Вот так...

Не могу симпатии выражать??? Рылом не вышел??? Двух сообщений не хватает? Щаз...

Вчера, в связи с очередным обострением финансово-экономического кризиса, опять вышел на большую дорогу. Нет, это совсем не то что вы в ужасе подумали. Просто опять превратился на время в таксиста и вылетел бомбить Москву.

Заехал на заправку БиПи, что на Шереметьевской, чтобы залить бензин в машину и кофе в утробу. После, садясь в машину с высокого бордюра, оступился и всем немаленьким весом своей туши ударился об острый угол открытой передней двери. Как раз левой стороной груди. Больно, однако. Но это ерунда. Зато теперь, если раздеться, то можно увидеть, что у меня на левой стороне, как раз под сердцем, красуется небольшая аккуратная красная рана. В точности, как на картинах, где изображен Иисус на кресте, которого сердобольный легионер напоследок ткнул острием копья в грудь.

Вот такой вот стигмат. К чему бы это? Ау, тут кто-то в знаках разбирается?

Я уже даже и не помню, когда я впервые вступил на него. Пожалуй, самое раннее воспоминание на этом пути – разведка боем в универмаге «Звездочка», что на Таганской площади. Он и сейчас там стоит под тем же названием. Только теперь это торговый центр с бутиками внизу и ресторанным двориком наверху, а тогда, в самом конце 60-х годов это был филиал «Детского мира» – волнующее царство игрушек самого разного калибра, размера и гендерной ориентации. Я был там с мамой и, кажется, даже с папой. Это был тот редкий день, когда папа приезжал к нам в гости в коммуналку на Ульяновской улице, где кроме нас жили еще пять семей. «Шесть звонков, это к нам! Это, наверно, папа – беги скорей открывать!».

Я не мог пройти мимо такой роскоши. Это было настоящее оружие – с деревянным прикладом, с вороненым стволом и с круглым магазином. Он даже трещал, когда ему нажимали на курок. И, конечно, родители отказались мне его купить. И вот тогда-то я и устроил первую в своей жизни ненасильственную акцию прямого действия, настоящее гражданское неповиновение: я рухнул прямо на грязный мраморный пол торгового зала и вложил в свой рёв всю свою страсть, всю свою обиду и весь свой протест против несправедливости. В тот раз я не добился своего – меня волоком уволокли из магазина, а игрушечный автомат так и остался лежать на прилавке. Зато именно тогда я приступил к формированию имиджа решительного и скандального борца за права человека.

Парой лет позже – 1 сентября 1970 года, я сделал следующий шаг на своем пути воина. Точнее – несколько сот шагов. Именно столько отделяло наш дом от немецкой спецшколы № 8, куда я отправился первый раз в первый класс. Нужно ли говорить, что это именно я сам выбрал немецкую школу из предложенных мне родителями на выбор английской и французской? Никто во дворе не хотел играть в военку за немцев, все правильно воспитанные советские мальчики хотели быть непременно красноармейцами или партизанами. Но кто-то же должен был быть «против»? И уже через пару лет я поражал сверстников в местечке Свобода под Курском, где я жил у бабушки каждое лето и где между нами с утра до вечера разгорались ожесточенные бои прямо напротив мемориальной ставки маршала Рокоссовского – не только стандартными «хэнде хох» из фильмов, но и вполне сносно произносимыми фразами типа: «Achtung! Partisanen! Alle Leute zurück bleiben! Na gut. Jetzt ausgezeichnet».

Но это будет через несколько лет. А первого сентября семидесятого года я вернулся из школы, готовый лопнуть от переполнявших меня впечатлений, среди которых на первом месте были невиданные мною до тех пор булочки с маком и шоколадной глазурью, а на втором – все узнанные мною от моих новых товарищей новые слова великого и могучего. Покрасневшие мама с папой изо всех сил делали вид, что в этих словах, которые и сейчас на многих форумах в Интернете приходится заменять символами из верхнего ряда клавиатуры, нет ничего такого. Но кое-что, одно-единственное слово из моего нового лексикона, я не мог сказать даже им. То есть мог сказать – но только папе.

– Ну, говори… – обреченно вздохнул он, когда мы с ним вышли от мамы в коридор.

– Это… Нет, не могу! – так густо я, кажется, до тех пор еще не краснел. – Могу сказать только, что оно на «жэ» начинается.

– Жопа, что ли? – весело и облегченно выдохнул папа.

– Да… А ты откуда знаешь? – удивленно протянул я.

На своём пути воина мне приходилось порой совершать и жестокости, даже самые настоящие военные преступления, за которые по мне – будь я лет на тридцать помоложе – плакала бы Гаага. Со стыдом вспоминаю, как во втором, кажется, классе, устраивал ночные скандалы с требованием то ли бутерброда с колбасой из холодильника, то ли соевых батончиков из шкафа, а на мамины призывы уняться и дать ей поспать перед работой, холодно предъявлял ультиматум: или бутерброд (батончики) или спать перед работой!

Так или иначе, но скоро путь воина увел меня прочь от целенаправленной войны с мамой и бабушкой за расширение моего детского жизненного пространства и, через хрип и завывание глушилок поверх ежевечерних новостей «Голоса Америки» на веранде папиной дачи, привел меня на путь уже другой, гораздо более осмысленной борьбы. Эти самые «вражеские» новости, подробно законспектированные в специальной школьной тетрадке в клеточку, и стали тем материалом, при помощи которого я стал выполнять задание, которое мне неосмотрительно поручили учителя в седьмом классе: готовить политинформации и выступать с ними перед классом. Класс слушал меня с таким интересом, с каким, наверное, никогда никто в школе не слушал политинформации – ни до, ни после. Однако уже на второй раз, учительница, вежливо поблагодарив и пряча глаза, сказала, что я могу больше не делать этих политинформаций. Я не настаивал. Во всяком случае, я выполнил задание, а уж если им не захотели воспользоваться – не моя вина. На этом затею с политинформацией в нашем классе похерили.

Вот, кажется, и все. На этом мой тайный путь воина заканчивается. Те битвы, в которых мне пришлось участвовать в моей дальнейшей жизни, с момента окончания школы двадцать шесть лет назад и до сегодняшего дня – описаны в других местах и другими словами. А это – специально для Quizы и ее друзей. Впервые. Эксклюзивно, можно сказать.

Никто никогда не задумывался над тем, какие, например, мысли у маленького поросенка, которому чешут спинку и наливают в корыто столь вкусную для него кашу, и о чем думает большая свинья, которую однажды утром не покормят, а любимый хозяин зайдет в хлев с веревкой и рядом с ним будет кто-то чужой?

