Мама, мне очень грустно, задерни шторы,
пусть свет не пронзает тьму у моей головы.
Все мы не герои, не победители и не львы,
и я физически чувствую разрушение той опоры,
на которой стоял когда-то, ведь всё, увы,
помнит о факте смертности и болезней,
как и о факте неописуемой синевы
в небе над нами, которое не исчезнет,
ибо его обязательства таковы,

что оно весь мир, как и ты, мама, собой обнимает.
А если оно упадет, то коснётся глаз.
Я в этой жизни, мама, многого не понимаю,
но чувство полёта испытывал много раз.
И кроме своей свободы, фундаментально
вращает меня в себе, как рисунок звёзд,
и я изменяюсь сказочно-моментально,
как и от любых излишне огромных доз.

Мама, укрой меня одеялом, коснись нежно,
поцелуй меня в лоб, как детей и больных целуют.
Смерть рождает возможность для безмятежной
любви и силы, которая пляшет напропалую
и изменяет правила, страстно, грешно,
она, всегда щекочет, всегда балует
мой дух мятежный.
Поэтому не ругайся, мама, на бездну злую,
зря не волнуйся, мама, всё неизбежно.
Едва лишь окрепнут крылья, уйду во мглу я.
Во мне нынче небо, а небо во мне безбрежно,
как и безбрежность вечности.

Алилуйя.

Всё дело в простоте подхода. В недомысленности. Недодуманности.
В примитивизме ретроспектив, проносящихся в воображении – они бедны. Не из-за недостатка опыта, напротив; если на тебя обрушить ведро воды, ты поймаешь ртом всего лишь несколько капель. Так и с нами. Всё слишком; слишком быстро, слишком много, мы утонули в информации и ничего не усвоили по-настоящему, ничто так и не стало нашим, с какой-то точки зрения всё так и осталось чужим.
Мы – дети, выросшие на мультипликации и анимации, японской, американской, не суть;
там люди божественно или дьявольски красивы, отточены, вы-чер-че-ны,
у них хрупкие тела, лица, которые хочется взять в ладони и целовать.
Если Япония – то эти люди еще и большеглазы и душевно высоки;
если Америка – то обаятельны и архетипно, стереотипно понятны любой клетке подкорки.
Мы выросли на кинофильмах, где люди накрашены и одеты правильно, где люди – подобраны, поставлены, выстроены в соответствии. Из нас выработали, нам выработали понятия о красоте. Нам не дали подумать об этом самим. У нас нет своего неповторимого опыта этой красоты, нет личных переживаний и вкусов.

Крестьяне средневековья – что они могли знать о красоте. У них руки всегда были грязные. Они были большие. Грубые. Необразованные. Их волос никогда не касался шампунь. У них были расширенные поры, обветренная кожа. Девушки не брили ноги и лобки. Все они проводили дни, вспахивая землю, пася коров. Убирая навоз. Сажая растения. Очищая картошку. Отдраивая котлы. У них не появлялось от этого отточено-красивой пластики, легкости в движениях; у них прибавлялось черного под ногтями и мозолей на ладонях.
Что, что эти ужасные, давно сгнившие люди могли знать о красоте? Они ведь были грязны. Угнетены. Верно?
Почему же они касались лиц друг друга так нежно, так ласково?

И бежали через поле, раскинув руки, такие легкие и живые и настоящие. И пели песни, которые нельзя было забыть. И смеялись – так искренне. И целовали друг друга, веря, зная, чувствуя, что нет никого красивее.

наверное, они просто не смотрели аниме.

"ваше стихотворень произвело на меня большой впечатлень".

вот мои сокровища вот чужие сокровища давай поделим сокровища пополам: у тебя много мелких, у меня мало шикарных мои сокровища кровища
мы их делим
и я чувствую как звенит напряжение натягивается бельевой веревкой на которой играет длинноногий музыкант - бдзыннннь бельевая веревка бдзынь. это жизнь.
полотно полотно полотнище, я его постираю, а потом на нём нарисую все мои сокровища, все мои со-кровища, и тебе покажу, чтобы ты улыбнулся.

я сильный. и поэтому ты можешь плевать на мои сокровища, если тебе приспичило.

забудь мой плач, не слушай мои слова.
вот мой палач, а вот моя голова.

что будет дальше - несложно предположить.
и можно даже подушечку подложить.

впрочем, зачем портить обивку кровью.
это моё черти_что не назовут любовью.

