вот ты стоишь среди этого. и руки мерзнут, и ноги устали, и мотивация подводит; а тут еще вокруг дети, которые тебе не нравятся, дети богатых семей с большим количеством пустоты в голове и глупости, скучной глупости; ведь бывает, например, глупость-наивность, она иногда забавна, бывает, например, доброта-глупость, она прекрасна (если не фанатична). а их глупость - жестокая и самодурственная, с ней можно бороться только такой же жестокостью и самодурственностью; либо жизнь их должна быть такой, либо тот, от кого они зависят, но в основном они учат друг друга такой же глупости и такой же жестокости.
а я-то хотел, понимаешь, если уж следовать этим дурацким правилам встреч, я-то хотел научить тебя, мон ами, чему-нибудь, что умею сам, рассказать красивое или грустное, показать мир со своей стороны, и в ответ непременно узнать и твою, потому что это нормально, это те самые отношение, которые. но в этом не должно быть грязи, зачем делиться грязью, ее и так в избытке, и это скучно, а если из тебя ничего не прет, кроме этого, значит, тебе нужны тишина, покой и одиночество, нечего загрязнять воздух; можно кричать в пустыне, но не людям на уши, потому что криками в уши ты сделаешь только хуже.
о чем я вою, скажи мне, о чём грущу? - о том, что сегодня шестое, блондинка, сегодня шестое, а ты забыла.
о том, что у нас не будет 2017-го.
о том, что я люблю протягивать руки, а ты просто стоишь и ждешь, пока мои руки дотянутся до тебя, чтобы обнять или пожать твою ладонь, ты просто стоишь и смотришь с любопытством. давай, амиго, играй, мол, забавно, а я посмотрю. развлеки меня.

просто,
и ты, Фейт, ты, немоя неблаговерная, мне очень жаль, что мне становится скучно смотреть на дно или бездонье ваших глаз. чтобы получилось рукопожатие, обе стороны должны протянуть руки. но частично благодаря вам, мне все меньше и меньше нравятся чужие прикосновения. в них нет ни тепла, ни загадки, ни правды. ничего, что могло бы понравиться. либо похоть, которая встречает мое безразличие, либо безразличие, которое встречает мою печаль.

просто я был наивен той самой наивностью, которая прекрасна. точнее, остатками наивности. я думал, меня может устраивать такая любовь. нет, увы, это скучно, потому что правила игры становятся слишком неясными (что я делаю? зачем я делаю? и что это мне даст?).

у меня вдохновенные порывы удалить весь свой контакт лист. снова сменить дневник, но не оставить ссылку, как в прошлый раз, а просто заново. сменить и сбросить вообще все: телефонный номер, адрес житья, город, в конце концов. меня останавливает лишь то, что у меня нет сил на это, а иначе не интересно. я точно знаю, что не убегу от этих глупых детей - они везде слишком одинаковые, то, что в них разного, слишком незначительно для меня. не убегу от того, что я любил на свете так мало человек, и всех их уже потерял. не убегу от того, что я - это я.

странный мальчик с вдохами-выдохами и шестьдесят триста двенадцать, странный мальчик прав в том, что если ты потеряешь всё, то у тебя всегда останутся разговоры; но помнишь, я как-то спрашивал у мира, хватит ли мне себя, чтобы вести беседу, и мир сказал да.

внутри я зациклен сам на себе, завязан сам на себя, влюблен сам в себя и наблюдаю сам себя; а потому устойчив, потому вечен.

а как-нибудь после я придумаю секрет, специально, чтобы было о чем прошептать тебе

Если маленькие девочки загадывают желания – они сбываются.
У маленьких мальчиков такой прерогативы нет; маленькие мальчики воспитываются на идее того, что всё им в жизни придётся добиться самим. То есть прямо до такой степени, что солнце себе из-за горизонта вытаскивать – и на своей, между прочим, спине. И звезды ночью наклеивать собственноручно, понимаешь; марать своё тело в метеоритной пыли. И это еще что, а вот дальше!
А девочки – девочки просто получают все на блюдечке. В подарок. За красоту и женственность. Маленькие мальчики могут быть в тысячу раз красивее и женственней, но им ничего не достанется просто так.
Поэтому из мальчиков и девочек получаются очень разные боги.