Вот, РЖУНИМАГУ, как говорится. ПАЦТАЛОМ, естественно :)))))
http://slil.ru/22675323 (1,2 МБ)

Давайте только сначала договоримся, что – или, точнее, кого – мы имеем в виду. Я склонен вести речь только о тех, кого знаю лично: то есть о Ксюше, Дусе, Наоми и еще об одном безымянном и бесполом существе, с которым я прожил прошлую зиму.

Ксюшей звалась моя первая машина – 12-летняя Таврия, собранная в гаражах некими умельцами по ремонту таврий из останков почивших в бозе машин. Вы же понимаете – первая машина в некотором смысле подобна первой женщине. Однако мое трепетное отношение к Ксюше объясняется далеко не только этим. Сделанная лучшим тавроведом и тавтролюбом Москвы Денисом для себя и уступленная мне в 1999 году по сумасшедшей цене в 400 долларов, она, несмотря на свой почтенный возраст (они, если вы обратили внимание, живут в среднем по столько же, сколько кошки и собаки), была отличной девочкой – быстрой, легкой, резвой и довольно уютной внутри. Начинал ездить я на ней еще когда у меня не было прав (я хочу сказать, когда я еще не успел купить права) и однажды меня остановили на МКАД гаишники, с изумлением предъявив показания радара – 140 км/час. К счастью, я с такой стремительностью сумел достать кошелек, что даже не дошло до просьбы предъявить документы, а не то дело, конечно, не ограничилось бы двумя сотнями рублей.

Ксюша прекрасно знала о своих замечательных качествах и отлично была осведомлена о моем к ней отношении – я ведь сам частенько в порыве неописуемой нежности говорил ей всё, что обычно говорят влюбленные, называл её всякими нежными словами и даже ласково гладил по частям ее тела, находящимся в пределах досягаемости моих рук, то есть главным образом по торпеде. По этой ли причине, или просто в силу свойств своего характера (а может, просто и возраст давал о себе знать), Ксюша была довольно болезненной и капризной. Не счесть случаев, когда она в прямом смысле слова восставала против меня прямо посреди проезжей части и приходилось волоком волочить ее в логово к ее родителю Денису, который за день-другой приводил ее в чувство, что-то менял, что-то поправлял и возвращал ее мне обратно, снабдив таким количеством рецептов и рекомендаций, каким обычно нагружают мнительных мамаш врачи детских поликлиник, заключившие тайный сговор с фирмами – производителями дорогих импортных лекарств.

Очередное ксюшино восстание едва не стоило нам с ней жизни: во время романтической ночной прогулки по колдобинам в районе курьяновских отстойников и люблинских полей аэрации, она внезапно остановилась, заявив, что у нее кончилось электричество и речь не может идти даже о том, чтобы включить аварийку. К счастью, мимо нас выруливал какой-то самосвал, возящий то, что обычно покоится на полях аэрации и в отстойниках. За пять сотен он согласился дотащить нас до дома. Мой друг, архиепископ катакомбной церкви Никон (священник и водитель с 30-летним стажем), приехавший наутро помогать мне понять причину ксюшиной хвори, тут же легко завел ее (и откуда только появилось электричество!), но, не успев воздеть руку для осенения себя крестным знамением, вдруг потянул носом, заглянул Ксюше под капот и, побелев от ужаса, метнулся выключать мотор.

– Что такое, владыко? – томясь от неизвестности, спросил я.

– Возлюбленный мой, вчера случилось великое чудо, тебя Господь ладошкой накрыл, – ответствовал архиерей. – У этой бляди из бензонасоса прямо на провода хлещет!

– Она не блядь. Я ее люблю. А в ее возрасте и не такое может быть. Но ты прав – чудо есть чудо, хоть я и мало что смыслю в богословии.

Жизнь, однако, течет своим чередом. Настала пора расстаться и с Ксюшей. Ее место заняла белая красавица – практически новый (с пробегом в 3000 км) «Москвич-Святогор», купленный по объявлению в газете «Из рук в руки». «Вот это я понимаю, это – настоящий агрегат! – одобрил отец Никон. – Давай ее освятим поскорее». Так у нее появилось имя: Дуся-агрегат, или просто Дуся. Конечно, спидометр у Дуси оказался скручен и сколько на самом деле километров она успела пробежать, пока ее не выдали за меня, известно только ей самой и ее прежнему хозяину. Конечно, половина деталей у нее внутри оказалась отнюдь не заводского происхождения и вообще, как впоследствии объяснили знающие люди, она из тех «Москвичей», что собирали в гараже на коленке из краденых на АЗЛК деталей. Ну и что с того? Это была замечательная машина, ручной сборки! Просторная, уютная, плавная, быстрая. И – покладистая. По крайней мере, в отличие от своенравной Ксюши, она почти не восставала. Даже когда я, плохо видящий в темноте на неосвещенных московских колдобинах начала двухтысячных годов, то и дело со всей дури влетал в очередную артиллерийскую воронку на какой-нибудь Газгольдерной улице.

Была у нее, впрочем, одна слабость – электрика. И еще, мне стоило немалых усилий приучить ее к Кузе. К другим женщинам она относилась либо совершенно равнодушно, либо приветливо. Но Кузю она почему-то невзлюбила с первого раза. Сразу же после того, как однажды вечером я представил их друг другу и мы втроем отправились ко мне домой, у нее потухли глаза. То есть дальний свет остался, и габариты продолжали гореть, но ближний свет вырубился сразу и с двух сторон. С тех пор так и повелось. Стоило ей ощутить внутри себя Кузю – как сразу же восставало все ее электрическое существо: или опять выключались фары, или сгорали разом целых три предохранителя, или пропадала искра, или коротило контакты в сигнализации и Дуся останавливалась, громко и злорадно крякая, прямо посреди трассы Симферополь – Москва. О сексе в машине в случае с Кузей не могло быть и речи: думаю, что в этом случае, приди нам в голову осуществить такое святотатственное надругательство, у Дуси от возмущения просто взорвался бы бензобак.

