готовлюсь к истории.
культура древней Руси (X-XIII). значение принятия христианства
а вместо текста билета

свить волосы в косу длинную слить кровь как вино в чашу винную
я хочу целовать тебя? – нет, просто быть рядом.
умру ли я без тебя? – нет, просто жизнь будет адом

вечера все такие длинные как нитки и галереи картинные
хочу ли я забыть обо всем? – нет, только о боли
но имя с губ не сотрешь, оно приклеилось, что ли

до тебя так далеко – не дотянешься, не прижмешься,
но думая обо мне – обманешься, не дождешься
я буду имя твое целовать на своих губах,
но одна уйду в дождь гулять – такова судьба.

каждый вечер так паршиво, а, ну достало уже.

я так напряженно вглядываюсь в квиповое окошко, что мне уже мерещится, будто там и впрямь синеют буквы: "печатает"

но ни черта там нету, потому что все мужики козлы так сложились звезды

у меня сегодня разочарование за разочарованием, желающий разочароваться да разочаруется.

вообще-то я должен был весь день учить историю.
но пока что моя история ограничилась кратким экскурсом сфинкса про никона и про ивана III.
ну, вся ночь впереди, конечно.
конечно-конечно, я прочитаю все труды карамзина, неужели вы мне не верите, посмотрите в мои честные глазки.

сегодня была прикольная дневная луна, а в ушах царила атмосфера древнего русского толкиенизма *так вышло в этой жизни, наверное, мне снились какие-то такие вещи*

я слишком устал, чтобы формулировать боль во что-то другое.
так вот, жила-была боль, она жила прямо внутри меня и у нее было твое имя.

а дальше не пишется, вот облом.

наверное, мое тело потеряло какую-то, черт возьми, важную способность.
мои глаза страшно болят, но не плачут.
тело тоже все в синяках, но не тает, не разваливается на куски, хотя по ощущениям просто обязано.
сердце болит, но кровь по-прежнему в среднем ритме.

я какой-то неправильный, ну.

тут лежит моё равнодушие и моя нехорошая ложь
они уродливы, и их много.
равнодушие, прикрывающее свежую, подрагивающую в своей беззащитности боль, и нехорошая ложь, прикрывающая и то, и другое
вы их часто читаете, если вы читаете меня.
но вот тут они прямо-таки в чистом виде.
без ароматизаторов, идентичных натуральным.


я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо.
не так через жопу хорошо, как хорошо у меня, а просто.
хотя кто сомневается, что ты будешь проще и счастливее, чем я.

я держу себя в руках.

вчерашнее и всё такое же личное

и мир тебе, боль моя, вставай пистолетом у моего виска.
мир тебе, смысл мой, бейся кровью у меня в груди.
даст бог, мы увидимся прежде, чем меня растворит тоска.
если сможешь прийти пораньше – умоляю тебя, приди.

все, что я говорил тебе – глупость, забей-забудь,
говорил я тебе так много, но всё – не то.
что-то бьется во мне, как живой под землей в гробу.
но не выжить ему, если он не рожден кротом.

неужели ты думаешь, что я выживу до четверга?
есть ли смысл в днях между, есть ли в них прок?
это как ходить кругами, не приставая ни к одним берегам,
и любая минута жизни – это вечный тюремный срок.

ты же все понимаешь, про поцелуй я тебе сказал.
мне бы правда хотелось. но лучше пойду убьюсь.
я себе обещаю – сухими будут мои глаза.
я себе обещал и сделаю – не влюблюсь.

усмехнусь я своей нечестности, слезы свои утру.
в конце концов, я мастер словесности. и мастер вести игру.
или мастер, по крайней мере, глупости исторгать.
неужели ты правда веришь, что я выживу до четверга?

*и все дни мои между – сплошная пурга*

я остановлю свою лавину
честно,
хотя всесильна тоска,
хотя горы слишком высокие
я тоже всесильный, хотя от удара в спину
ничто не спасает,
но те, которые одинокие,
они многое могут,
как много – никому не известно,
хотя многие крутят пальцами у виска
но они отгрызут себе ногу,
если попали в капкан;
и они пройдут до конца всю дорогу,
даже если она далека
настолько, что жизни не хватит
но с какой же стати
быть податливее железа куска?