Надо сказать, я всегда ощущал себя маленьким мальчиком

какие-то песни поются быстро, какие-то песни ты поешь всю жизнь. есть дороги, которые начинаются под твоими ногами, а заканчиваются – допиши, где, не может же быть, что все в аду; нет, не верю, я видел других, крылатых, они похожи на гермеса, только забавнее.
давай придумаем безумного скрипача. все, что он сыграет нам, запишем на осенних листах. вот он, запах той самой романтики, которая общая для людей с оранжевыми глазами.
можно купить гондолу и картонный фонарик. можно сплести из пальцев ночной узор. не спав три ночи и десять лет, становишься другим: пахнешь апельсинами и осокой, потому что вода.
когда много танцуешь, устают пальцы рук и ног. много смеешься – люди начинают боятся твоих глаз, хотя почему бы, если ты безобидный. если написать десять раз: «я люблю тебя», то пальцы в чернилах испачкаешь.
потом, когда люди откроют все прописные истины, но забудут про яблоко ньютона, мы сможем спеть наши песни так, чтобы их услышали. продолжительность наших песен прямо пропорциональна продолжительности наших дней. наши ночи безумны и бесконечны, даже Тот, Кто ходит под звездами, не способен измерить их.
есть поцелуи слаще ягоды, есть прощание горше кофейных зерен. собери их утром и свари ему кофе, может быть, он все-таки не уйдет.
хотя вряд ли, конечно, такие, как он, крылатые, всегда покидают дом; просто если дорога вдет не в ад, то они, должно быть, вернутся.

с наступившим.
пусть у тебя будет всё, как положено малфою. пафосная семья: красивый мальчик, красивая девочка, кто угодно; а потом, когда достигнешь расцвета карьеры и станешь министром, будешь совать продажным девочкам в трусики стодолларовые купюры, тогда родишь себе сына, у него будут светлые волосы.
и глаза у него пусть будут как у тебя.

потом ты будешь стар, спина согнется в три раза похлеще, нежели теперь, морщины букетиком времени распустятся вокруг глаз. будем надеяться, к тому моменту у меня будет какая-нибудь работа и на зарплату я куплю тебе прикольную трость, чтобы лупить слуг по спинам за неповиновение.

новый год какого-нибудь 2017 мы будем справлять на яхте, за бешеные бабки, у нас будет елка из сингапура (кажется, елки там не растут, амиго, а теперь прикинь, сколько стоит такая елка), мы будем рыгать деньгами (между букв прячется слово "власть"). видишь, когда меня посещает вдохновение, я совершенно безумный, так вот, мы будем безумными вместе, как будто у нас только вчера кто-то умер, и боль делает нас особенно живыми сегодня.

танцевать, для меня всегда это значило жить, что-то вроде того, как ходит монти питон, ну ты же знаешь, кто мы такие, и это секрет; многим из того, что я говорю, я на самом деле не могу ни с кем поделиться, и, может быть, это грех, но в чем прелесть, как не в пороке, как не во грехе. только надо выбрать правильный грех.

уж куда мне до исповеди оскара уайльда, которую я до сих пор не читал лишь по причине благоговения (подождать; отловить идеальный момент; напасть внезапно и неотвратимо). пнуть ногой дверь и уйти с пафосом - вот чего я хочу, ты же знаешь, у меня только два лейтмотива: делать, что хочется, и играть красиво, и из этого следует, что я сгнию в одиночестве, но поразив мир какой-нибудь выходкой. ты тоже. порази. ради меня. порази - не мир, черт с ним, меня! порази меня, как гром, я буду ясным небом и весь во внимании, гром! - я тот самый пират, который нарушил клятву (вкусный грех, не так ли), и твое дело свалиться с неба прямо в мою макушку.

я не люблю людей и никого из людей; мне не тяжело, мне не скучно. но мне всегда мечталось окружить себя персонажами, пусть не такими прекрасными, как в книгах, которые я люблю; но все же какими-то, и самые персонажистые, которых я встречал, мне не понравились, мон ами, и что мне делать? разочарованность - не по мне, понимаешь, пнуть, как дверь, и уйти навеки! навеки, воистину, гром меня разрази-порази, но ты! я ведь всегда намекал тебе: сделай то, сделай это, давай вот так; я так и не удивился, я ничему пока не удивился, и мальчик, который научил меня не дышать ("смысл в том, чтобы вдыхать, а не выдыхать") - может быть, он был прав, что следует удивляться, а ты мне неудивителен, неудивителен, хотя я так просил: давай будем чудесными вместе.

но "вместе" уже не будет, я знаю, не будет, наверное, никакого 2017-го, я буду одинок, потому что у меня принципы, ты будешь с кем-то, потому что так следует, и тебе нужен красивый мальчик/красивая девочка (лучше мальчик; мальчики прикольнее, к тому же при правильном подходе они красивы до глубокой старости, к тому же дети будут именно от него, никаких проблем, общий вклад в генофонд). я тебе уже говорил про семью - как только ты женишься, тебе будут не нужны друзья, особенно если женишься ты удачно; а уж куда тебе неудачно, ты посмотри на себя, грязь не посмеет запачкать твои ботинки, а уж что говорить о людях.

так вот, даст бог тебе весело отметить тот 2017-й, которого не будет у нас с тобой, сорить деньгами со своим мужем на сингапурские елки, и чтобы все мадмуазели в борделе тебя хотели за так, за бесплатно; а я, так и быть, постою в стороне, попинаю ногами дверь, чтобы уйти красиво, как мне полагается по игре.

