи!

 

– Успокойтесь, прошу вас. Вы просто много думали о своих сыновьях. Вот они и предстали перед вашим внутренним взором. Это психология, ничего тут сверхъестественного нет. Вы соберитесь, подумайте как следует. Вы же хорошо знаете нашего батюшку. Да ведь и не ему, а Господу вы исповедуете свой грех. Он же незримо стоит у аналоя, вы же знаете.

 

Она снова вытерла слезы – платок уже весь промок. Я дал ей свой.

 

– Спасибо. Я пойду на исповедь. Но не сейчас.

 

– Почему? Если так сильно ваше переживание, как раз сейчас стоит и покаяться.

 

– Да? Вы думаете?

 

Она опустила голову, размышляя.

 

– Нет, не смогу.

 

– Так тяжек ваш грех? Ваши сыновья живут в нашем городе? Может, встретиться с ними? Нет таких конфликтов, которые нельзя было бы уладить матери со своими детьми.

 

Она посмотрела мне прямо в глаза:

 

– Я убила их обоих.

 

Наверное, я с ужасом посмотрел на нее, потому что лицо ее исказила гримаса.

 

Она снова смотрела мне в глаза:

 

– Они ведь не родились. А могли бы… могли бы… быть такими… как я их сейчас увидела!

 

– Вы… придумали…

 

– Нет! Я увидела их… увидела! Живыми! Господи! Нет мне прощенья!

 

– Успокойтесь. Перестаньте, да перестаньте же! Это только ваши фантазии. Вот и всё.

 

Лицо ее изменилось – стало холодным, сухим.

 

– Извините, что обеспокоила вас, – она встала. – Прощайте.

 

– До свиданья. И вы меня извините. Может, я не то сказал… И не так.

 

– Ничего. Я вас понимаю.

 

Она уходила к воротам церкви – в черном платье, в белой газовой косынке на желтых крашеных волосах. Уходила со своим горем, которое, как я понял, так ужаснуло ее, явилось таким непоправимым, что вызвало это видение, о котором она рассказала мне.

 

В ее рассказ я поверил, как только остался один – на этой скамейке под старыми вязами, свежим летним утром, под взглядом Богородицы, Которая смотрела на меня со стены храма, над его входными дверями.

 

Алексей Солоницын

 

http://3rm.info/publications/41865-neraskayannyy-greh.html

Серия сообщений "Притчи, истории":
Часть 1 - Африканское племя, где за дату рождения принимается не дата рождения, а день, когда его матери пришло в голову родить ребёнка
Часть 2 - Фильм: " Заповедь". 12 минут.
...
Часть 33 - Демон Кратий (притча)
Часть 34 - О бесплодной смоковнице
Часть 35 - – Они ведь не родились. А могли бы…Я увидела их… увидела! Живыми!
Часть 36 - сказка на ночь
Часть 37 - ВЕСЫ БОЖИИ. Чудо вразумления священника
...
Часть 48 - Святые Пётр и Феврония Муромские
Часть 49 - Сынок, без Господа — ты всего лишь осел.
Часть 50 - Иисусова молитва спасла попугая