я убью своих птиц летящих
а поющим заткну глотки
ну ты же знаешь меня,
я совсем пропащий,
и день ото дня
я все меньше пьянею от водки
хотя вкус твоих губ - пьянящий
но если позволить
то я не замечу предупредительной перегородки
и нахлебаюсь боли
я ненастоящий,
я не мерзну в снегу
я не чувствую боль от удара плеткой
ну или чем еще на этом кругу
ада бьют эдаких первогодков?

за убийство птиц – сажают навеки
нестрашно
страшнее закрыть веки
и за тьмой ресниц
и увидеть то, чему не бывать
например, принцессу в башне,
которую не дотянешься целовать,
но зачем она мне, ты краше,
но путь к тебе –
воистину страшен,
скован льдом,
и нельзя на помощь звать
но я справлюсь
как справлялся тысячу раз до.
яд кровью разбавлю
я остановлю лавину
она не обрушит дом
не перекроет дорогу
и я не упаду в бездну
черную без звездных точек
ведь я же из тех одиночек,
которые все могут.
честно.

это тебе, но ты не догадаешься, наверное, ты же не читаешь, если слишком личное

там среди снегов возможно мы сможем найти счастье
если спрятать меч в ножны и кольчугу порвать на части
если долго часами пялиться в одно место (тупо),
если ползать по грязи смотреть на тебя в лупу

я хочу, правда, я хочу найти эту враку
счастья нет, вранье, конечно, но вдруг все же бывает?
если нет то мы снова полезем в драку
о себе и о прочих важных вещах забывая
на луну завывая
содрогаясь всем телом от любого тепла и кавая

нет, всё хорошо, и я не рыдаю, сжав зубы
я не прощаю себе беды и не кляну погоду
если бы я был другой, то слез – ни в одном глазу бы,
да и имя твое я забыл бы через полгода

а не через сотню лет, да и то, может быть, в гробу,
может быть, тогда, когда сердце мое будет птицей
я и буду с тобой, а пока – раскатал губу!
ишь чего удумал, переступать границы!

лучше ешь свою кашу, дурак, да ищи в снегу
хоть какое-то счастье своё, хоть бы грош монету.
но прости я не знаю смогу я или же не смогу
не стремиться в другую землю, остаться в этой

и молчать, никому не грубить, складывать числа, не завывая
на луну, твое имя шепча невольно
просто лишь от мысли, что может быть, мое счастье все же бывает
мне становится очень больно.

а вот теперь представь, как страшно
до криков страшно
до невозможности страшно
до слез.

я не хочу больше, правда, я хочу покоя, я не хочу, я не буду, не буду, не буду, я обещаю, не буду, я не хочу больше, никогда, я же обещал никогда ни в кого, никакого тепла, никакой боли,
я не буду, не буду, не буду,
я обещаю, я буду холодный.

я объяснил и тебе, и себе, почему нельзя, осталось остановить тот самый порыв, который толкает под спину в момент, когда хочется поднять голову и

я остановлю.

я сильный - и я холодный.

я напишу для тебя и про тебя, lærer, подожди немного
завтра - обязательно.
я хочу тебя видеть aller mest.
я знаю, что я ожидаю чего-то такого, что могу найти только внутри себя, но allikevel, ты ведь мне поможешь.
целую в kinn, мой kjempefin

P.S. Видишь, я без ума от норвежского, и что теперь делать?

у меня слишком слабые руки
и вот ты представь - пахнет снегом, восторгом и прочим, ты висишь и не знаешь, сможешь ли забраться на ту штуку, на которой висишь, и понятия не имеешь, как спуститься.
наверное, самое классное было, когда я отцепил-таки эту хрень и смог спуститься.
и когда отпустил руки и моя задница была уже в нескольких сантиметрах от земли, то бишь совсем-совсем в безопасности) и после этого возникает ощущение, что ты почти все-все можешь, что тебе не страшно свалиться вот с этого холма, проехаться на заднице по грязи, перекувыркнуться через голову, упасть в воду (только не смертельно холодную)).
и вот тогда в груди снова много, много, переизбыток смеха
я живой. не такой живой, каким был раньше, но все же от меня пахнет чудом и жизнью

я тоже умею выть
очень красиво
словами
выть
а вот жить -
жить не умею, вот
такой я с вами,
меня надо умыть,
тогда, может быть,
быть может,
я перестану течь морем.
но если бы, если бы
ты дал мне по роже
я дал бы волю горю
а так я воли не дал
и неволи не дал тоже
я три вечности голодал
и семьдесят - холодал,
в общем, беда.
у меня теперь холода
под кожей.
надо было быть строже
к себе, а то теперь всегда
что-то кричит во мне: боже, боже,
я не могу так больше,
я хочу рыдать!
я сдохну щас, увы!
и что-то сверху, из головы,
отвечает мне: у меня все паршиво тоже,
приглядывай еще тут за вами! -
и вот тогда -
я начинаю выть
красиво выть, словами.