это не значит, что я разочарован, м-м-м, во всех смыслах, просто иногда (редко) бывает смысл удерживать то, что неминуемо потеряешь, /а иногда не бывает/ но чаще есть смысл отпустить что-то заранее, чтобы потом не оставить в руках шелуху вместо бриллиантов. какая шелуха - шелуха из серии "приветкакдела - нормально" и "сынулик, смотри, это друг моего детства, ах, как же так, сынуля, ты еще не ужинал, пойдем тебя покормим, а друг детства еще немножечко подождет". это то, что останется у меня в руках, как кусок веревки, в другому концу которой когда-то был привязан сундук с сокровищами, а теперь пират, на котором проклятие (которого ты поражаешь громом ежеминутно), его прикарманил. я не против, не против, я не хотел ничего себе из этого сундука, я просто хотел знать, что он есть и связан моей веревкой. и - да, я люблю всё контролировать, я скрытый диктатор и неприкрытый харизматический лидер, потерявший свою паству в пустыне, или сам талантливо изведший ее на корню, чтобы не мешала играть.

всё нормально, я не хандрю, просто иногда пишу что-то такое искреннее, из списка тех фраз, которые блестят и переливаются и дают смысл жить, а потом возвращаюсь и поступательно удаляю, так же неторопливо и неотвратимо, как прилив, как волна-стометровка, нависающая над островом.

в парусах моего корабля ветер всегда попутный.

вот ты приходишь куда-то, танцуя, смотря на мир ясными глазами. так делают дети и внуки и дети детей их детей. но что-то в глазах тускнеет, танцы становятся пресными, потому что нет переходя на новый уровень, нет полёта - а иначе зачем, и всё, дети детей перестают танцевать и становятся взрослыми. и питер пэн уже не пожмет им руку, и корабли не полетят по воздуху, и магия в голосе - где она? только имитация, прекрасная, интеллектуальная, высокого уровня имитация колдовства, заклинания ужасной силы, но в устах взрослого заклинания теряют свою первичную суть - творить волшебство, заклинания превращаются просто в красивые слова; настолько красивых слов не мог бы придумать ребенок, если только гений, но все же, послушай, если бы ты был ребенком, какую бы силу в твоих устах имели бы те заклинания, которые пишут взрослые! но дабы не дать тебе этой власти, сначала ты получаешь могущество одного рода, а затем, сдавая позиции, превращаясь в воду, получаешь другое. цена обмена - время, эти улыбчивые веснушчатые года, а потом тонкие костлявые года, а потом пламенно-страстные, а потом серо-работные; "юность - тот недостаток, который проходит со временем", ничего не поделаешь, не хочешь танцевать - но и летать не суждено.
но можно, в конце концов, плавать (так делаю я), а можно нарожать детей, любоваться, смотреть на восторг в их глазах и танцах, пока он не потускнеет, но у детей будет много детей, а у детей их детей будут дети, и так в свой черед каждый из вас будет частью волны в реке жизни.

но вообще-то сейчас, амиго, я хотел написать про другое, про то, как хочется бежать, чтобы коснуться пол твоего плаща, не в смысле, твоего, тебя же нет, мон ами, тебя нет; а в смысле - придумать тебя, дать тебе имя и влюбиться с чистой совестью, сколько тысячелетий я уже не влюблён; давай ты будешь прекрасен, амиго, давай танцевать!

а потом она как прыгнет

а потом оно как наступит

руки в борт вцепились – волна, возьми меня, волна, унеси. я испила чаши своей сполна, мне целый год грехи мои снились, отче-наш-ежеси-на-небеси. ну что же вы, волны, остановились, вы только что о борт бились, ну так смойте меня солёной водой. и я покорюсь вашей буйной силе, пойду вслед за своей бедой. и мой любимый, которого я не помню (и за что это мне, за что мне?.) – он был красивый и молодой, и пусть придуманный, пусть мнимый, зато не просит кормить едой.
и я уйду, только чтобы не стать седой.
косы расплелись и в паруса взвились, голос летит – и за километры, точнее, за мили, и вместе с ветром – туда, к тому, кого мы молили помочь нам на нашем пути. и чем дальше корабли уходили, тем становилось яснее, что некуда им идти. а потом мне глаза открыли, что небо близко, только захоти.
а потому прошу, волна, смой печаль с моего лица. я кого угодно ждать вольна, так вот, я жду не принца – я жду конца.

я буду легче.

исходя из того что я все равно каждый раз испытываю разочарование можно сделать вывод что я все-таки чего-то ждал
наверное я ждал признания в любви от мира хоть какого-нибудь маленького признания
но если я сам не организовываю себе это признание то интересно какого черта оно должно быть

.
пошёл признаюсь себе в любви

Для Fagotte.