без головы - какое к черту благоразумие.
безумие это, а не любовь, безумие.

я мог бы родить пятерых детей, пока свое чувство к тебе вынашивал.
но только слова мои – все не те, да и почерк у меня карандашевый.

как я выжил в такой, как во мне, пустоте – даже не спрашивай.


моё чувство к тебе – как ребенок, которому я пел колыбельную.
твоя имя чертил на знаменах, и вывешивал их на мачту на корабельную.

но гроб, во мне погребённый, заменили на что-то поддельное.


как можно плясать и петь песни, если ты замолчишь?
всё, что я смогу спеть, будет нечестно, ну или почти.

диагноз вашей болезни нам не известен, скажут врачи.


ребенка к дракону, колыбель – в башню, руки связать, заткнуть рот.
всё, что со мной – это неважно, врачи скажут: разрежь нутро.

а внутри – журавлик бумажный, а еще боль и кровь.


сто лет как ты мне не пишешь, было ли что-то на самом деле?
крики из бреши становятся тише.
имя ребенка не разглядели.

а мне так хотелось услышать, было ли тепло тебе в моей колыбели.

А потом когда-нибудь всё обернется пылью,
сталью, стертой до взвихряющихся осколков.
я повернусь к тебе стороной тыльной -
делай, что хочешь, всё равно в этом нет толку.
сталь была нерушима, и все мы когда-то были,
были - и только.

порежь мне руки, хлещи меня по щекам, пинай в спину.
что из всего на свете может сделать меня слабее.
и до конца я буду имя твоё повторять, я не отрину
тебя, какой бы ты ни была, будь глупее или грубее,
убивай людей, насилуй девушек, пей французские вина,
если хочешь - режь, я под нож твой подставлю шею.

но если лет через двести дороги сведут нас вместе
в каком-нибудь старом пропитом пиратском трактире
на небесах, чей почтовый адрес по-прежнему неизвестен,
        наплевав на мысль о чужой любви и твоей невесте,
        помня, что и сталь когда-нибудь может треснуть -
я продам свою душу дьяволу или иному какому транжире,
чтобы только дьявол позволил тебе воскреснуть.

по крайней мере, она жива.

даже если у нее рак легких. пока она еще жива.

это главное.

пусть она будет счастлива. пусть.

если бы можно было отдать ей свои легкие - я бы отдал.

боже, какой я кретин.

У нее... у неё свадьба в марте. С ней.


Нет, я никогда не надеялся на что-то всерьез.
Просто, черт возьми, теперь я буду знать, что никогда даже не поцелую ее. Никогда не расскажу сказку, в которой будет намёк на романтику, потому что я уважаю ее отношения и ее любовь. Теперь, если мы все-таки увидимся, я буду стоять в паре метров от нее, а если все-таки будут объятия, то я буду чувствовать себя скорее безумно несчастным, чем безумно счастливым.

резонов ехать в питер больше нет.

у меня где-то в душе живёт глубокое, небезосновательно укоренившиеся подозрение, что я закончу свою жизнь в таком же бардаке, в котором живу, обложившись горами любимых книг, музыкальных инструментов (да-да, и рояль, и рояль тоже), изрисованных полотен и просто набросков, исписанных тетрадок-листочков-блокнотов, распечатанных дневников (да-да, и этого тоже, по старой памяти) и сотнями, сотнями скомканных оберток от плиток шоколада Alpen Gold с фундуком и изюмом.

и умру я в тот день, когда его перестанут выпускать.

а у вас по поводу себя какие подозрения?

Я хочу, чтобы ты мне рассказал про джаз.

Хотя, конечно, глупо думать об этом в час ночи.

У меня в жизни нет иной проблемы,
кроме как: отвести или не отвести?
Дело даже не в том, чтобы извести,
не в том, чтобы спасти,
а в том, чтобы доказать самому себе лемму,
что держу я тебя в горсти.

Так вот, иду по улице, думаю: отвести?
Отвести ли тебя за руку или ты
сам собой не собьешься с того пути,
на котором растут цветы?

Скажи да или нет моему труду!
Ты хрупок, а я как будто из стали.
Когда я к тебе иду
я боюсь, вдруг ты попал в беду,
позволил сковать себя злому льду,
и тогда вопрос по-прежнему актуален:
отвести от тебя беду или не отвести?
наверное, отведу,
ведь себя вокруг пальца не обвести.

И когда узор из тебя сплести
пальцами я могу (мы рядом),
то от тебя моего взгляда –
не отвести.

