(из рассылок)
Не знаю, чье это, но это сильно.



В 1996 году я решил уволиться с телевидения. Это был мой последний рабочий день.

Снимаем мы мужичка, главного повара гостиницы <<Дан Панорама>>, а в
соседней комнате, кто-то мычит.

Тут повар прерывается и кричит в стену: - Папа, они тебя все равно
снимать не будут!

Мычание прекращается.
Я спрашиваю: - А зачем ему сниматься, вашему папе?
- Он хочет рассказать о своей жизни, - говорит повар, - Может,
сделаете вид? Так, для блезира поснимайте, чтобы у него давление не
поднялось...
- Рабочий день закончился, - отрезает мой оператор Ави и начинает
собирать оборудование. (У них, на телевидении, это было железно, 7
часов работы, два обязательных перерыва, и на все <<положить>>.
Собственно, поэтому я и увольнялся, ничего нового там уже нельзя было
сделать.)
   Стало мне больно, достал я свою камеру-мартышку и сказал
сыну-повару: - Мне торопится некуда. Показывайте папу.
Заходим в полутемную комнату. На кресле качалке сидит старик и смотрит
на меня круглыми глазами. Повар говорит: - Папа, познакомься, это
самый известный режиссер.
- Это было сразу после войны, - начинает старик еще прежде, чем я
успеваю сесть... - А это увидят люди? - подозрительно кивает на камеру.

- Обязательно, - говорю, - Это она выглядит, как мартышка. Но это
профессиональная камера, дедушка. Говорите!
- Так вот, - говорит старик, - мы ездили по Польше, искали сирот. Мы
постановили в нашем кибуцном движении, что должны успеть раньше
религиозных. Те ведь тоже искали. Мы хотели, чтобы не заморочили они
детям головы. Я-то знал, что такое религия, я жил и родился в Польше,
в религиозной семье. Но вовремя одумался... Так вот, приезжаю я в один
монастырь, под Краковом. Проводят меня к настоятелю. Говорю ему, так и
так, я из Израиля, ищу детей - сирот, хотим их вернуть на нашу
историческую родину.
Он мне говорит - садитесь, попейте нашего чая травяного.
Сижу, пью чай, а он рассказывает.
- Да, - говорит, - есть у нас еврейские дети... скрывать не буду. Наш
монастырь брал детей. Настоятеля соседнего монастыря повесили, когда
узнали... я боялся... но когда до дела доходило, не мог отказать. Ну, сами
посудите, приходят евреи в монастырь. Тихо, ночью, чтобы никто не
видел. Стучат в окно. Открываю. Они заходят, с ними их сынок
маленький, еле на ножках стоит. Завернутый в пуховый платок, только
глаза видны. Возьмите, говорят, завтра нас увозят. И вижу, как мама
ему личико открывает, волосики разглаживает, и целует его, целует,
чувствую, как прощается. И знаю я... они не вернутся... Ну, как тут не
взять?!.. Беру.
- Спасибо вам огромное, - говорю настоятелю, - вы настоящий праведник!..
А он мне говорит, - и так, бывало, по 5-6 за ночь... Идут и идут. Я
боюсь. Но беру. И братья в монастыре - они все про это знали. И
молчали. Ни один не проговорился.
- Спасибо вам, спасибо, - повторяю, - вам и всем братьям монастыря...
Спасибо, что сохранили наших детей!
- А теперь вы приехали их забрать, - он продолжает.
- Повезу их на родину, - говорю.
А он мне говорит: - а как вы их отличите, детей ваших?
- Что значит, как отличу? - спрашиваю - У вас же списки остались?!
- Нет, - говорит, - Нет никаких списков. Мы никаких списков не
составляли. А если бы их нашли, не дай бог?!
- Послушайте, - говорю, - спасибо за спасение детей, конечно, но я без
них не уеду. Покажите мне их. Я их заберу. И все.
- Вы что ж, насильно их заберете?
- Почему насильно, я им все объясню...
- Они ничего не помнят, что вы им объясните?
- Что у них были другие родители, - говорю, - что они наши дети...
- Мы их давно уже считаем нашими детьми, - говорит.
- Но они наши дети!
- Докажите! - говорит.
- Есть у наших детей, - говорю, - одно отличие...
- Это наши дети! - говорит он жестко. - Никакой проверки я делать не позволю.
И встает. И я встаю. И чувствую, что за мной встает весь наш
многострадальный народ. И говорю веско: - а ну-ка, ведите меня к
детям.
- Хорошо, пойдемте, - говорит он спокойно. - Но на меня не надейтесь.
Сами определите, где ваши дети. На глаз.
   И приводит он меня в большой зал. В такую огромную спальню.
И вижу я там много-много детей. Белобрысых, чернявых, рыжих, разных...