Отведи руки – увидишь дырку. У всех вытекает, но из каждого разное, потому что не все из одной пробирки, и не всякая гениальность – штука заразная. У кого-то душа – океан, у кого-то море, а в среднем – лужа а ля плевок. У кого-то в глазах обман, у других – горе, а кто-то один намек на то, что у них чего-то бьется, но что бьется, скажи мне, да и зачем? И что-то странное в нас смеется, что не заменишь, увы, ничем.
Быть умным здорово, кто же спорит, и это ценится меж людьми; но ты не зарься на это море, ты знаешь, сильно его штормит. Чем меньше знаешь, тем лучше спится, а потому лучше меньше знать! Поверь мне, хочется застрелиться, когда сереет вся белизна.
Но что-то льется и вытекает; и то не лужица – окиян! И если жизнь эта вот такая – то почему бы и не моя.
Есть люди-лужи, есть люди-море, я из вторых (всё в моих глазах): так много сказочных я историй намерен обществу рассказать. И я в обличье кричащих чаек лечу над морем, как над собой, во мне - рассказы про чашку чая, и про назначенных вам судьбой. И на вопросы я отвечаю, что, мол, готов рассказать любой.

Я такой молодой, представь, мне еще только шестнадцать лет; у меня пальцы полупрозрачные, красивые такие пальцы, пусть не такие, как мне хочется, но ведь красивые же; и фигура, она совсем не из тех, на которые я заглядываюсь, но тем не менее, дальше будет только хуже, потому что у меня уже скрипит спина и болят колени, а ты представь, что будет через лет двадцать, к тому же я слишком умный, такие совсем рано становятся стариками, можно сказать, моё детство было детством взрослого человека, ибо я всегда осознавал его классность, пусть даже и не в той мере, в которой следовало, но уж точно не в той, в которой осознают дети. Дети хотят вырасти, это их мечты и их загадки, собственная взрослость, которая в будущем - самая интересная и восхитительная загадка на свете; а я всегда был взрослым, просто лишенным власти и общественного мнения, я так редко был легким и с определенного момента я очень боялся вырасти, как только понял, что мне грозит стать такими же, как они, все эти пустые куклы с большим телом.
И сейчас, да, и сейчас я выгляжу и старше своих лет, и моложе. Моложе, потому что я древний в душе, не старый, а просто древний, это совсем другое, это понимание того, что твоя усталость - тоже вещь из разряда "и это тоже пройдет", это понимание того, что счастье, несмотря ни на что - это как любовь и молекулы, оно везде, где есть жизнь, потому что счастье - это сама жизнь, а смерть - это не страшно, это еще одна загадка, к тому же прекрасная и правильная загадка. Так вот, из-за своей древности, конечно же, я выгляжу моложе, чем есть, а старше, потому что на моей коже уже глупые мимические морщины, а ведь мне, представь, только шестнадцать, а у меня уже уголки глаз вниз, и на коже отпечатки времени, и я уже боюсь того момента, когда движения окончательно потеряют легкость, ведь я так люблю смеяться и бегать и махать руками при разговоре и без; мне только шестнадцать, а у меня и джентельменский набор болезней, и спина, и сердце, и живот, и нарушение прочего, плюс я совершенно равнодушен к обычным человеческим развлечениям: выпивка, секс, влюбленность; и единственный мой детский грех, который всегда со мной - это шоколад, и эта часть глубоко сладкая, глубоко личная, и я не буду плевать на это свысока; мой лучший друг говорит мне, что пора начинать курить, но я пока думаю, вдруг от этого я начну кашлять, как сейчас, когда болен, и мне будет тяжелее бегать, стоят ли девушки того, чтобы я кашлял, стоит ли образ скучающего мальчика с сигаретой моего здоровья, я просто не против, потому что в целом мне всё равно, но мне интересно о себе заботиться, я интересный и сказочный, надо себя любить.
И я люблю себя, все древние любят себя, иначе зачем им столько жить, но гораздо интереснее смотреть на других, потому что за тысячу лет ты в себе разобрался и нуждаешься в новом, заметь, за тысячу лет - а ведь мне еще только шестнадцать.
Так удивительно, правда, и все мои морщины и крашеная седина уже смеются, смеются, смеются, бессмертные.