Я поступил с ней очень нехорошо и до сих пор у меня щемит сердце, когда я вспоминаю об этом. Собственно, мы именно так, увы, поступаем подчас с теми, кто успел стать нам близкими: я бросил ее, когда она попала в беду. Причем попала целиком по моей вине. Теплым и сухим октябрьским вечером, мчась по Третьему кольцу, когда весь мир сосредоточился для меня в той женщине, которую я, наконец, дождался после нескольких десятков лет ожидания, и которая теперь сидела рядом, справа от меня, на непривычном для нее пассажирском месте, именно в этот момент я вдруг неожиданно увидел перед собой красные стоп-сигналы неспешно вывернувшего передо мной с боковой полосы черного «Гелендевагена». У Дуси не было ABS, откуда… Нет, все могло бы быть гораздо хуже. Нас закрутило от резкого торможения, протащило в своеобразном вальсе поперек всех четырех полос и ударило дусиным носом в боковой отбойник. Водитель «Гелендевагена», конечно же, ничего не заметил, разве что взглянул мельком в зеркало заднего вида: «Что это, там, интересно, бумкнуло?». Несколько секунд мы сидели в полном молчании. «Э-э-э…», прервала, наконец, молчание моя спутница, и я на всю жизнь запомнил ей ту деликатность, с которой она выразилась: «По-моему, сказать по правде, ты ехал чуть-чуть быстрее, чем надо».

Еще несколько дней я проездил на Дусе с искореженным капотом – до тер пор, пока не кончилась жидкость в бачке омывателя и не пришло осознание, что открыть капот без помощи автосервиса мне не удастся. В автосервис Дусю я так и не повез… Я продал ее за пятьсот долларов.

После этого я несколько месяцев жил с безымянным «Фольсквагеном-Поло» – маленьким, черным и юрким – который мне дала на время моя старинная и добрая приятельница Маша, у которой он все равно стоял без дела в гараже, потому что для ее неуклонно разрастающегося семейства этот «Фолькваген» стал уже мал и ей пришлось купить более вместительный «Вольво». Половую принадлежность «Фольксвагена», пригнанного в свое время для Маши из Германии, мне определить так и не удалось. Посмотрев на работу омывателя, моя чудом спасшаяся на Третьем кольце пассажирка задумчиво сказала, что вроде бы «она писает как девочка, веером… да, это определенно девочка». Однако Маша, с которой я поделился своими соображениями, с гневом отвергла это предположение: «Что, я по-твоему похожа на лесбиянку?!» и гневно добавила, что все фольксвагены писают веером, это вам не мицубиси какое-то! Так или иначе, пришлось смириться с неопределенной гендерной принадлежностью этого «Фольксвагена», равно как и с его безымянностью – он не хотел откликаться ни какое имя и вообще, по-моему, так и не научился толком понимать по-русски за все три года, проведенные в снегах и солях наших широт.

Его немецкая натура давала о себе знать: он не бунтовал и работал как часы, без эмоций. Просто возил своего нового хозяина – дисциплинированно, с достоинством, но без теплоты. Причем в самом буквальном смысле: в морозы на приличной скорости в нем становилось прохладно.

И все же однажды взбунтовался и он. Случилось это, разумеется, не в Москве, а в сотне километров от дома, в Обнинске. У него перестали переключаться передачи. Доехав с грехом пополам на второй передаче до Москвы и обратившись наутро в ближайший автосервис, я узнал, что каких бы то ни было следов масла в коробке обнаружить не удается (скажите, а кто на ней до вас ездил?!) и что ремонт обойдется в тысячу долларов.

Уже потом я узнал о любопытном диалоге, развернувшемся впоследствии между Машей и какими-то ухарями-умельцами в каком-то сервисе:

– А вы для себя ее чинить хотите или на продажу?

– Ну, вообще-то я продавать ее собираюсь… А что?

– Да ничего, просто если чисто на продажу, то мы можем набить коробку опилками и недели две после продажи она проездит без шума и даже передачи переключаться будут.

– Да вы что, с ума сошли?! У меня трое детей! Вы хотите, чтобы через две недели покупатель вернулся и набил теми же самыми опилками мою тушку?!

Теперь у меня Наоми. Сокращенно, по-домашнему – Нюшок.. Именно так назвала эту «Ниссан-Альмеру», купленную в салоне в прошлом году, та единственная, помимо меня, которая время от времени садится к ней за руль и которая, хотя и простила мне то неудавшееся покушение на Третьем кольце, но уже далеко не так снисходительна к стилю моего вождения:

– Как назовем?.. Наоми! Конечно, Наоми. Смотри, она черная и красивая, как Наоми Кэмпбелл. А в просторечии… В просторечии будет – Нюшок!

Наоми не возражает, чтобы ее называли Нюшок. Она не бунтует и не восстает. Я думаю, что пока нам очень хорошо друг с другом.

Уффф… Слава богу, этот день кончился. Лена-Злата в своем ЖЖ недавно назвала его –«грустный праздник». Она тоже Овен, и поэтому мне кажется, что я ее должен хорошо понимать. Умница Черчилль (кажется, это был он) сказал: «Кто не пользуется преимуществами своего возраста, обречен страдать от всех его недостатков». Я это всегда помню, конечно, но всё равно грустно осознавать, что стал на год старше. И еще грустно, что это все совсем не так, как в детстве – когда было ожидание праздника, и запах свежих огурцов (первых в году!), и салата Оливье, и ожидание, что в этот день приедет папа, и ожидание подарков, и сами подарки, среди которых – новые, темно-синие «техасы», и игра в футбол на свежей, трехдневной травке во дворе, пока не собрались гости и не стали поднимать запотевшие бокалы с пузырьками. И, конечно же, мамино: «Ой, хлеба нет! Кош-ш-ш-мар! Сейчас уже гости придут… Никол, сходи-ка за хлебом!»

Потом – все стало по-другому. Несколько бурных дней рождений с одноклассниками и портвейном, потом – с однокурсницами и парой друзей-приятелей. А потом… Потом я перестал любить дни рождения и новые годы. Потому что все было уже не так. Потому что нельзя было быть вместе с теми, кого любил – или потому, что они не могли быть вместе друг с другом, или потому, что были далеко, или потому, что им вообще было не до меня. А может быть, просто потому, что вдруг стал ощущать, до какой степени правы астрологи, уверяющие, что несколько недель перед днем рождения энергия у человека неуклонно идет на спад, чтобы в самый день рождения достигнуть самого дна энергетической ямы.

Так или иначе, я перестал отмечать дни рождения.

На прежней работе, где стараниями Ани у нас было подобие социальной офисной жизни, забыть о них не давали сотрудники. Теперь социальной офисной жизни больше нет. Пока нет. Нет сотрудников. Нет и обязательных офисных поздравлений.