она заплетала себе черные-черные косоньки, она снимала обувь и шла босиком по холодным камням и снегу. она смеялась и подмигивала, она бежала и прыгала, как будто когда-то умела летать или, может быть, просто любила делать слишком много движений, как и всё слишком живые.
и как-то давно ты был там, белее снега и честнее меча. у тебя было много чего-то, чего не было у нее, и она – она смотрела на тебя удивленно, совсем не знакомая с правилами твоей игры. она говорила: ух ты, какой забавный мальчик. она прыгала вокруг тебя в три раза больше, чем когда тебя не было рядом с ней. она улыбалась.
ты смотрел на нее – и что-то в тебе было новое, чего не было раньше, тебе хотелось прикоснуться к ней – просто прикоснуться, и посмотреть, не растает ли это чудо в воздухе, если долго держать ее за руку.
иногда тебе было страшно даже долго смотреть на нее.
но ты много думал о ней, она приходила к тебе в снах и смеялась, реже – плакала, и всё время говорила, ее губы все время выплевывали слова.
а она боялась молчать рядом с тобой, вдруг-вдруг-вдруг что-то произойдет, нет, лучше прыгать вокруг тебя в три раза больше, наступать тебе на ногу специально и корчить тебе ужасные рожи. и даже во сне надо это делать, во сне – обязательно.
но однажды она пришла к тебе во сне и долго молчала, но в ее молчании по-прежнему было много слов, и некоторые из них ты понимал лучше, чем обычно, другие – хуже, третьи вовсе не понимал, ибо сложно разобрать звуки, когда их не произносят; но было холодно и как-то страшно, ты одновременно хотел и не хотел ее слушать, а она говорила тебе всякое разное.
а потом ты проснулся и признался ей во всяких чувствах, почти так, как делали это рыцари. а она тебе снова говорила кучу каких-то несусветных глупостей, но ты не посмел взять ее за руку, поэтому она снова ускользнула, испарилась туманом из твоих рук.
а потом вы перестали общаться, перестали совсем,
но однажды
однажды в далекой-далекой от тебя стране
совсем-совсем далекой
совсем-совсем через тысячелетия, прошло много времени, ты женился, состарился, внуки прыгали у твоих ног, как кролики
а может быть, все было по-прежнему, просто у тебя в доме было много гостей и ты был недоволен тем, что много народа и все шумят
так вот, далеко-далеко
ей стало плохо, твоей маленькой девочке, и она прибежала к тебе – плюхаться в ноги, кричать: мне плохоооо, слышишь? бооольно, бооольно, больно, подуй на меня, мне больно везде-везде, особенно здесь, под горлом!
но ты давно привык стирать с любой мысли о ней всю любовную чушь и покрывать стальным слоем, поэтому ты просто уставился на нее и не знал, что делать. Ты думал, что ей-то, ей-то чего больно, у нее-то чему болеть, и тебе было страшно и непривычно.
а она хватала тебя за руки, смотрела тебе странно в глаза, будто что-то искала, будто чего-то хотела, а потом она снова стала смеяться и прыгать, как раньше, и говорила на три слова в минуту больше, чем прежде, как будто в страхе, что ты что-то не то подумаешь.
а потом, когда ты отвернулся и ушел к своим внукам, а может, к своим гостям, эта девочка много плакала и смеялась, много плакала и смеялась,
ей было стыдно, что она вот так хватала тебя за руки и жаловалась на боль под горлом, как будто ты в самом деле мог что-то изменить, она ведь прекрасно знала, что ты ничего не мог.
ну что сказать, глупая была девочка, да и ты тоже не больно умный.

Это картинко нарисовано для Лёши [герой с мечом], а Лёша - это великий мастер и мой бывший учитель на предмет помахаться.
Вчера меня потянуло на философскую тему в графическом представлении, вышла вот такая муть, у которой, между прочим, есть нехилая концепция.