Мальчик был худенький и тоненький, явно из бедной семьи; он держал на руках ребенка, который был младше его самого лет на пять. Ребенок был тяжело болен и судорожно вцепился тонкими, болезненно бледными пальцами в своего старшего брата.
- А если я умру, я увижусь с мамой? - спрашивал он, едва слышно, потому что ему было тяжело говорить.
- Да, я уверен. Мама говорила, что когда люди умирают, то они все равно рядом с теми, кто их любит и кого любят они; а потом, на небесах, мы все снова будем жить одной большой семьей.
Ребенок на руках, казалось, надолго задумался.
- А ты подаришь мне что-нибудь на Рождество, а? - наконец спросил он.
- Конечно. Много всего. Только ты выздоравливай.
- А как же другие дети? Ты подаришь что-нибудь им?
- Я постараюсь, правда. Я что-нибудь придумаю.
- Только пообещай, пообещай. Я хочу, чтобы все были счастливы, все-все, как будто мы все - одна большая семья.
А потом, под Рождество, он умер, и так не получил подарка, которого не было; не было, ведь у старшего мальчика не было ни фартинга, чтобы купить что-то помимо еды, чего уж говорить о подарках для других детей.
Но потом он вырос и заработал много денег. Он располнел и обзавелся пышной бородой; и на каждое Рождество он старался выполнить своё обещание, и дарил всем детям подарки, чтобы всем казалось: мы - одна большая семья.

Просто мне кажется, подобная доброта рождается из какой-то очень глубокой, очень личной боли, а готовность чем-то пожертвовать ради других в сознательном возрасте проистекает из глубоко одиночества, которое не озлобило человека; читай - рана не загноилась, а осталась открытой, и только попытка гомеопатического лечения ран других облегчает собственную боль.

Кажется, я какой-то тупо пессимистичный перед новым годом.

Всех с новым годом.
Не люблю поздравления и вообще все такое. Папа говорит, праздник - это чтобы все могли почувствовать народное единство (вспоминается этот чертов грустный день 4 ноября). Когда мне приходится кого-то стандартно поздравлять с чем бы то ни было, чувствую себя паршиво.

Так что с годом, и не лезьте ко мне на эту тему. Тем, кому что-то обещал, скоро вышлю подарки, как только справлюсь со всей этой дьявольщиной, черт бы побрал эти дурацкие праздники.

(Итоги предпочитаю подводить перед днем рождения. Патамучта индивидуалист хренов.)

То есть, я хотел сказать, с крысой вас, с крысой, да.

Я, понимаешь, ленюсь это всё красиво формулировать, да и не стоит оно того, по-моему; просто мне страшно, что же будет дальше, чем старше - тем мертвее. Что-то во мне выгорает, и больше не светится.

Может быть, это связано со здоровьем, с постоянной слабостью-усталостью-головной болью, с тем, что я жру шоколад, как панацею от всех проблем, с тем, что я бегаю меньше, чем требуют ноги, и гроблю глаза слезами и книгами с регулярностью долбо**а. Но я уверен, здоровье прочих - такая же проблема, у всех болит сердце, у всех шалят нервы, скрипит спина и разваливаются суставы, а некоторые еще и дымят, как паровозы, живут приходами ***ина, подставить нужное; некоторые еще и пьют, и едят фастфуд каждый день, или живут на кофе и энергетиках и спят раз в неделю. Всё это понятно.

Тем не менее, это что, оправдание пустоте душевной? - нет, не оправдание, это последствия или вообще вещи из разряда "так сложилось, лень исправить".

Но чем дальше, тем меньше во мне чего-то, понимаешь, что можно ценить, я могу быть тысячу раз искреннен, но что с того, если я пуст. Предыдущие поколения. Они чаще всего предстают перед моими глазами уже такими: пустыми, то есть: ненаполняющими. Нетворческими. А даже если они творят, то чаще всего грязь и компляция окружающего. И у меня истерика, истерика, когда я думаю, что со мной именно этим всё и закончится, я начинаю царапать свой мозг в ужасе: нет, нет, слушай, давай сойдем с ума и не будем такими, а? А мозг визгливо скрипит и дергает меня за нервы.

Ведь какова вероятность, что я войду в тот самый процент выживших, в которых что-нибудь к тридцати сохранится. И я думаю: лунушко, надо бороться каждый день именно за это, иначе я тебя пну больно и прямо случайно ты выпадешь из окна, бесполезный урод.

И когда на меня наваливается эта бесперспективная апатия, я каждый раз даю себе по роже с криком: не будь таким. Будь лучше. Иначе зачем, как сказал один депрессивный дурак, который, поверь мне, вовсе не дурак, а наоборот, умный слишком.

Нет, нет, я не могу сейчас об этом писать. Надо это сформулировать красиво, ну, чтобы дети засмеялись, а не чтобы скривили губки, чтобы детям понравилось и дети увлеклись идеей. А так, я не волшебник вовсе, а тоже ребенок без всяких способностей, который кричит в ужасе, что из него в пустоту утекает всё самое в нем хорошее, прямо сквозь те сложного вида приборы, которые этот ребенок изобретал всю жизнь, чтобы это хорошее всё же не вытекло.

А оно берет, скотинка, и вытекает.

И именно поэтому, ты понимаешь, всё это - пляски на наших развалинах, пляски на развалинах... Ты вырастешь, я уеду, ничего не будет, как прежде, никогда, и да, ты будешь орать на стены, я буду плакать в подушку, вспоминая тебя и меня, но ничего никогда не будет как прежде, ничего из нас не вырастет и не сплетется ветвями...