Но, сколько ни заверяй окружающих, что день рождения похерен окончательно и бесповоротно, все равно находятся те, кто вспоминает и поздравляет. Сегодня – нет, уже вчера! – это были: друг Никон (он поздравил тогда, когда нормальные люди желают спокойной ночи, а утром поздравил уже не с днем рождения, а с входом Господним в Иерусалим); мама; дочь Настя и ее мама – моя бывшая жена Оля; мамина сестра и, соответственно, моя тетка «со чады и домочадцы». Совершенно неожиданно – только что обосновавшаяся в ЖЖ Злата и… Amarezza! А также – пришедшее по Аське поздравление от неизвестного мне молодого человека по имени Алька. Спросить его, кто он, мне было, конечно же, неудобно, поэтому пришлось ограничиться суховатым «спасибо». И еще – СерЖ с Катей, которые, узнав каким-то образом, прислали поздравление тоже по Аське. Нет, не тот Серж, с которым мы дружили (или, как выяснилось, возможно, просто приятельствовали) начиная с 7 класса и вплоть до того, как несколько лет назад он ушел с работы, где я имел неосторожность быть чем-то вроде его руководителя. А тот, в том числе вместе с которым мы несколько последних месяцев вместе занимаемся «политикой».

Слава богу, что этот день принадлежит мне и только мне. Ну, еще маме – все-таки это именно она родила меня. И не принадлежит, как у симпатичного, втайне умного и несчастного Жириновского, всем тем свиньям и подсвинкам, с которыми вместе он обязан каждое 25 апреля публично кутить в каком-нибудь Кремлевском дворце съездов.

Был и неприятный сюрприз: неожиданно весь почтовый ящик оказался завален «поздравлениями» от роботов, установленных на многочисленных давно забытых форумах, где я когда-то регистрировался – подчас на один раз, чтобы просто разместить объявление об очередном митинге или сборе подписей. Особенно трогательно выглядели поздравления с форумов, где меня в свое время забанили. К чести заграничных форумов, ни с одного из них подобного спама не пришло. То же можно сказать и про Живой Журнал: американцы, свято чтут мою privacy!

…Последнее поздравление пришло ко мне лично. Припарковав машину во дворе и подойдя к подъезду, я увидел сидящего у железной двери незнакомого пса без ошейника, виновато смотрящего на меня. Я открыл дверь подъезда и пёс стал подниматься по лестнице вслед за мной на пятый этаж, всё так же виновато косясь. Он шёл ко мне, в этом сомнений не было. Я подошел к двери своей квартиры и пёс тактично остановился в нескольких шагах позади, как бы говоря, что он, конечно, не собирается напрашиваться ко мне в столь поздний час, и что он никогда не решился бы, но он так долго ждал и уж думал, что я совсем не появлюсь, но тут… Пришлось угощать этого моего единственного гостя: я отдал ему все, что удалось найти в холодильнике из того, что могло бы его заинтересовать – четыре сосиски, одна за другой, были деликатно съедены им прямо на лестнице. В ответ он посмотрел на меня с признательностью. Спокойной ночи, милый собакин! Спокойной ночи и спасибо за поздравления!

Все-таки, что там ни говори, а Quiza права: настоящие лунные дорожки бывают только на водной поверхности. Причем на достаточно обширной поверхности, уходящей к горизонту. То есть, попросту говоря, на море. Иначе – никак.

Первую в своей жизни лунную дорожку я увидел в 1973 году. Мне было десять лет и мама повезла меня – впервые в жизни – на море, в Крым.

Первую половину лета я провел у бабушки в Курской области, в местечке под названием Свобода – по традиции, не нарушавшейся с самого моего рождения, с того самого момента, когда, как гласит семейное предание, меня в полуторамесячном возрасте привезли на поезде из Москвы и положить спать в раскрытом фибровом чемодане, установленном на облезлый венский стул в саду под черемухой. Наверное, тот самый чемодан, в котором я спал, и определил мою последующую страстную любовь к путешествиям.

Зато вторую… Вторая половина того памятного лета началась, когда бабушка привезла меня в Курск и на вокзале передала меня с рук на руки маме, ехавшей из Москвы на проходящем поезде в сторону моря. Напившись чаю из дребезжащего стакана в подстаканнике, я лег спать, а проснувшись утром, первым делом выглянул в окно и увидел… море! Строго говоря, это было, конечно далеко не то самое море, а всего лишь Сиваш, Гнилой залив, который мы пересекали по узкому перешейку, на котором, кажется, даже была какая-то сельскохозяйственная поросль типа пшеницы или кукурузы, сейчас точно не помню. Именно там, уперевшись лбом в холодное и мутное утреннее вагонное стекло, я сочинил первое в своей жизни «стихотворение»:

Море и поле находятся рядом,
Море и поле окинешь ты взглядом,
Море и поле – вода и земля.
В море купаются, в поле – нельзя!

Мы отдыхали в Феодосии, почему-то именно в городе. Наверное, потому что в городе «дикарям» было легче снять угол. Не знаю, много ли было там отдыхающих, но то, что в советском Крыму 1973 года было мало мест, которые можно было снять – факт, намертво врезавшийся в мою память. В конце концов мы нашли какой курятник за (помню как сейчас!) аж целых 2 рубля в сутки, где в нашем распоряжении была отдельная комнатка с двумя панцирными металлическими кроватями за ситцевой занавеской и запас керогаза из прихожей-кухни.

Лунной дорожки в Феодосии я не видел. Вместо этого я видел мутное и желтоватое от песка море, железнодородные пути и стоящие на них цистерны с мазутом, которые нужно было миновать по пути на пляж. Видел на хозяйском черно-белом телевизоре, стоявшем в летней кухне и собиравшем вокруг себя все народонаселение дома вместе с хозяевами и квартирантами, все двенадцать серий «Семнадцати мгновений весны», впервые показанные именно в то лето. Видел хозяйского цепного пса по кличке Дунай, с хриплым лаем рвавшегося с цепи всякий раз, когда мимо него по цементной дорожке шел в дощатый сортир кто-то из многочисленных обитателей дома. В один проклятый день мне не пришло в голову ничего лучшего, как бросить этой собаке Баскервиллей кусочек печенья. Дунай сделал вид, что не увидел злосчастного печенья, и тогда я, подойдя поближе, стал показывать ему на него пальцем. Палец же он, напротив, увидел очень хорошо и немедленно вцепился в него зубами, прокусив насквозь. После этого я регулярно, в течении всего оставшегося времени маминого отпуска, видел перевязочный кабинет местной больницы и переполненные душные автобусы, на которых раз в день меня возили туда менять повязку и делать уколы от бешенства.