Концепция. *торжественно* Эта муть - на самом деле не муть! А отрывки и кадры из воспоминаний некоего гражданина товарища простомальчика воина, который принес клятву (в левом верхнем углу :) служить верой и правдой, вступил в какую-нибудь королевскую гвардию ну или в какое-то там войско (не разбираюсь и лень придумывать). А был он сам родом из села Чахоточные Пупыли, ну или Большие Завымры, что недалеко от какого-нибудь королевства Ять (сокращенно от Ять-тебя-растудать). Так, ладно, это так, самостёб.
Так вот, был этот простомальчик воин из тихого приморского города, торгового и занимающегося рыбным промыслом. И был этот город хорош, ой куда как хорош. Ибо в замке, где жил барон (а стоял этот замок в этом городе), жила товарищ Алластриэль дама сердца нашего рыцаря called Алластриэль, ну или как-нибудь так (не спрашивайте, почто я обделил скромного рыцаря именем). Встретились они с Алластриэлью еще подростками, и уже в таком неподобающем возрасте занимались всякими неподобающими вещами, в общем, всё, типа любовь. И оно, конечно, хорошо, только отправили рыцаря биться совсем даже не за честь и благосостояние королевства, а убивать - сначала бедных горных орков, непонятно за что, потом, в общем, маленькое бедненькое соседненькое королевствушко, с которым у них вообще-то был торговый союз, но королеву рыцаря это не остановило. Ну, в общем, жалко рыцарю было их там мочить. Добрый был рыцарь, хороший, не хотел убивать ни в чем не повинных людей, не более, когда не следует.
А люди в королевствушке очень любили свою землю и сражались очень даже ничего так, рыцарь еле вырвался, стрелы там мечами нехило отбивал, прикольный был рыцарь, талантливый, скотинушка, был. С синдромом берсерка.
А его отряд посылали то туда, то сюда, деться не куда, в общем, не всё же стрелы отбивать и топоры зубами в полете останавливать, надо и честь знать!
После этого рыцарь смекнул, сдезертировал, прибежал на денек к своей возлюбленной, пробурчал ей нежно: прости, мы не можем быть вместе, меня, короче, скоро того. На тебе напоследок ребеночка, если будет девочка, назови в честь заката, если мальчик - в честь рассвета (если гермафродит, то подрастет, сам выберет). И вырасти за меня яблоню. Ну, любил наш рыцарь яблоки, что с ним не делай. Всё детство на яблоках, понимаешь. И это легко объяснить, он без ума от яблок, потому что Лёша любит яблоки. Всё в жизни просто.
Вернулся рыцарь по-тихому в отряд, подумав как следует о том, что для него самое важное в жизни. Сделал вид, что без сознания под кустом провалялся долго и корону не предавал (я склонен считать, что он и впрямь не предавал, раз вернулся). Его отряд быстренько послали на какое-нибудь смертельное задание, и рыцарь был готов сложить голову за корону. Ну, его сильно ранило, да, но он остался жив, причем вышло так, что королевству, которому он давал присягу, не удалось победить то маленькое королевствушко (потому что справедливость торжествует). Но по чистой случайности оказалось, что медальон, который романтичная Алластриэль подарила своему возлюбленному, изготовили в этом королевствушке, и там решили, что воин, лежащий без сознания лицом в грязь, явно из ихних. Ну, видно же, рожа добрая, да и медальон семейный, весело. Они его вылечили и пристроили обратно в гвардию, только уже в свою. И послали воевать с его "предыдущим" королевством.
Короче, бедный парень-берсерк совсем мозги себе вскипятил от напряжения, совершенно не мог понять, что по чести, а что нет. Нельзя убивать и предавать тех, кто предоставил тебе помощь, но ведь клятву-то он давал совсем другому правителю, Светлейшей Королеве Бла-бла-бла!
Вот он и думает, что для него там в жизни важнее.

Мне лень решать за него, но мое предположение таково, чо пошлет этот рыцарь всех к черту, приплывет на кораблике, обогнув по мурю воинствующие страны, к своему городу Чахоточные Пупыли, украдет свою даму сердца из замка барона и будет таков, на корабле в неведомые земли. Там он построит домик, вырастит яблоньку, а там, глядишь, и гермафродит определится.

Конец концепции.

Картинка под морем.