Нет-нет, ты не думай, я могу всё, я всемогущий, ты можешь на меня положиться, но из меня выдавливается так мало чудес, и мне страшно, вдруг это всё, на что способен, и вдруг ничего не получится. Вдруг я совсем умру.

Мне не жаль, но если умирает душа, я не хочу, чтобы жило тело, понимаешь, это точно такая же грязь, людей так много, скоро будет не хватать воздуха и воды, так зачем я буду портить всё это, лучше стать перегноем, чтобы из меня и в самом деле хоть что-то выросло, пусть даже не так, как планировал, лучше не капать депрессивностью на мозги тем, кто чище меня, кто добрее и правильней, мне не хватает чего-то в груди, ты не помнишь, что находится выше желудка, ведь там, где ребра, ещё что-то было, нет?

У меня такие по-детски удивленные и по-стариковски бесцветные глаза. Но если меня накрасить, я буду очень красивый, как все эти три миллиарда других таких же,

но я не хочу, как все эти три, понимаешь, потому что я не чувствую чего-то важного в них, чего-то, что есть у меня.

Наверное, я не чувствую в них себя самого, да и во мне меня всё меньше.

ну, ты начинаешь думать, например, анализировать ситуацию, опираясь на свои собственные предыдущие выводы; получается гадость, и ты чувствуешь себя обманутым самим собой, и начинается злость и бессилие, бессилие, ужасно. и ты берешь и смахиваешь все свои мысли, затыкаешь ту свою часть, которая в ужасе от твоего бессилия. типа "заткнись и слушай", только в данном случае заткни сам себя и смотри, что происходит вокруг, воспринимай, чтобы меняться. ты заставляешь себя жить дальше, несмотря на то, что тяжело, на то, что всё не так, и тем самым ты соглашаешься на что-то важное, на какой-то контракт с жизнью во имя чего-то.

Чем дольше живёшь, тем мертвее становишься.

Есть много ситуаций, которые меня приводят в полнейший восторг. Ну не в полнейший, а в такой восторг, от которого расслабляются подколенные мышцы и смягчается взгляд, добавляя чего-то такого отрешенного в улыбку. Одна мысль о таких вещах.

Например: вот ты пялишься в окошко квипа какой-нибудь гордой девочки или какого-нибудь гордого мальчика, и тебе, в принципе, ничего не надо, вот только напиши, скотина, напиши, напиши, потому что мне нечего тебе написать, а вот ты мне - напиши; я хочу, чтобы ты обо мне думал и мне писал.
А на другом конце москвы эта гордая девочка или гордый мальчик тоже сидит и пялится в этот квип и, сжимая кулачки, думает: ну не будь занудой, ну придумай, что мне написать, ну напиши, я отвечу, напиши что-нибудь прикольное, будет забавно.

Или вот еще - идёшь по улице, смотришь прохожим в глаза, и встречаешься взглядом с каким-нибудь офигенным подростком (только подростки бывают такие офигенные, взрослые могут быть гениальны, но уже всё иначе), потому что он смотрит на тебя как-нибудь особенно, непошло и правильно, и не отводит взгляд, как все остальные глупые и занятые, а провожает до самого конца, и ты помнишь его лицо, а он - твоё.

И вообще, все эти моменты чего-то общего с вовсе незнакомыми тебе людьми, про которых ты уверен, что они тебя и заметили-то едва и уж точно о тебе никогда не думают даже секунду после того, как ваши взгляды пересеклись; ну а все-таки, вдруг, если ты помнишь интонацию голоса какого-нибудь обаятельного человека, который пусть даже говорил вовсе не с тобой и только посмотрел на тебя мельком, ну вдруг и он тебя почему-то помнит, ну мало ли; вот мысль о таких общностях - она замечательна.

А вот еще, например, идёшь ты, спешишь куда-нибудь, дико злой и свирепо дышащий, со скоростью пулемета выдавая шаги, и тут, огибая всем телом медлительного прохожего, встречаешься своим полыхающим взглядом с женщиной, которая стоит с видом человека, который обрел дао и бесплатно его всем раздаёт; так обычно смотрю я, если я спокоен и смотрю на людей - слегка насмешливо, но скорее по-доброму, и очень спокойно. И узнав себя в этом взгляде, ты вдруг затыкаешься, где твоя ярость, зачем она, это всё ненастоящее, у тебя тоже такой вот взгляд, тоже такое сердце, и ты, улыбнувшись улыбкой познавшего дао, идёшь себе дальше, как ни в чём не бывало, но слегка медленнее и уже не наступая окружающим на ноги столь намеренно.