Лунную дорожку я увидел в Коктебеле. В то лето там совершенно независимо от нас с мамой отдыхал отец. Родители мои были в разводе едва ли не с самого моего рождения, и поэтому для меня не было ничего странного и удивительного в том, что мы с мамой жили дикарями в Феодосии, а папа с друзьями и своей женой – в коктебельском доме творчества писателей. Мы приехали к нему в гости, на полдня, без ночевки. Там-то я и увидел впервые то, что по-настоящему потрясло меня: лунную дорожку на темной поверхности Коктебельской бухты, профиль Карадага, бездонное черное южное небо, услышал шорох волн о прибрежную гальку и йодистый запах водорослей…

Эта лунная дорожка вела далеко-далеко отсюда, в далекие и фантастические южные города: Лисс, Зурбаган... Она вела в те страны и моря, о которых я мечтал, лежа на диване в нашей маленькой однокомнатной московской квартире и водя пальцем по страницам огромного географического атласа, подаренного дедушкой. Это был старый атлас, 1954 года: на нем еще были обозначены «Свободная территория Триест» и Англо-Египетский Судан, закрашенный в полоску. Лунная дорожка вела меня в края, еще более далекие, волшебные и прекрасные, чем сам Крым, вела туда, куда мне обязательно предстояло попасть – когда-нибудь в будущем, огромном и манящем, как мир. И как вся моя жизнь, простирающаяся впереди.

С тех пор прошло больше трех десятков лет. За это время в моей жизни было бессчетное число лунных дорожек.

Были лунные дорожки Балтийского моря и пляж в Светлогорске, где я, сумасшедший влюбленный восьмиклассник, по два раза в день бегал на поселковую почту смотреть, не пришел ли на мое имя ответ – надушенный конвертик с крупным круглым почерком от девочки, учившейся в моем классе и в тот год совершенно неожиданно – впервые в моей жизни – ставшей для меня больше целого мира.

Снова и снова были лунные дорожки того же самого Коктебеля, куда я, повзрослев, стал возвращаться едва ли не каждое лето. Коктебеля моего второго в жизни свадебного путешествия, в котором я в самом прямом смысле слова ударил в грязь лицом: в полной темноте из-за отключенного в поселке электричества, предварительно вырядившись в белые штаны, я со всей мочи рухнул в заполненную последождевой жидкой грязью придорожную канаву. Коктебеля, где пять лет спустя я пережил странное и никогда до тех пор не переживавшееся мной ощущение: женщина, в которую я был тогда без памяти влюблен, легко и непринужденно влюбилась в моего друга, с которым я познакомил их несколькими часами раньше на набережной у дома творчества писателей, а у меня, любовавшегося в одиночестве – конечно же! – на лунную дорожку, в голове крутился голос поющего в «12 стульях» Андрея Миронова: «И одною пулей он убил обоих, и бродил по берегу в тоске!». Коктебеля прошлого лета, где я смотрел на лунную дорожку, такую же, наверное, как на Средиземном море, и, холодея от сжимающейся ледяной пустоты в животе, вновь и вновь повторял про себя слова, только что услышанные по телефону от той, кто стала меня всем на свете, кто заполнила собой все пространство и стала больше, чем мир. Коктебеля, который, кажется, окончательно превратился для меня в место расставания и одиночества – ужасающего и в то же время странно пьянящего одиночества.

Были лунные дорожки на пляже в Ладисполи жарким августом 2001 года, куда я отправлялся из Рима каждые выходные на электричке, заполненной галдящими и лузгающими семечки местными украинцами, чтобы, искупавшись в соленом до горечи, так не похожем на Черное, Тирренском море, в одиночестве пить пиво за столиком пляжного бара под нетерпеливыми взглядами уже торопящегося домой бармена.

Их было много, этих лунных дорожек. Но никогда, ни на одной из них, меня не покидало то самое чувство, впервые испытанное на быстро остывающей ночной гальке Коктебельского пляжа летом 1973 года.

Так случилось, что «Шоссе в никуда» Дэвида Линча я впервые посмотрел примерно в то же время, как получил водительские права и купил свою первую машину – в возрасте, про который уже скорее можно сказать «под сорок», нежели «за тридцать». И поэтому первые и последние кадры этого фильма – вырываемая фарами из темноты и бегущая на зрителя асфальтовая полоса с белой разделительной линией – намертво запавшие мне в душу вместе с музыкой Анджело Бадаламенти, очень скоро стали моей едва ли не еженощной явью.

Мои ночные шоссе стали осуществившейся мечтой детства и ранней юности. Крым, дороги Украины и южной России, московские ночные улицы – я торопился мчаться по ним, пытаясь нагнать упущенное с ранней молодости. Наверное, так же, как человек, после долгого периода быстротечных, ленивых и слегка циничных романов, внезапно в начале пятого десятка своей жизни нашедший ту, которую, оказывается, ждал всю жизнь, и влюбившийся со всей силой и страстью себя же двадцатилетнего, изо всех сил отчаянно торопится догнать ушедшее, долюбить недолюбленное.

Я медленно еду по освещенным желтым йодистым светом пустым ночным улицам моего города, вновь и вновь холодея от металлических слов, сказанные ею на прощанье. Я мчусь по темному подмосковному шоссе, распугивая сосны бьющим в них на поворотах дальним светом и представляю ее улыбку на пороге пахнущей дачей и деревом кухни: «Ты голодный? Есть будешь?». Я поднимаюсь, кружу и проваливаюсь по прибрежному крымскому серпантину, час за часом держа мобильный телефон в свободной от руля руке, чтобы не пропустить самый важный, самый долгожданный и самый пугающий звонок из далекого средиземноморского роуминга.

Меня легко обгоняют несущиеся слева по МКАД машины, потому что я смотрю не на дорогу, а на ее босые ноги, лежащие на торпеде, упирающиеся в ветровое стекло чуть-чуть растопыренными пальцами без педикюра и обдуваемые теплым ночным бензиново-асфальтовым ветром из открытого окна. Это те самые ноги, которыми еще утром, сбросив бежевые матерчатые туфли на низком каблучке, она так ловко давила на газ и на тормоз, лавируя в сумасшедшем московском потоке и предоставив мне, сидящему на пассажирском сиденье моей собственной машины, завидовать ее водительскому мастерству и одновременно – задыхаться от нежности к ней и к этим ее пальцам на босых ногах.