Ах да, суть картинки в том, что это всякие урывки, кадры из воспоминаний, смешанные друг с другом. Выглядит как каша, что, собственно, и символизирует. То бишь кашу в голове.
И не спрашивайте, почему на яблоках написано "honour"!

Зы. Точно, у мальчика-берсерка еще сокол ручной был. Ну или ястреб. Неважно, но прикольно.

more

Я встаю на колени и молюсь за зиму.
Пожалуйста, пусть будет зима.
п о ж а л у й с т а
я   м о л ю
прошу, пусть будет зимно зимой, снежно-холодно-ветрено

снегопадами, метелями, градом, пусть всё заметет, и когда тогда - минус тридцать, холодно-холодно.

я прошу о счастье, пожалуйста, пусть будет счастье.

"Я выглянул с палубы парома "Дан-Лэри" и увидел Ирландию.
Земля была зеленая.
Не просто заурядно зеленая, а всех тонов и оттенков. Даже тени были зеленые и блики, игравшие на причале Дан-Лэри и на лицах таможенных инспекторов. Я погрузился в зелень. "
Зеленые тени, белый кит, Брэдбери

Твою мать, я хочу в Ирландию, вы понимаете, я охрененно хочу в Ирландию
[а также в Норвегию, Великобританию (всю-всю облазить, обнюхать, попробовать на вкус), Исландию и просто поездить по всей европе на трейлере, даст мне бог шиковать вот так]

гостю, который бог.

Еще бы знать ваше имя, гость, ради кого улыбаться - говорят, неважны черты лица, неважно, во что одет; про тебя, о-тот-о-котором-нет-никакой-информации, пишут много, говорят иногда, а думают еще больше, ты вездесущ и многолик, и пахнешь разным. А потому косички тебе заплетут на причудливых в этих землях манер, ведь дороги ведут тебя в дом,ч то для прочих чужд.
Но нет, я верю, что зная имя, ты знаешь что-то, ты можешь зацепить кусок пространства в своей голове за этот звук и повеситься на нем и говорить его про себя, например, рррики, да? - неважно, любое имя, и повторрять, повторрррять, у тебя есть ценность, ты владеешь ошметком поэзии, ошметком того звука, который есть внутри не только твоей головы.
Ты отрываешь рот и складываешь губы в предвкушении звука, в предчувствии, в предвосхищении и в истоме, прикрывая глаза, чтобы поток информации зрительной не мешал информации губ, чувствуя только то, что говорят губы, что произносят губы, это катарсис, оргазм и восторг, это крик внутри головы, это громкий крик, который на самом деле песня, или же это песня, которая на самом деле громкий крик, который не слышит никто, кроме одного тебя, ну давай же, целуй меня, небо, наклонись выше, или это я подрасту, чтобы поцеловать тебя в пыльные облака.
Так вот - сплюнь и разотри, заткнись и слушай, listen and lo! - я говорю о том, что ты цепляешься взглядом за серый глаз в толпе людей, такой красивый, серый глаз, и вроде бы зачем тебе имя, ты помнишь глаз; но ведь тут-то, пойми меня правильно, и глаза нет, так помнить нечего, и вообще всё плохо, если бы не мифология; мифология, друг мой, это наше всё, ты только представь, как древние боги смеются, глядя на наш мир, и я верю, что смех в нас, тот-самый-смех, - он остался после них, ведь христианские святые оставили умение смеяться только своему дьяволу, а мы ребята более неоднозначные, во всяком случае, наш дьявол умеет пылко дружить и бросаться в костер за другом, забыв о своем бессмертии, а христианский бог войдет в костер величаво, чтобы лишний раз показать неверующим глазам (и серым, тем, что в толпе у метро показались на миг из черного лабиринта пальто и шляпы), что вот оно, христианское прекрасное, вот!
Но мое личное прекрасное совсем в ином, да, оно слегка пафосно, но почему бы и нет, это здорово, потому что я умею смеяться, умею, умею, умею, видишь-я-умею-всё, почти всё, я умею всё, что мне надо уметь, чтобы научиться всему того, чего я не умею, но хочу уметь. Вот видишь, я очень умный, но тавтология - мой порок, многословие - мой любимый грех, и это катарсис, оргазм и восторг, это как произнесение собственного имени и не смех, но улыбка с закрытыми серыми глазами, общение самому себе: я найду тебя, можешь идти гулять, куда хочешь, хоть в костер, хоть в бездну, и кто-то такой же сероглазый, но ростом поменьше, будет дотягиваться до тебя в благодарности (спасибо, дядя, что ты такой добрый), дергать тебя за твое пальто: ну поцелуй меня, ну поцелуй, улыбнись мне! - и ты не выдержишь и будешь долго смеяться, тот-самый-смех прорвет тебя изнутри всемогуществом, и оттолкнувшись, ты сможешь гулять по небу.