И когда я думаю, что держу я тебя в горсти,
я думаю также, что я лишаю тебя иной мечты,
а потому придется когда-нибудь отпустить,
чтобы ты смог вырасти,
смог прорасти,
на том пути, где растут цветы.

А потому – прости,
у этой истории нет иного конца.
Я сижу и думаю: отвести или не отвести –
отвести ли руки твои от моего лица?

Я не думаю, что нам нужно слишком серьезно воспринимать европейских экзистенциалистов, твердящих о страхе, страдании, болезни и тому подобном, единственным средством против которых, по их мнению, является выдержка. Это высокоинтеллектуальное хныканье на возвышенные темы оказывается вечным источником неудач в работе.

«Никто не хочет быть никем. Все наши поступки
частично направлены на то,
чтобы заполнить или замаскировать
пустоту, которую мы ощущаем внутри.»
Фаулз

Скажите мне что-нибудь интересное. (напишите; покажите картинкой; ссылкой; музыкой; адресом места; секретом на ушко, хоть что-нибудь).

если ты хочешь, чтобы я сражался на твой стороне -
вставай под мои знамена.

*я вышивал их сам*

господи, могу ли я быть еще более
<...>
чем ныне?

хорошо, я буду

(+)
я одержим чертями, мое хихиканье - смех беса, я черный - у меня края слегка подгорели.

я просто не знаю, как еще проораться, я хватаю сам себя за лацканы, встряхиваю: мол, ты чего вообще, с ума сошел? - но на лице расплывается то самое кавайное выражение, которое означает: ну посмотри в мои глаза, разве мне можно что-нибудь не простить? - да мне можно простить буквально всё, я слишком замечательный, чтобы хоть кто-нибудь остался равнодушным перед моим обаянием, если только я его проявляю.

мои руки могут быть чертовски теплыми, если мне захочется, а тьма в моей душе слишком привлекательна, чтобы кто-то читал мне проповеди; к тому же грех - это соль ощущений, разве можно не соблазниться; разве можно не соблазниться, если тебе предлагают полет, если тебе предлагают холодное, прекрасное вдохновение, что-то высшей пробы, чище, выше, ярче, сильнее; как смех божий, как смех дьявола, да неважно, чей, я же говорил, цвет моих знамен - это вопрос интереса.

игра будет интересной, рукоплещите, civiles.

Furiosus furore solo punitur.

В колонках играет - земфира - кукушка
 
утро, когда я просыпался и думал о тебе. о себе. о нервном сгустке в груди, о чудесном, о правильном, о жизни и песнях Travis, о книге с красивой обложкой, которую так и не дочитал. пахло свежестью.
мне хотелось жить, добиваться тебя, а потом целовать.

я добился и целовал.

утро, когда я просыпался злой, дьявольски злой на себя, "что-ты-делаешь-дура-а-главное-зачем", сжимая руки в кулаки, стискивая зубы и с мгновенно выступающими слезами пялясь в окно, не поворачивая головы, то есть просто максимально вверх; и снег падал, и я бесконечно восхищался снежинками, и во мне росло отторжение происходящего.

я не понимаю, почему я скучаю. почему я до сих пор тебятебетобой?   /зачеркнуто по здравом размышлении/

"Нельзя себе позволять".

всего лишь несколько километров на запад от меня - и вот, сама земля пропитана кровью, сам понимаешь, Кремль;
а я, смотрите-ка, стою и думаю о поцелуях

твоих.

ты говорила на тебя иногда накатывает

на меня тоже иногда как оказалось накатывает.

Бог протянул за ним руку, а значит,
Он принял ее и, наверно, пожал.

Ты прости меня за всё. Нет, не прощай, мне этого не надо, даже наоборот, вини меня, вини меня, обвиняй, ненавидь, не жди и надейся, бойся, люби, чувствуй противоречие, сходи с ума от запаха моего дыхания у тебя в левом ухе (или в правом, я уже и не помню, да, у меня всё же плохая память). И в то же время знай, что во мне для тебя нет ничего, и в то же время что-то твое из меня не вытравить,
это как раз то самое: да страдай ты как угодно, живи, как хочешь, будь блядью (а ты не будешь) и богом (а ты и так), твоё дело; но если умрешь - наверное, во мне, как и в некоторых других, ты всё равно будешь жить, потому что такие, как ты, тоже вечны, тоже не умирают, они просто уходят куда-то, бросая оставшихся, но можно грустить разве что о том, что всё не будет как прежде, но ведь оно никогда не будет, никогда не повторится, так чего грустить.