Я гоню по пустой ночной набережной. Белая разделительная полоса бросается мне под колеса. Машину наполняет музыка Бадаламенти. У меня позади вся жизнь, вся моя прошлая жизнь, которую я прожил где-то рядом с ней, в близком, параллельном и одновременно бесконечно другом измерении. Мне нужно торопиться. У меня впереди – вся жизнь.

Сегодня утром мне нужно было встать очень рано. Пока я сделал все свои дела, рассвело. Шел препротивнейший мокрый снег, да еще с ветром. Я мог только догадываться, как мерзко за пределами теплого микромирка моей машины. То ли от недосыпа, то ли от грустных мыслей, лезущих в голову, настроение у меня было… Insomma, как говорят итальянцы.

7.30 утра. На Тверской улице у театра Ермоловой стоит с вытянутой рукой, ежась от мокрого снежного ветра, китаец. Притормаживаю и опускаю стекло.

– Gostinitsa Sputnik, – говорит китаец замерзшим и несчастным голосом.

Я помню эту гостиницу, на Ленинском проспекте. Только ее ведь снесли пару лет назад…

– Но этой гостиницы больше нет, – сообщаю я о своих познаниях.

– ???

– Нету этой гостиницы больше, – я повышаю голос, как в разговоре с глухим.

– Ya plokho po-russki…

– Do you speak English?

– Yes! – радуется китаец, не ожидавший встретить англоговорящего водилу.

– Are you sure, you need exactly Sputnik? This hotel doesn’t exist anymore.

– ???

– Yes, it has been closed and destroyed.

– When??? – в глазах китайца читается ужас. Кажется, он понимает, что многое изменилось, пока он целую вечность ночь напролет отрывался в каком-то клубе.

– OK, let’s go, – сдаюсь я. – At least, I’ll drive you to the place where it was before.

Китаец садится в машину, хотя, чувствуется, ему не по себе. Всю дорогу он с опаской искоса посматривает на меня.

Приезжаем на Ленинский. Гостиница «Спутник», конечно же, стоит себе как ни в чем не бывало на своем месте. Вспоминаю, что снесли не «Спутник», а «Спорт», кажется, которая гораздо дальше по Ленинскому, на углу Удальцова. Китаец с явным облегчением расплачивается и бежит в свою уцелевшую гостиницу.

Я еду домой и смеюсь своей идиотской самонадеянности. Эй, Quiza, где там твои «болюсы хуато»?!

Сыплет снег. Из-за рваных туч выглядывает солнце и что есть мочи светит мне в глаза прямо сквозь летящий мокрый снег. Я опускаю солнцезащитный козырек и одновременно включаю дворники.

Снег и солнце – это, наверное, грибной снег?

Сдал сегодня машину в ремонт. Собственно, даже и не то чтобы в ремонт. Просто после того, как мне в ноябре восстановили status quo и починили развороченную каким-то лихим осетинским джигитом задницу, туда стала затекать вода во время мойки. Короче, сказали, что машину отдадут только завтра вечером.

Приехал домой на метро, дико озираясь и вызвав к себе интерес у кассирши вопросом, сколько нынче стоит проехать на метро. Оказалось, 15 рублей. В прошлый раз было 7, кажется...

Эту литературную игру придумала Quiza: по очереди писать сочинения на заданную тему. А первую тему задала Амарецца: mela bacata. Червивое яблоко. Я даже перевести с итальянского-то сразу сам не сумел, а не то что представить, что можно на эту тему написать.

Это же так просто, убеждает меня Quiza, просто пиши, что представляешь, когда слышишь «мела баката».

Ха, просто… Да ни фига я не представляю. Никакого яблока не представляю, хоть тресни. Ни червивого, ни хорошего. Ни даже ньютонова. Вот Амареццу, предложившую нам это чертово яблоко – да, представляю. Маленькую грустную Амареццу, у которой только что был ее двадцать первый день рождения и которая только что рассталась с человеком по имени Пират. Пират уехал из России, а Амарецца с печальными глазами осталась здесь одна, положив голову на руки и пристально смотря на меня с монитора моего ноутбука. И хотя она пишет, что уже научилась быть одна, я вижу, что нет, ни фига она этому не научилась за свой двадцать один год. Да и за сорок один не научится. Потому что этому вообще нельзя научиться: любить, расставаться, оставаться одному и казнить себя за то, что все не так, не тогда, не с теми, и что ты сам во всем виноват.

Mela bacata, mela bacata... Мне начинает казаться, что это не итальянский, а латынь. В этих звуках мне слышится уже даже что-то францисканское. Или доминиканское, черт их разберет, эти средневековые ордена. Mela bacata... Я останавливаюсь перед зеркалом и вижу в нем не себя в красном махровом купальном халате, а монаха в длинной красной рясе с капюшоном. Только тонзуры не хватает вместо остриженного под ноль черепа («Всё, пока этот ужас не обрастет снова, мы с тобой ни в одно публичное место не пойдем», заявила она, едва увидев меня позавчера). И четок в руке вместо вечного «Голуаза».

Телефон. Я знаю, кто это звонит. Дело, разумеется, не в какой-то там интуиции, а в том, что когда звонит она, мой телефон сообщает мне об этом особенной мелодией, не менявшейся уже полтора года и заставляющей сердце всякий раз сжиматься настолько, что оно перестает держаться на своем месте и легко проваливается на самое дно желудка.

– Ну что, написал ты про свою мелу бакату?

– Нет пока…

– Я думала, ты будешь первым… – в ее голосе слышится легкая досада. – Теперь захожу то и дело на сайт и вижу, что у вас у всех ступор случился.

Это правда. Ни один из троих – ни я, ни Амарецца, ни Quiza – еще так и не выдал на гора ни одного червивого яблочка, даже самого маленького и сморщенного.

– Я не знаю, что писать… Скажи мне лучше, я увижу тебя сегодня?

– Вот что, – кажется, я прямо вижу появившуюся на ее тонком лице хулиганскую улыбку. – Меняю мелу бакату на романтическую поездку в магазин за продуктами!