Amen.

ощущение такого полного, такого счастливого одиночества и свободы от людей и ответственности за них
оно пахнет этим свежевыпавшим снегом.

никто не подбивается на спонтанность, все друг друга боятся, никто не хочет совершить сумасбродство,
я же говорил, люди скучны. слегка жаль.

нет, не зря мне больно от того, что ты - больше не моя. зато я свободен, свободен, я понял, что никого у меня нет, и это чудесно и пахнет снегом

больно?
подуй на меня

Я обучен и натренирован.
Я привык и умею терять.
Но тепло мое было своровано,
ведь ты любишь у всех воровать.

Под ключицами – что-то изранено.
Холод вновь льётся из-под ресниц.
Мы с тобой танцевали на грани, но
не сумели примкнуть к стае птиц.

И не стоит искать виноватого
(виновата, конечно же, ты).
Я люблю тебя и вороватую,
да любую, ты – в ряде святынь,

пусть святыни мои слишком странные,
и вообще что-то дело не чисто...
Принимаю я кражу, как данное,
я прощаю воров-аферистов.

Но дороги – дороги расходятся.
Я бездушен, бездушен и черств.
Это часто бывает – разводятся.
но ведь я же люблю тебя. Черт.

Я ни о чем не жалею и мне ничего не жаль. Хотя я начинаю думать, что ты соврала мне про зимнюю сказку и ничего не написала тогда.

Я больше не женат.
Примерно в одиннадцать десять утра мы развелись.

Мне интересно, поняла ли она, что сказала, потому что то, что она сказала, вполне прозрачно означает "я не вижу смысла общаться с тобой, если мне не выгодно".
Я сторонник подобных отношений и всецело их приемлю. Но тебя, родная, я хотел видеть рядом с собой в другом виде. Не "вкусно и полезно", а "ужасно вредно, но хочется".

Жаль, что ты меня совсем не любишь, я ведь тебя все же, пожалуй, любил, сентиментальный дурак, и ты была очень красивым созданием в моей жизни.

Если вдруг когда-нибудь будешь это читать, имей в виду, что пожелание удачи в конце было искренним, хотя, зная меня, я бы даже сам не предположил о себе такого, а уж ты-то меня должна знать.

Я ведь тебе всё простил. Всё. Нет, осадок и недоверие остались, в конце концов, это было грязно с твоей стороны. Но я попытался понять, и мне снова открылся прекрасный мир внутри тебя, мир игры, который я сам же придумал, чтобы себя утешить. Я люблю рассматривать свои отношения с мужем или с бывшей женой как отношения старых завоевателей мира, это была приятная романтика. Но я был не настолько слеп, чтобы думать, что ты обязательно вернешься. Но я тебе всё простил, и если бы ты сделала нормальный первый шаг, я бы помедлил немного, а потом плюнул бы и подхватил бы тебя на руки, стал бы кружить и заваливать серебром.

Я ведь и правда тебя.

Но в общем, надо было думать, что и как говоришь. Ты, извини меня, не имеешь права просить меня о какой-то своей выгоде.

Увы, я, идиот, как всегда подумал, что ты меня любишь, просто любишь, я не хочешь от меня моих стандартных "взаимовыгодных" отношений. Я думал, тебе нужна другая выгода, просто выгода в виде меня, я - это удачное развлечение, неплохое средство от скуки, и такую выгоду я был готов предоставлять, как и заботу, нежность, открывание двери и подавание пальто.

Всё, проехали.

В самом деле, найти себе, что ли, девушку, хотя бы на месяц, чтобы отвлечься. Или мне все же не хочется проблем еще и.

Почему я это всё написал?.. Выношу мусор из избы и всё такое? Моя бывшая жена - это больше не личная жизнь, имею право. Хотя раньше я вроде бы так не делал.

Обзавелся дурными привычками.

Нет, наверное, с девушкой будет слишком много проблем.