Я ни о чём не жалею. И никогда не буду жалеть. Сейчас у меня есть другие, которых я тоже когда-нибудь брошу, я брошу и предам всех, ты не сомневайся, я же по природе своей абсолютно один, и хотя мне нравится периодически клясться в верности, я просто так не умею, моя верность слишком коротка, а продолжение её есть либо от лени, либо от скуки, просто оттого, что я не нашел пока других вариантов, поинтереснее, поцветнее [это как: пока не найду фильм качеством получше, с сериями поразнообразнее и так далее]. Не обижайся. Несмотря на мой ужас перед твоими недостатками и тем, что они со мной делают и, главное, делали, ты прекрасен, просто потому, что все боги прекрасны, вне зависимости от их рода деятельности. Можно не любить, не уважать, но ты всё равно будешь знать, что они в каком-то смысле тебе равны, ты никуда не денешься от вселенского равенства, оно преследует тебя {меня; всех нас] по пятам.

И иногда, например, когда я слушаю кафе хамелеон, между прочим, в первый раз, я чувствую очень ярко, что ты из меня никуда не делся. Ты там есть.

Ты - один из домов внутри меня, домов, про которые я когда-нибудь, может быть, напишу. Несмотря на то, что ты был чужим, ты был и родным, и остался родным какой-то части моего сердца. Глупо не признавать. Глупо думать, что средство не стало в какой-то момент отдельным от цели и самодостаточным. Что цель развалилась на куски, трансформировалась и переплавилась. Что я тебя впитывал и перерабатывал, что я не только выдыхал, но и вдыхал. Да, я не люблю тебя в том смысле, что я не чувствую всякого положительного (но я вообще его ни к кому, кроме себя и некоторых временных), и твоя чужеродность в итоге оказалась принципиальнее, чем родство. Но ты внутри меня. За ум, за талант, за схожие черты подростковости, за общий кусок лета. За честность, за упорство, это самое удивительное упрямство, которого я никогда еще не видел; если уж говорить о нём, то оно, имхо, и есть та самая Пыль, the Dust, сознательный, целенаправленный интерес. Я вовсе не так постоянен. Но всё это неважно.

Тебе - я рассказал сказку про Осеннего Человека, ночью, в безумии, направляемый чем-то свыше, ибо в пять утра писать рассудком невозможно; тебе - я пел Хелавису так же, как пел ее жене. Ты писала в моем черном блокноте, и я чувствовал, как летний ливень делает всё уютным. К тебе я ездил через места, которые до сих пор сводят меня с ума, ради тебя я плюхался больной спиной и кашляющим горлом - в снег, смотря на небо и фонари в твоем районе. Ты со многим связан. Ты существуешь.

На самом-то деле мне, наверное, этого достаточно.

Я пережидаю летний дождь,
Ночной и бесконечный летний дождь,
И пока он идет, никуда мне, в общем, не деться.

вы были первые, кого я признал равными себе.

но это уже неважно. я всё сделал правильно.

Как сказал многоуважаемый Чехов, "если можешь не писать - не пиши", но у меня же шторм, у меня шторм внутри груди, меня рвет морской водой, скоро у меня вместо волос будут водоросли, и в заднице тоже водоросли, я смогу есть кашу без соли, прикинь, как круто и здорово, я буду экономить и мне будет легче жить; впрочем, у меня аллергия на морепродукты, может, потому что у меня в голове не тараканы, а рыбы, и вся их немота - это моё говорение, я отдуваюсь за каждую из них, говоря, говоря, выделываясь, когда я буду умирать, наверное, я буду говорить и говорить, что-нибудь особенно гениальное по случаю собственной смерти, мол, "мы все здесь собрались...", и отблески дьявольского огня горящих кораблей будут плясать у слушателей в глазах,
у меня в позвоночнике - мачты кораблей, в сердце - луна над водой и звездное небо, киты у меня в животе, во рту у меня ракушки и жемчужины, в легких - морские ветра.

Ланс, ты хотела посмотреть на китов - сделай мне сэппуку.

В момент последнего удара сердца флотилия кораблей сломается, шторм поглотит их, можно будет увидеть дно; и самый большой кит будет бить хвостом - сначала о пену морскую, потом о берег.