А ещё вот едешь в одном вагоне с кем-нибудь офигенно красивым. Не стандартно красивым, а именно в твоем смысле красивым, вот так, как нравится тебе, а всем остальным как-то никак, они бы даже не заметили, какие прекрасные высокие скулы и классная полуулыбка. Вот ты едешь и запоминаешь черты лица и все-все впечатление, чтобы потом нарисовать или просто чтобы это всплыло в каком-нибудь сне, или в полубреду, или в сказке, которую ты будешь рассказывать девочке, в которую ты влюблён.
А потом вы выходите на одной и той же станции и встречаетесь взглядами, и тебе улыбаются в ответ, или ты, когда смотришь в другую сторону, ощущаешь, что тебя точно так же разглядывают. И думаешь: а вдруг, чтобы тоже запомнить и куда-то там отложить, как образ, который понравился.

По миру гуляет так много персонажей, и это настолько чудесно.

ничего страшного. правда, ничего страшного, я справлюсь.

но на всякий случай оставь свет включенным и крепко-накрепко запри чердак с привидениями.

а монстры под кроватью - я как-нибудь справлюсь, честно.

А вот и ваша дверь! А за ней...

Ваш мир немного заносчив и высокомерен, но тем, кто в состоянии выдержать его несносный характер, он дарит свою красоту. Негостеприимно-холодный с виду, он приятно порадует вас разноцветными бликами и теплым апельсиновым ветром.

Пройти тест

и петь песни можно, выходя на большую дорогу,
танцуя босыми пятками по пыли и по грязи.
как много еще можно успеть сделать, милая, как же много,
нам нельзя с тобой умирать ни в коем разе.
и в каждой фразе будет сквозить праздник жизни –
жить так сложно, милая, другое дело – могила.
смерть нам с тобой не подходит по дороговизне,
да и не помню, чтобы когда-нибудь подходила.
если бы подходила – неужели мы бы остались?
нет, конечно, мы бы пошли гулять по дороге
по направлению к горизонту, где свет в кристалле,
туда, где гора, на которой ночуют боги.
взявшись за руки – нам больше никто не нужен! –
мы бы ушли, продолжая плясать и плакать,
улыбаясь отражениям своим в луже,
и считая улыбку в ответ самым лучшим знаком,
мы бы ушли, милая, зачем нам пыль под ногами.
но пока еще свет над нами, надо остаться.
тогда мы получим шанс стать богами,
которые могут вечно –
плясать и смеяться,
плясать и смеяться

осточертело, вычертилось, почернело.
потому что тело у меня долго болело.
никто уже не говорит про душу.
ее вообще какой-то кошмар душит.

есть ли выходы из этого лабиринта.
даже если и есть, то выходить не принято.
сиди, пялься в пустое-пустое небо.
а большего и не требуй.

через двести лет всё в груди остынет.
крики разнесутся птицами по пустыне.
и тоже погибнут, потому что жизнь не в моде.
одеваться надо было по погоде.

правильно, в теплонепроницаемую одежду.
если и была надежда, так это прежде.
а теперь уже все давно наскучило.
тебя так сильно глючило, что аж замучило.

но что говорить, губы все равно слиплись.
это символ того, что с тобой сильно влипли.
мы сидим и молчим, молчаливые одиночки.
всё равно после слов - ничего, кроме новой точки.

после полуторагодичного опыта отсутствия опыта работы в паскале, ни черта не зная про массивы, я полистал книжку и написал программку в блокнотике, потом откопал-таки компилятор - и о чудо, программка сразу заработала, и всё это при условии, что у меня уже часа четыре страшно болит башка.
какой же я умница, какое же золотце.

Держи ноги в тепле, голову в холоде, а пистолет под подушкой.

Танка настроения.

ОСИКОТИ-НО МИЦУНЭ годы жизни неизвестны Я хризантемы, Тронутые инеем Собрал бы все, Если бы это было В моих силах и власти.