Живя в большой квартире «со чады и домочадцы», она то и дело сталкивается с необходимостью отправляться в Рамстор и набивать багажник горой пакетов с молоком, вареной колбасой, пачками творога, мясом, печеньем, картошкой, яблоками, хлебом и еще бог знает чем, что сначала заполняет собой весь пол в лифте, а затем исчезает в чреве огромного двухэтажного холодильника, сопровождаемое взволнованными и печальными взглядами ее собаки. Когда-то я сказал ей, что мне ужасно нравится ходить с ней в магазин за продуктами. Она удивилась: «Странно. Я привыкла, что мужу этот шоппинг был непереносим». Я же, в свою очередь, не понимал, что тут странного. Ведь я любил с ней решительно всё: и заполнять тележку продуктами, и ходить по магазинам одежды, где у нее загорались глаза и она становилась настоящей девчонкой, кокетливо и озабоченно вертящейся перед зеркалом («подожди, я еще не готова… вот, теперь можешь зайти и посмотреть – мне идет?»). И в кино ходить, и есть суши (да уж, если бы еще три года назад мне сказали, что я буду жрать палками сырую рыбу, как косоглазый, да еще и нахваливать – я бы не поверил), и стоять в пробках (господи, как я любил стоять с ней в пробках!), и мчаться по ночному шоссе, и ночами по телефону разговаривать, и вставать ни свет ни заря, и жечь костер вечером на даче… Легче сказать, чего я с ней не любил. Пожалуй, только меряться силами. И еще – ждать, терзаясь от неизвестности.

– Ладно, согласен. Продукты, так продукты. Интересно, а на кино и «Планету суши» ты что готова выменять? – во мне проснулся азарт рыночного торговца.

– Ну, не знаю… Какой-нибудь твой текст побольше. Тебе надо писать и, самое главное, заставлять себя писать, у тебя есть дар. Слушай Quizу, она тебе все правильно говорит.

– А чтобы ты, наконец, снова приехала ко мне в гости, что надо написать?

– Ну… Роман, наверное.

– Нет. Давай так. Если – точнее, когда – я напишу роман, то ты выйдешь за меня замуж.

– Подожди, подожди, это же совсем разные вещи. Литература – это одно, а отношения между людьми – это совсем другое, это серьезное… Впрочем, ладно, я подумаю, – она явно стремится свернуть с этой темы.

– Значит, решено: я напишу роман и стану известным и успешным писателем, а ты выйдешь за меня замуж.

– Тебе это тогда будет не нужно.

– Ты думаешь, что к тому времени я буду глубоким старцем и импотентом?

– Нет, дело не в возрасте. Просто когда ты станешь успешным писателем, – она улыбается, я слышу, – ты на всё будешь по-другому смотреть, в том числе и на наши отношения.

Она по–прежнему меня не понимает. Не понимает, что самым большим успехом в моей жизни было бы, если бы я смог уговорить её стать моей женой.

Что ж, я буду первым. Я опережу и Амареццу, и Quizу. Мое червивое яблочко, mela bacata, покатится вперед и рано или поздно приведет меня к признанию и успеху. К самому большому успеху в моей жизни.

Отец встречал меня в аэропорту. Это был конечный пункт назначения, дальше лететь было уже некуда.

«Ты точен, как всегда! – говорит он ту фразу, которой всегда встречал меня на пороге своей квартиры в доходном доме начала века на углу улицы Чаплыгина и Большого Харитоньевского переулка. – Если сказал, что будешь в девять – значит появишься ровно в десять и ни минутой раньше. По тебе часы сверять можно».

Я смущенно молчу. Я смущен не только из-за своего опоздания, но и оттого, что, кажется, это первый раз, когда мне приснился отец. Он не снился мне даже после своей смерти четыре с половиной года назад, когда я не смог быть на его похоронах. Я был в другой стране, на другом континенте. Я не мог даже позвонить, и о его смерти мне неспешно и осторожно, пряча глаза, сообщил российский вице-консул, перед которым я сидел на другом конце длинного стола в какой-то комнате лаосского министерства внутренних дел, растирая запястья от только что снятых с меня наручников и размышляя, зачем меня в такой спешке привезли на это свидание. Через пять минут свидание с вице-консулом закончится, меня посадят на заднее сиденье китайского джипа и отвезут обратно на окраину Вьентьяна, в тюрьму Пхонтонг с низкими бараками, пальмами, колючей проволокой и раскосыми конвоирами, не понимающими ни слова по-английски – пейзаж, напоминающий идиотские американские военно-патриотические фильмы про военнопленных во Вьетнаме. Рядом со мной всю дорогу будет сидеть Оливье (с него наручники, похоже, так и не снимали). Увидев мое лицо, он встревоженно спросит:

– Che è successo, Niko? Che ti hanno detto???

– Che mio padre sia morto.

Он ничего не ответит, просто положит мне на колено свою руку в браслете наручников.

И только потом, вечером, сидя на нарах в своей одиночной камере с видом на жиденькую пальмовую рощицу на фоне заката, я до конца пойму, что произошло. Пойму, что никогда больше не увижу его, никогда больше не отвезу его на своем «Москвиче» в очередное издательство за гонораром или рукописью, никогда больше он не будет показывать мне старые дома в арбатских переулках, никогда больше мы не будем ругаться из-за политики. Никогда больше не смогу сделать все то, что без конца откладывал до иных, лучших времен. И я буду рыдать, как мальчишка, как тот обиженный мальчишка во дворе моего детства, первый и последний раз за много десятков лет, не боясь, что меня услышат заключенные в соседних камерах и подросткового, как все азиатские мужчины, вида охранник в конце барака.

Потом будет суд, приговор (пять лет условно и депортация), последние формальности в аэропорту, самолет до Бангкока, ожидающий в аэропорту серебристый Мерседес с правым рулем и дипломатическими номерами посольства Бельгии, голос брата в телефонной трубке: «Я улетаю сегодня вечером прямым рейсом в Ванкувер из Шереметьево. Значит, увидимся в следующий раз». Все как в тумане, как на заднем плане. Ужин в доме посла, опять Мерседес, опять аэропорт, сонное 15-часовое забытье без сигарет, холодный и дождливый ноябрьский Рим, интервью, цветы, плакаты, глаза Мауры (“Ma perché cazzo non mi hai detto niente, dove vai???”). И вот – Шереметьево, встречающие меня мама, Оля и одинокий корреспондент газеты «Иностранец», каким-то чудом узнавший в моем прилете и еще большим чудом захотевший сделать об этом репортаж, такси и… подъезд. Папин подъезд. Код 213 (21.3 – его день рождения). Лифт. Гости, собравшиеся на девять дней. Рюмка водки и необходимость говорить что-то… И понимание того, что он умер, так и не узнав, что я жив и на свободе.

Нет, даже тогда он мне не снился.

Он приснился мне только сейчас. Он встречал меня в аэропорту. Я наконец добрался до него. И снова мог плакать, никого и ничего не стесняясь.