Дорогая Ф.,
сегодня у меня за окном сразу после моего пробуждения сыпалось белое с неба; оно было вдохновенное и правильное, мне казалось, что это ни что иное, как самое лучшее во мне рождается где-то в облаках большими снежными хлопьями, неслышно отрывается от одежды ангелов и падает на грешную землю. Ты все понимаешь, милая Ф., ты же знаешь, насколько я люблю зиму. Так вот, проследив путь моего самого лучшего, я с прискорбием и ужасом заметил, что снег падает на землю, либо мгновенно превращаясь в грязь, либо же растворяясь среди сотен подобных снежинок в сугробе, точно так же, как люди растворяются в толпе; и затем какие-то ноги, поправ святое, нарушат целостность снежного покрывала, истопчут эту великолепную чистоту, ты же знаешь, милая Ф., как я боюсь ходить по нетронутому белому снегу.
А если этот снег не истопчут, он неминуемо растает и превратиться во всю ту же грязь.
Неужели моё самое лучшее ждёт такая же судьба, да-да, я знаю, что такая же, ничто не вечно, но мысль об этом наполняет меня самого отвращением к самому лучшему, ибо настоящее лучшее – оно вечно, милая Ф., оно вечно и незыблемо,
значит, оно – не снег.
Оно - это душа снега, которая, испарившись, снова становится облаком, а затем снова с одежды ангелов срывается белым пеплом и снова падает. С этим ведь никто ничего не сделает, а значит, именно оно правильно, и может быть, я тоже очень правильный, тоже очень прекрасный.
И если будешь смотреть на снег, вспоминай обо мне, вдруг я тоже скоро растаю, превратившись в грязь. Я хотел сказать, милая Ф., что у меня всё отлично, и здоровье моё в порядке, и семья моя тоже не бедствует, и вообще у нас всё благополучно.

С любовью,
твой М.

Боль – моя самая верная девушка,
у нее самые тонкие пальчики,
она всегда ими ко мне тянется
к самому сердцу

У нее губы всегда слишком холодные
и дыхание всегда слегка ароматное –
так, мальчик мой, пахнут трупы на кладбище
ранней весной.

Я грязен часто, а она всегда пронзительна,
хотя иногда тупа и ноюща,
но чаще остра на язык и вдумчива,
глубока, бездонна.

Я говорю ей – давай расстанемся,
давай нарушим обеты верности,
может быть,
тогда
мои руки согреются?
может быть...?

А она говорит: глупый, глупенький,
это у тебя руки всегда холодные,
я изрезала их своими иголками,
а ты настолько уже бесчувственный,
что и не посмотрел

И тогда, кажется, мне ничего уже не останется, кроме как бежать от ужаса куда-нибудь в место темное, где много пустоты и вечности, оно называется пропастью, а если говорит художник – бездною, но иногда я стою и думаю: а не этого ли ты хотела ли, и тогда во мне кричит противоречие, мол, зачем ты ей, мегере, подчиняешься, отчего орешь, когда она вцепляется, да и сам ты крепко держишь руки тонкие, ибо если вдруг отпустит – что останется?..

Я схожу с ума, наверное, очень медленно
подтолкни меня -
я здесь,
на подоконнике.

вообще-то сегодня у меня в голове вертелось две мысли. первая - "красивый мой, интересно, когда я тебе разонравлюсь", а вторая - "какого черта я потерял контроль над ситуацией". первая мысль наполнена прекрасной самовлюбленной печалью пассивного страдальца, вторая полным ужасом, потому что я не знаю, что с собой делать по этому поводу.
с другой стороны, во мне проснулся глубокий философский пофигизм. ну потерял и потерял, может, чего другое подберу, всё в мире находится в состоянии равновесия, как плотный обед внутри летающего йога.

на самом деле ты влюбляешься только один раз - во что-то непонятное, эфемерное, дымчатое. а потом просто находишь куски этого в других. просто ты не сможешь никогда этого изменить. это одна из составляющего твоего личного-прекрасного. какие-то черты, которые ты неизменно будешь с восхищением провожать взглядом, они всегда будут что-то задевать в тебе, необязательно в положительном смысле. но это никогда не оставит тебя равнодушным, потому что это часть твоего самого личного, самого искреннего.