я чувствую, как во мне просыпаются всякие глупые желания.
их кто-то будит, это похоже на то, как на ходу зажигают свечи от одной спички, и эти свечи вспыхивают одна за другой.
я чувствую, как я боюсь, как я хочу, как я смеюсь.
мне опять страшно, что я недоталантлив.
мне опять хочется быть талантливее.
мне опять смешно, что я боюсь.
я же знаю, всего лишь один день без снов - не так страшно, как вся жизнь в темноте.

ладно, плевать.
мир-то всегда будет цветной, а глаза можно вылечить от слепоты.

Ну и пусть, ну и пусть всё будет неправильно, пусть и так.
Пусть никто не удержит прыгающих с моста.
Пусть не светит дожить нам с тобой до ста.
Ну и красота, разве не красота?

Неправильно – кто сказал эту глупость, тот пусть заткнет
себе рот, и от невыпущенного смеха умрет.
Говоришь, неправильно? Наоборот,
всё правильно, глупый урод.

Все болтают – неправильно, распространяют такое мнение,
будто если задержишься на мгновение –
уже пуст,
что если просто пишешь стихотворение –
то наизусть,
и не в коем случае не пиши, если у тебя не грусть,
а то испортится зрение и пищеварение,
но если я не могу сдержать пения,
то я думаю:
ну и пусть.

я подумал: надо пойти и обнять тебя, просто чтобы ты подумала, что я тебя люблю, ты ведь единственная, кто должен так думать всегда, несмотря ни на что, ни на что. а я давно ничего не делал такого, чтобы ты снова спокойно вздохнула: да, любит, нет, не бесчувственный, нет.
я шел к тебе, чтобы обнять тебя.
ты спала, ты была очень усталой и постаревшей на вид.
я не дошел до порога твоей спальни, развернулся и отправился обратно.

"Откуда эта опустошенность?- спросил он себя.- Почему все, что было в тебе, ушло и осталась одна пустота? Да еще этот цветок, этот одуванчик!" Он подвел итог: "Какая жалость! Вы ни в кого не влюблены". Почему же он не влюблен?

- Вы - безнадежный романтик,- сказал Фабер.- Это было бы смешно, если бы не было так серьезно. Вам не книги нужны, а то, что когда-то было в них, что могло бы и теперь быть в программах наших гостиных. То же внимание к подробностям, ту же чуткость и сознательность могли бы воспитывать и наши радио- и телевизионные передачи, но, увы, они этого не делают. Нет, нет, книги не выложат вам сразу все, чего вам хочется. Ищите это сами всюду, где можно,- в старых граммофонных пластинках, в старых фильмах, в старых друзьях. Ищите это в окружающей вас природе, в самом себе. Книги - только одно из вместилищ, где мы храним то, что боимся забыть. В них нет никакой тайны, никакого волшебства. Волшебство лишь в том, что они говорят, в том, как они сшивают лоскутки вселенной в единое целое. Конечно, вам неоткуда было это узнать. Вам, наверно, и сейчас еще непонятно, о чем я говорю. Но вы интуитивно пошли по правильному пути, а это главное. Слушайте, нам не хватает трех вещей. Первая. Знаете ли вы, почему так важны такие книги, как эта? Потому что они обладают качеством. А что значит качество? Для меня это текстура, ткань книги. У этой книги есть поры, она дышит. У нее есть лицо. Ее можно изучать под микроскопом. И вы найдете в ней жизнь, живую жизнь, протекающую перед вами в неисчерпаемом своем разнообразии. Чем больше пор, чем больше правдивого изображения разных сторон жизни на квадратный дюйм бумаги, тем более "художественна" книга. Вот мое определение качества. Давать подробности, новые подробности. Хорошие писатели тесно соприкасаются с жизнью. Посредственные - лишь поверхностно скользят по ней. А плохие насилуют ее и оставляют растерзанную на съедение мухам.
- Теперь вам понятно, - продолжал Фабер,- почему книги вызывают такую ненависть, почему их так боятся? Они показывают нам поры на лице жизни. Тем. кто ищет только покоя, хотелось бы видеть перед собой восковые лица, без пор и волос, без выражения.

Они свято верят, что так будет всегда. Но так всегда не будет. Они не знают, что вся их жизнь похожа на огромный пылающий метеор, несущийся сквозь пространство. Пока он летит, это красиво, но когда-нибудь он неизбежно должен упасть.