Пройти тест

болеть плохо, все тебе во всем отказывают, а ты слишком слаб, чтобы обидеться и дать в морду, ну или хотя бы подумать о том, как же сказать так, чтобы тебя поняли, ты мечешься в полубреду, выкрикивая самые разные имена, но чаще - одно; ты ищешь дырку для побега в удивительно неподходящих местах, просто потому что там всё просто, тепло, хронический тонзиллит и классная улыбка. ты не приходишь на обществознание, потому что а-не-пошла-бы-эта-наглая-мадам-к-черту, а потом выясняется, что ты пропустил еще и первый урок биологии, но, может быть, все к лучшему, она не очень хорошо объясняет, а в учебнике всегда всё таинственным образом интереснее, хотя ты так любишь, когда тебе объясняют вслух (и вообще с тобой говорят вслух, вживую, ты ведь знаешь, какая ценность эти люди и их глупые красивые дети), когда ты уже вовсю кашляешь, ты понимаешь, что все-таки под теплым одеялом спать не можешь и просыпаешься через час от слишком жарко колотящегося комка в груди (мол, душно, откройте окна, убейте портящих кислород). в итоге спишь два часа за ночь, совершенно чудесненько невменяем, совершенно чудесненько тратишь деньги на шоколад и на иллюзию бутерброда, пропавшую внутри тебя за три минуты, а потом, наконец, с небес спускается светлый ангел, а может быть, просто одноклассница, и ты не вынужден все время помнить об этой большой черной штуке, которая все время давит на твою голову, грозя раздавить ее к чертям собачьим; я ведь не так силен, как тебе кажется, я и всесилен, и могуч, но в то же время по-детски хрупок, мне надо много спать, мне надо любить себя, это совершенно обязательные условия, иначе мир развалится и эта черная штука меня доконает и я умру; не выспавшись ни черта, но усвоив из программы биологии некоторые вещи, ты приходишь домой, ложишься на кровать с мыслью: "пятнадцать минут", и открываешь глаза через четыре часа.
всё бессмысленно, моя королева, мы проиграли и сражение, и войну. болеть плохо, поэтому не болей, скотина, ты и так выдумал спать в шарфу и под простынью. нет, ну вы только представьте идиота, который не может спать в тепле, и от этого же и болеет.
и именно этого идиота я люблю больше всех на свете? кажется, не принято так пылко писать о любви к себе, какая жалость, мне больше никого не хочется любить, впрочем, я с утра вполне безумно слушал и переслушивал про цвет твоих глаз, [не]благоверная, хотя это все равно мне не поможет, уже ничего не.

Кричу на пальцы: какого лешего, где шляется вдохновение, которое бы спасло? Не найдя его, я становлюсь бешеным и кусаю хвосты ускользнувших слов. Ну приди ко мне, ну пожалуйста, ну отвори дверь и впусти в меня холод, не ведай жалости, словно зверь, и не умерь мой пыл, а раздуй мой голод, не отказывай мне в этой малости, ведь теперь мои мысли совсем слепы и не помнят, какого я пола. Расцарапай меня до крови, до настоящего, чтобы из-под покрова лжи – и тут я, чтобы слышалось в моем зове, что я пропащий, что стреляю я вхолостую.
Может быть, желание и сбылось: кто-нибудь услышит и придет, несмотря на злость, например, вдохновение. Оно – мой самый любимый теперь гость, который диктует стихотворения.
Что-то я запамятовал, какое нынче у нас число; тысячу лет я не колдовал, а тут взялся за свое ремесло, и что же? – холод под кожей, ни грамма смысла, только путаю числа, и растерянность лишь на роже, мол, как же так, пальцы, неужто забыли, как колдовать, кто же на меня тогда вообще позарится, если я бесполезен, как гнилая трава?
И ты, ты сидишь рядом и смотришь с добром, не плюешься ядом, не гремишь, как гром, и я смущаюсь под твоим взглядом и пью ром, и говорю – давай расскажу тебе про звезды, покрытые серебром, которые с ума сводят, и про всякое, которое у меня в груди, и шепчу вдохновению: не подведи! – а оно подводит.
И ничего, вроде, а как обидно, как будто открыли в тебе невежество, как будто снова забыл число. И тогда я впадаю в бешенство, не найдя в себе нужных слов.

Мы пойдем на войну, и мы выиграем эту войну.
Мои руки в крови по локоть, тебя тоже пора умыть.
Много ран, но никто не услышит вой, ну.
Потому мы не будем выть, понял? - это же мы.

Мы пойдем на войну, расстреляем всех к чертовой матери.
А потом, оставшись ни с чем посреди зимы, уплывем на катере,
прочь, прочь от этой кровавой резни.
Если кто спросит, зачем, скажи им, что это мы - это всё объяснит.

Мы пойдем на войну, рука об руку, магазин, затвор - щелк.
Это же ты (самовлюбленный урод) и я (заядлый притворщик),
мы не признаем окольных путей, это пусть остальные крючатся,
а наш путь будет прямым, и у нас с тобой всё получится.
Это же мы.

Так ли горька боль, как о ней пишут?
Как мне узнать - дышишь ты или не дышишь?
Если ты меня слышишь,
то я буду кричать тише.

Пожалуйста, отпусти мои руки, иди дальше.
Тогда в моих письмах тебе будет меньше фальши.
Выбрось себя из меня обратно, отдай, отдай же,
и тебе больше никто ничего не расскажет.

Не расскажет, как я взойду на трон и буду смеяться,
не расскажет, как вокруг меня будут летать птицы,
я знаю, что ты хочешь со мной остаться,
но это значит - осесть и остановиться.

Нет, прости, я не могу себе такого позволить.
Потому что я не слишком-то боюсь разлучной боли.
Я уже давно перераспределила роли -
и я, прости, не в неволе.

Молчать честнее даже, чем сейчас с тобой говорить.
Потому что я вообще-то не говорю о таких вещах.
Я буду смеяться, ты будешь декабрить.
Видишь, у нас разные судьбы с тобой.
Прощай.