почему-то большего всего своего личного-прекрасного я всегда находил в тощих циничных мальчиках. просто когда-то в детстве это был темноволосый мальчик по имени Саша, и я до сих пор ни в кого не был влюблён сильнее и вообще он, сука, прекрасен. но я был маленькой глупой девочкой и я был настолько неприспособлен к окружающему миру, настолько мало общался с людьми, что просто не знал, как поступают влюбленные люди. это сейчас я понимаю, что нельзя просто так приходить и заявлять, что ты влюблен, потому что либо это кажется естественным шагом, и тогда можно ничего не говорить, ибо и так всё ясно, либо этого делать не стоит, потому что опять-таки всё ясно и ни к чему хорошему этот шаг не приведет. а тогда мне было неясно.

у мальчика были офигенные черные волосы, он был тоненький и хрупкий, а еще умный, закомплексованно-самовлюбленный и циничный. и это меня с ума, того.

на самом деле это что-то такое откровенное, такое личное, это как крик, в котором вложено, прикреплено пером к самолетику полдуши твоей. я не могу об этом писать. просто мне кажется, вот сейчас я скажу, что его зовут Саша Осипов, и всё, теперь весь мир знает, и теперь что-нибудь непременно святое обрушится, что-нибудь непременно сломается. просто потому, что в нем осталось столько моего личного-прекрасного, сколько не оставалось ни в ком.

и самая редкость в том, что это правда. что я не так давно проснулся от ужаса, что удалил его телефон из телефонной книжки, а потом вспомнил, что еще же в бумажной записной он остался, что всё в порядке, что если мне приспичит убедиться, что потерянная половина души еще бродит где-то, то, может быть, убежусь.

есть влюбленности, после которых только гадливость остается, и легкое удивление: как? я? был влюблен - в ЭТО? да не может быть, мне глубоко плевать! а есть такие, которые всё равно не вытравишь. ничем. никогда. непонятно, почему.

то есть даже зная, что моральный урод, что он вряд ли помнит мою фамилию и физиономию, что он бы не задумываюсь плюнул на всю мою жизнь и растер каблуком - я бы не задумываясь при первой же необходимости отстегнул ему и вторую половину души.

не знаю, почему. наверное, потому что без него у меня бы не было этого личного-прекрасного. он делает мне настоящим. сквозь все эти годы.

бля, какой бред.

Я все-таки считаю, что эстетика современной детской городской интеллигенции - это в каком-то смысле детище Рене Магритта, ее можно выразить именно им. (c'est ne pas une pipe, и шляпы, и зонты, и пафос одиночества). Моя частично тоже. Я тоже вот так безуспешно борюсь за магическую составляющую мира.

(http://www.magritte.be/)

Кусок целевой пропаганды Вая по здравом размышлении и видя реакцию некоторых я счел не подобающим и не рациональным. Так что буду пропагандировать безотносительно.

Итак, кроме того, что я в очередной раз восхитился Магриттом, я восхитился Ваем, почитал всякое-разное-интересное, в основном интервью. Особенно началом пути. Всеми этими словами "они казались мне действительно очень крутыми ну или хотя бы считающими себя такими, а я не был крутым и не хотел врать". И тем, что он всегда хотел играть на гитаре, но очень стеснялся и сначала учился играть на аккордеоне. И тем, что в девятом классе его преподаватель по музыке каждый день заставлял его придумывать собственное произведение и записывать его досконально.
И неудивительно, что Стив Вай вырос Стивом Ваем.

Единственное, конечно, в московских музыкальных магазинах не работает Джо Сатриани, а хороший учитель - это очень большая удача. Такая удача, которой почти не бывает, по крайней мере, со мной она вряд ли случится. Я не говорю о гитаре, я говорю обо всем, ведь это касается не только музыки. Всего. Написание стихов, рисование, искусство поцелуя - и искусства жизни. Всё, что учит чему-либо одному, точно так же можно перенести на глобальные процессы.

Но всё неважно, надо заткнуться и слушать.

"Представим, что вы играете соло. Остановитесь на секунду и послушайте, что происходит у вас в голове. Послушайте аккомпанемент и придумайте какую-нибудь мелодию. Забудьте о пальцах и гаммах. Сформируйте мелодию в своем сознании, а затем попробуйте ее воспроизвести. Уверен, что вы получите нечто отличное от игры "по фишкам". Еще можно попробовать - правда, это довольно сложно - научиться слушать усилитель. Если вы освоитесь с этим, то получите ощущение полной свободы. Кажется, что это просто, однако когда вы играете, вы не слышите результат. Вы придумываете его себе сами, то есть слышите только то, что хотите слышать. Попробуйте, однако, отстраниться от того, что делают ваши пальцы, и послушайте усилитель. Вы не удержитесь, и начнете управлять процессом. Это как раз и есть упражнение для "третьего уха". Это поможет вам дойти до таких вещей, до которых с одними гаммами и аппликатурами не доберешься.

