Протоиерей ВАЛЕНТИН АСМУС

 

С самого начала иконоборческих споров проблема взаимоот­ношения царства и священства была поставлена весьма остро. Хотя инициаторами икономахии были несколько малоазиатских епископов, в дело очень быстро включился имп. Лев III, и на протяжении двух поколений династии императоры оставались протагонистами иконоборческой партии. И, как и прежде, впав­шим в ересь императорам указывалось, что они не имеют права восхищать власть священников (так же как впадавшим в ересь священникам указывалось, что они вообще не священники). Вполне решительно высказывался, в самом начале споров, преп. Иоанн Дамаскин: «Не принимаю царя, тиранически восхищающе­го священство. Не цари приняли власть вязать и решить. Я знаю царя Валента, называвшегося христианином и гнавшего право­славную веру, Зинона и Анастасия, Ираклия и Константина, который в Сицилии, и Варданиска, он же и Филиппин. Я убежден, что Церковь повинуется не царским канонам, но отеческим преданиям, записанным и неписанным» (Слово защитительное против порицающих святые иконы 2-е, 16). 

 

Одновременно этот же вопрос был затронут в двух посланиях папы св. Григория к имп. Льву III Исаврянину. Эти письма, датируемые интервалом 726-730 г., на несколько десятилетий предварили Седьмой Собор, однако же были включены в его деяния, получив, таким путем, официальный статус. Ученые спорят, подлинны ли эти документы, и если да, то в какой мере. Крупнейший специалист по иконоборческому периоду Г. Острогорский доказывал, что они, в общем, подлинны.

 

Да и независимо от проблемы подлинности, они стали, после Собора, фактом и фактором церковного сознания, получив широ­кое распространение (см. напр, издание папских посланий в «Соборнике», М., 1642).

 

Поскольку император еретичествует, папа призывает его умолкнуть. Для этого уместно прочертить границу между церко­вью и царством. «Догматы св. церкви дело не императоров... Императоры должны удерживать себя от вмешательства в дела церковные и заниматься тем, что им вручено» (Деяния Вселенских Соборов, изданные в русском переводе при Казанской Духовной Академии. Т. 7-й, изд. 3-е, Казань, 1909, с. 19). «Как архиерей не имеет права втираться во дворец и похищать царские почести; так и император не имеет права втираться в церкви и избирать клириков... Видишь, император, различие между архиереями и императорами?.. Видишь, император, различие между церковью и государством?.. (там же, с. 22-23). Здесь Григорий II высказывает традиционные уже взгляды Римской кафедры, выдвигавшиеся также и в «мирные» времена, в вопросах канонических. Эти взгляды, неприемлемые для Константинополя, редко оспаривались на Востоке, а чаще тихо игнорировались и выдвигались только тогда, когда императоры покровительствовали ереси. 

Но папа Григорий говорит в своих письмах не только это. Свою позицию он спускает с принципиального канонического пьедестала на личный уровень. «Догматы — дело не царей, но архиереев, так как мы имеем ум Христов. Иное дело — понимание церковных постановлений и иное — разумение в мирских делах. Воинствен­ный, грубый и жесткий ум, которым ты обладаешь, приложим к делам управления мирского, но не приложим к делам управления церковного» (с. 22). Но этого мало. Отвечая на смелое заявление Льва, «я царь и священник» (заметим, что на языке эпохи священник — общее понятие для пресвитеров и епископов), папа не приходит в негодование и не отбрасывает это притязание с порога. Наоборот, он принимает это речение как именование православных царей. 

«Императоры, бывшие прежде тебя, доказали это и словом, и делом: они созидали церкви и заботились об них; ревнуя о православной вере, они вместе с архиереями исследова­ли и отстаивали истину; таковы: Константин великий, Феодосий великий, Валентиниан великий, Константин, отец Юстиниана, бывший на шестом соборе. Эти императоры царствовали благо­честиво: они вместе с архиереями, единодушно и единомысленно с ними собирали соборы, исследовали истину догматов, устрояли и украшали святые церкви. Вот — священники и императоры!» (с. 21—22). При единстве веры падает средостение между царями и священниками: «Когда все совершается мирно и с любовью, тогда христолюбивые императоры и благочестивые архиереи, в своих совещаниях являются одной, нераздельной силой» (с. 19). Нужно восстановить это единство. «Умоляем тебя: будь же архиереем и императором...» (с. 24).

 

Соответственно Григорий обращается к Льву как к «во Христе брату» (21, 14) и признает его «главой христиан» (15). Папа предлагает царю следовать примеру Констан­тина IV, который писал в Рим, созывая VI Вселенский Собор: «Я буду заседать с ними (папскими легатами) не как император, и буду говорить не как государь, но как один из них; мы будем следить за постановлениями архиереев и принимать мнения тех, которые говорят хорошо, а говорящих худо будем преследовать и ссылать в ссылку. Если отец мой извратил какое-нибудь учение чистой и непорочной веры, то я первый предам его анафеме» (19). 

Итак, император не царь над епископами и патриархами, но «как один из них». Он не только обрушивает административные репрес­сии на неправомыслящих, но и судит о том, что хорошо, а что — худо в воззрениях епископата. То, что он готов первым предать анафеме собственного отца, оборачивается тем, что никто другой не посмеет этого сделать. VI Вселенский Собор лишний раз продемонстрировал то, что можно смело назвать императорской непогрешимостью: Констант II, явно виновный в ереси, не был осужден, как вообще никогда ни один Вселенский Собор не осудил ни одного императора. И дело, конечно, не в одном лишь «сервилизме» и знаменитом «византинизме»: усвоенное Церковью теократическое понимание значения царей не допускало анафематствования кого бы то ни было из них, в то время как епископы и патриархи, в том числе и римские, бывали отлучаемы и анафематствуемы.

 

http://www.pandia.ru/text/77/383/18185.php