Вот буквально такое письмо пришло мне в ящик пару дней назад:

Уважаемые одмины сайта. Мне очень нужно узнать e-mail одного из подписавших вашу питицию. Меня интересует мой однофомилец. Я ищу родственников и смог найти данную фамилию на вашем сайте. ПОЖАЛУЙСТО МНЕ ОЧЕНЬ НАДО.

Я вот думаю, это он на падонкаффском языке напейсал, или это просто такой солдат, который не знает слов любви? Или может быть плохо, что теперь в школах за невыученный урок на горох больше не ставят?

Ну, раз уж с легкой руки Quizы здесь теперь и стихи считается пристойным постить, то вот вам и мои три копейки.

* * *

Сухие листья, желтый листопад.
Как будто с неба их полет чудесный.
Как будто увядает сад небесный.
И точно так же по ночам отвесно
Летит Земля, покинув звездный сад.

Мы все летим. И этот наш полет
В безвестность продолжаться будет вечно.
Но Некто есть, который бесконечно
Нас держит и упасть нам не дает.


* * *

Die Blaetter fallen, fallen wie von weit.
Als waelkten in den Himmeln faerne Gaerten.
Sie fallen mit verneinender Gebaerde.
Und in den Naechten faellt die schwere Erde
Aus allen Sternen in die Einsamkeit.

Wir alle fallen. Diese Hand da faellt.
Sie anders mahl: es ist in Allem.
Und doch ist Einer, welcher dieses Fallen
Unaendlish sanft in seinen Haenden haelt.


Прошу прощения за старогерманское написание ae, но акцентированные немецкие буквы превратят соседнюю кириллицу в кракозябры :(

Тут несколько часов сутки назад висел мой пост, который я затем убрал. Дважды прошу прощения у Quiza и Amarezza (а также может и еще у кого, ежели кто паче чаяния успел его прочитать) - и за то, что поместил, и за то, что затем убрал.

Однако бывают в жизни каждого начинающего на старости лет писателя :) такие моменты, когда ему вдруг мнится, что он будущий гениальный порнограф, которому предстоит потягаться славой с покойным Генри Миллером. В такие минуты и появляются на свет тексты, преисполненные самой буйной эротической фантазии, от которой Quiza аж порекомендовала бром принимать :) Естественно, что поутру такие тексты приходится удалять, покрываясь краской и бормоча невнятные итальянские ругательства.

Короче, не принимайте это близко к сердцу и уж тем более не старайтесь отыскать какое-то сходство с реально существующими прототипами или реально происходившими событиями: этого там нет. То есть невольное сходство может быть и есть, но нет реальной основы.

Словом, Генри Миллера из меня не получилось. Придется переквалифицироваться в управдомы :)

Вот, Quiza на меня обиделась… Вроде как бы не всерьез, но на самом деле – очень даже всерьез. Говорит, терпеть не могу вранья. Ну разве это вранье? Сказал ей, что вечером буду писать в дневник. Так, собственно, и произошло. Но сначала – «остановился поболтать с Гекльберри Финном», вернее – заехал поужинать к маме. Стоял на Каширском шоссе, дивился невесть откуда взявшейся в девять часов вечера пробке по направлению в центр и размышлял, как же мне объехать ее, чтобы попасть домой. А тут зазвонил телефон и мама говорит: «А ты где? На Каширке? Ну так ты же рядом, заезжай, ужином тебя, так и быть, накормлю!». Вот так и променял писательское вдохновение в переносном смысле на кусок хлеба в прямом…

Если бы я знал, что Quiza будет все это время ждать в Интернете, пока я рожу очередную гениальную (или генитальную, как правильно, Amarezza?) интеллектуальность… Конечно, можно было возгордиться от навалившейся на меня популярности, можно было бы растрогаться до слез от того, что у меня такая преданная читательница. Все это можно было бы, но все это заглушает чувство вины и сожаления от того, что обидел Quizу – преданную читательницу и нежного друга.

Quiza, прости меня, пожалуйста! Вот, зато я написал за ночь – можно сказать, специально для тебя – очередную кочерыжку :) Только ради бога не ревнуй меня: ни к героине этой зарисовки, ни к Генри Миллеру, у которого, как ты еще, чего доброго, решишь, я сплагиатничал. Ничего подобного, слышишь? «Описываемые события имеют в своей основе реальные факты, имена действующих лиц изменены, ни одно животное в процессе не пострадало».

Пожалуйста, прости и прочти! :)

Сегодня ночью мне приснилось, что ко мне пришел разбираться с бейсбольной битой в руках сосед снизу, которого я по нечаянности залил фекальными водами. Вот ведь гадость какая! И главное - здесь все неправда.

Во-первых, соседа снизу у меня нет, а есть соседка - тихая и очаровательная женщина лет 45 с сыном позднеподросткового возраста.

Во-вторых, воды были отнюдь не фекальные, а просто водопроводные. Это когда я ее на самом деле залил. Она в ответ просто очень трогательно попросила меня залить ее еще раз поскорее, если я уж без этого никак не могу, потому что если я буду затягивать с этим и залью ее, когда они уже закончат ремонт, то это будет по-настоящему обидно.

Впрочем, сосед снизу действительно был. Старше меня лет на семь-восемь, небритый, но очень доброжелательный пьянот по имени (разумеется!) Коля (вот почему еще меня передергивает от этого имени), он жил в этой квартире от начала времен, когда только-только был построен наш дом, в 1970 году. Частенько в изрядном подпитии он просился ко мне на балкон пятого этажа, чтобы с него спуститься к себе на четвертый, когда забывал дома ключи. Разбираться он тоже ко мне никогда не приходил, хотя я по молодости давал ему и другим соседям немало к тому самых веских оснований. Потом он сгинул куда-то, пропив и продав свою квартиру, переехал куда-то на самый край человеческой ойкумены, в какое-то Бутово, и навсегда исчез из моей жизни.

Сосед из сна был, к тому же, совсем на него не похож. Это не был пьянот, это был настоящий громила, пришедший убивать. За фекальные ли воды, или за что-то другое, оставшееся за пределами сна, я не знаю.

Вот скажите, к чему такая гадость снится? Ладно бы, явилась бы во сне обыкновенная Белая Обезъяна, а то вот тебе...

Una volta lei mi chiamava Maniacolo. Mi piaceva questo nome ed anche piacevo come è stato nato. Allora perché non prenderlo per stare qui? Non per scrivere dei propri testi (scrivo altrove), ma per leggere quelli - amati e amari - scritti da lei?