Я много лет потратил на блуждание по грифу. Однажды, начав бегать пальцами, вам уже трудно будет оторваться от этого занятия. В молодости это было для меня своеобразной компьютерной игрой. Однако при этом совсем не работает ваше сознание. А оно должно быть занято более серьезными вещами.
- Какое значение для музыканта имеет дисциплина ?

- Чтобы профессионально овладеть своим инструментом, вы должны быть достаточно дисциплинированы. Когда вы подчиняете себя какому-то распорядку, вы тем самым воспитываете свою волю. Это похоже на преодоление пристрастия к алкоголю или наркотикам. Поначалу кажется, что вы не можете справиться с этим самостоятельно. Однако, чтобы спасти себя, вам приходится заглянуть внутрь себя, и подключить такие источники внутренней энергии, к которым вам раньше не приходилось обращаться. Когда я начал заниматься музыкой, я буквально не мог остановиться.

Я все время подталкивал себя. Это связано с духовностью, потому что вам приходится погружаться в глубины своего сознания. В каждом из нас заложена частица абсолютной истины. Представьте себе огромный самосвал с песком, внутри которого находится бесценный бриллиант. Все эти маленькие крупинки песка представляют собой различные комплексы или результаты психологических травм, перенесенных вами в предыдущей жизни или еще раньше... Чтобы добраться до истины, вы должны разгрести весь этот мусор.

- Вы совершенствуете свое мастерство ?

- Да. Я, возможно, мог бы играть еще лучше. Я знаю секреты того, как стать по-настоящему великим гитаристом, однако мне не хватает на это времени. Это требует 95 % абсолютного внимания (потому что отдать 100% вы просто не сможете). Я стараюсь быть реалистом. В моей жизни был момент, когда гитара значила для меня все. Музыка и теперь для меня все, однако, теперь у меня есть семья и многое другое. Я был бы счастлив, если бы мне удалось засесть с гитарой на полгода или год и снова сжиться со своим инструментом. Я доволен альбомом "Alien Love Secrets". Но это всего лишь маленькая толика того, что я в состоянии создать - и что я все-таки когда-нибудь создам. На сегодняшний день это не самое плохое из того, что я успел сделать.

Правда странно, я знаю секрет совершенства, но пользуюсь им в день по чайной ложке. Я хочу копнуть глубже. Я хочу добиться более тесной взаимосвязи со своим инструментом. Однако в моей жизни многое этому мешает: концерты, интервью и так далее. Поэтому мне так и не удается вернуться к гитаре.

- Чтобы стать гитарным отшельником ?

- Да. Именно к этому я и стремился всю свою жизнь." (с) интервью с Ваем.

это позорно, это почти как оказаться голым перед толпой, позорно, стыдно говорить об этом, почему? - потому что это открытое говорение о собственное слабости, это даже почти возбуждает, потому что это просто факт и ты ничего не можешь с этим сделать

я просто хотел сказать, люди вызывают во мне столько эмоций: малознакомые, вовсе не знакомые, те, кого я знаю только по буквам или те, кого я заметил краем глаза в книжном магазине, я, наверное, влюблен в них, я влюблён в сотни тысяч людей по всему миру, это делает меня таким хрупким и таким сильным,

{je vois que l'on m'a joué} - эта полуигра на публику, полуоткровенность, доходящая до бреда, я просто хочу, чтобы мной восхищались, и при этом иногда пытаюсь подстроиться то ли под мнение других о хорошем, то ли под мнение других обо мне, то ли под то мнение других, которое я бы вообще хотел видеть, и это разрушает меня, потому что даже если они восхитятся, то не мной, не мной не мной, а я, я же вижу в них так много прекрасного, все эти дети и все эти старики, если бы они знали, как я их вижу, какими я их вижу - они бы влюбились и в себя, и в меня, потому что когда я на них смотрю, я вижу что-то, что в данную секунду кажется мне самым прекрасным в мире, и это делает их восхитительными, а меня - гениальным.

люди как часть прекрасного, как часть атмосферы, и иногда это атмосфера рождается в них самих (тогда они гении, художники, сны, ходячие сказки, что угодно), и я вдыхаю ее через ноздри, они совсем не эротично раздуваются, ветра и моря ещё много и надо успеть вдохнуть всё и выдохнуть всё.