Время вечернее. Ложатся спать. Все дети причесаны, сыты, чистые
личики, румянец на щечках... сразу видно, с любовью к ним относятся.
Стоим мы посреди зала, и настоятель говорит мне: - Ну, как вы
определите, где ваши дети, а где нет?
Молчу. Не знаю, что ему ответить.
А он мне говорит: - Если ребенок захочет, мы насильно держать не
будем. Обещаю вам, - и продолжает,... просит, - Родителей своих они не
помнят. Вместо их родителей - мы. Не мучайте их. Оставьте здесь.
Тут проходит мимо чернявенький, я ему на идише говорю: - как поживаешь, малыш?

А он мне по-польски отвечает: - здравствуйте, меня зовут Иржи, я вас не понимаю.
- У всех польские имена, - слышу я голос монаха. - Все говорят только
по-польски. Их дом здесь.
   И тут я окончательно понимаю, что ничего сделать не смогу. Что это
насилием будет, если я буду искать их, объяснять, уговаривать... ну,
даже если я определю кто наши дети... они же не согласятся ехать!..
Надо оставить все, как есть, - думаю. - И уходить.
Вот уже потушили свет. Вот уже все легли.
Поворачиваюсь, чтобы идти...Смотрю на настоятеля. Он разводит руками.
Думаю: <<Ну, не в тюрьме же я их оставляю, им здесь хорошо...>>...
И тут... откуда только все берется?.. впрочем, знаю, откуда!.. Из
детства...Я вдруг спрашиваю настоятеля: - А можно, я им только один
вопрос задам?..
- Можно, -говорит, - задавайте.
И тогда я набираю воздуха в легкие.
И громко, чтобы все слышали, говорю: <<Слушай, Израиль, Бог наш, Бог един>>...
До сих пор, мурашки по телу идут, когда это вспоминаю.
Вспоминаю, как все стихло...Такая тишины наступила!..Гробовая тишина!..
И вдруг у окна приподнялись две головки... а потом у двери еще две... и у
прохода одна...
Приподнялись и смотрят на меня... Смотрят и смотрят...И вижу я их глаза, -
такие большущие, удивленные!...
И тут спускают они ноги на пол. И вдруг начинают ко мне бежать!..
Как по команде. Со всех сторон.Стучат голыми ножками по полу, и бегут.
И так, слету, втыкаются в меня.

А я плачу, не могу сдержать слезы. Обнимаю их, заливаюсь слезами!.. И
повторяю все время: - Дети, мои дорогие, вот я приехал, ваш папа!
Приехал я забрать вас домой!
Смолкает старик. Вижу, как дрожит у него подбородок.
- Не было дома, чтобы не знали мы этой молитвы... - говорит, - Утром и
вечером повторяли, - <<Слушай Израиль, Бог наш, Бог один...>>... жила она в
сердце... каждого....
   Снова молчит. Я не прекращаю съемку  Вижу, это еще не конец. И
действительно - он продолжает.
- Оглядываюсь я, - говорит он, - стоит этот мой настоятель. И так у
него голова качается, как у китайского болванчика... и он тоже еле
сдерживается, чтобы не завыть.