у меня какие-то куски франции в голове - cela peut aller loin

мой герой,
твоя королева спит.
твоя королева видит сны
про иной политический строй -
он укрепит
экономику всей страны.
но это не суть,
это вопрос третий;
все ее мысли устремлены
на твой путь:
она хочет, чтоб он был светел.

мой герой,
твоя королева в смехе,
она наслаждается всей игрой.
но когда ты пойдешь в бой,
не забудь проверить доспехи,
вдруг что случится в бою с тобой.

нет-нет,
это, конечно же, не любовь,
но если у тебя польется кровь,
у нее тоже польется кровь.
и не прекословь.

поэтому пусть твое сердце подольше бьется,
если только ты хочешь,
чтобы сон ее был спокойным.
а впрочем, завтра
твоя королева проснется
и, конечно, отменит эти дурные войны.

Любовь к другим - это наипрекраснейшая форма самообмана. И мир - мир поворачивается самой прекрасной своей стороной только к сумасшедшим и иногда к влюблённым, почему? - потому что максимальный выброс всего-чего-только-можно, максимальный переход из внешнего во внутреннее и из внутреннего во внешнее; то самое, что может составлять "объективный" смысл жизни - обмен, переработка, переосмысление, добавление своего вкуса в окружающие краски; взгляд смотрящего позволяет миру существовать, а художественный взгляд позволяет миру быть прекрасным.
И можно врать, можно петь, можно смотреть, не суть - всё одно, перед внешнего во внутреннее, внутреннего во внешнее, переработка, переход энергии из одного состояния в другое, жизнь, жизнь, любовь.
Любовь как основа любого созидательного чувства, любовь как то, что раскрывает твои окна, отпирает твои двери (из них и в них прет черт знает что), в тебя врываются новые ветра и новое небо, в тебя вливается новое море, из тебя вытекает старое, но они суть одно; впускать-выпускать, вдыхать-выдыхать, ты можешь дышать, черт возьми, живи.

только попробуй руками куда-нибудь не туда и не так, я тебя облаками придушу, дурак. руками надо везде и нежно, и невозможно, и важно, чтобы вальяжно губами - и дышать сложно - и в глазах безбрежно, ни одного жалкого облака, которым тебя душить, и чтобы стук между ребрами начинал смешить.
только попробуй шагами куда-нибудь далеко, привяжу к себе намертво, ну да, а что, думал, будет легко? - да ерунда, сложно будет всегда, потому что так интереснее, а от простоты еще никто к богу на ты не кричал, да он таким и не отвечал.
только попробуй не петь мне и не танцевать, я буду до смерти тебя целовать, пока к тебе не придет вдохновение - и как вдохновит, черт возьми, на пение и сопение, терпение, господа, терпение, сейчас этот болван нам что-нибудь да споёт, господибожемойёмоё, вероятность того, что его кто-нибудь да поймет, равняется вероятности отключения отопления незамедлительно.
что, его все-таки отключили? удивительно.
только попробуй не заснуть на моих руках, под мои колыбельные, тогда я подниму тебя в облака и сделаю из тебя мачту себе корабельную.
спи, и пусть сон твой будет тих, как мой стих, и будь спокоен насчет меня, насчет всех, хотя не знаю насчет них, но вот между ребер моих - смех.

а смех, знаешь ли, в груди у тех, кто сильнее всех, и не считает прорех, потому что их грех - это сила тех, кто не может с кровью сквозь сто помех, так что всё нам благодаря.
я всё могу, всё могу, ты только мне доверяй.

для тех обратившихся ко мне, которые чего-то не поняли. и видимо, не поймут.

как я могу появиться в чьей-то жизни?
либо пинком распахнув дверь, бесцеремонно ворвавшись в самое сердце дома, перестроив всё по своему вкусу, потребовав чаю, шоколада [и закурите в моем присутствии] и внимания,
либо никак

как кто-либо может появиться в моей жизни?
либо бесшумно на цыпочках не дыша входит и демонстрирует мне сразу все самое лучшее, все свои умные мысли и творческие позывы, самые красивые места своего тела, самые интересные способы ведения разговора [и закуривает в моем присутствии] и кланяется передо мной в безмолвном восхищении,
либо никак.

я не люблю людей, не воспринимающих юмор, сказанный серьезным тоном. по-моему, серьезным тоном дозволяется говорить только самое несерьезное.

идите к черту, людибезчувстваюмора.