От прекрасного к свободному.

Если я посмотрю в твои глаза – ты не поймаешь взгляд. Я бы, конечно, повернула назад, но как повернуть назад? Если бы я могла, то, конечно же, всё поменяла,
но кем бы я теперь была, если б тебя не знала?
Можно сказать: почти никем? Глупость, конечно, кем-то. Может, пила бы своё сакэ, вплетала бы в косы – ленту. Но всё же одно смущает меня – слишком бы всё по-другому. Всё-таки слишком важно знать, что мы так близки так знакомы.
Если бы наши пути не сплелись, я бы тобой не болела. Все ненормальности начались, когда мне к тебе хотелось – так далеко, что нельзя дойти, так далеко, что ужас. С тех пор от тебя на моем пути пыль, трясина и стужа.
Но имя твоё – пугающе много, так много, что лучше не помнить.
И знаешь, идти по такому пути далеко – и так нелегко мне.

Косы – отрежь. Бороду – тоже к черту. Оденься легко, на ноги – только носки. Моё отчаянье, понимаешь ли, такого сорта, который настаивается на лирической части тоски.
Куда мы? Конечно, к морю, куда же еще, прости?. Нет-нет, я не сошел с ума от горя, меня не так просто с ума свести, хотя бы потому, что я и так безумен, и мне это слегка льстит, да, я давно утонул и захлебнулся в своей думе, но по этому поводу – не грусти, ведь никто не грустит.
Посмотри мне в глаза. Подойди поближе, отрезая дорогу назад. Я так много вижу, глядя в море, на песчаном дне скрывается мое горе, и волны имеют вкус моих слез. Дай мне хотя бы раз в жизни забыть вопрос «что делать» и знать больше, чем знают боги, без обмана, но боги станут пробелом в твоем блоге, а я не стану.
Давай остановим поезд, на котором движется мир, и вылезем прямо в окно; спорим, еще ни один пассажир не был настолько ярок, но:
но все-таки я думаю, мы им нравимся, ну, тем богам, которые заправляют морем,
а поэтому мы с тобой с чем угодно справимся, а если не веришь – давай поспорим?..

Боже, дай мне сил не убиться прямо на месте, сгорев от стыда, пустив пулю в висок, застрелившись позорно, не вынеся этого бреда. Но сиё поведенье не делает чести, и я слишком горда, чтобы прятать свой труп под песок, обрезать волосок, за который держусь, уж простите покорно, мой муж еще не обедал, а потому мне нужно ему: приготовить салат, и нарезать хурму, чтобы муж мой был рад, чтобы если меня вдруг посадят в тюрьму за убийство себя, за такой маскарад, чтобы было чем ужинать в нашем дому.
Неприветлив оскал, недовыпрямлен стан, я совсем недостойна ваших похвал, и своих недостойна я тоже, о Боже, мне тяжко, за что же, за что же мне дан и талант (бить тарелки и чашки), и умение видеть проблему, я тоже инфанта, под звуки курантов я снова стою на пороге извечного ужаса – выйди на улицу, мама, там страшно и холодно, там отчаянье кружится, держится за руку, снова цепляется к платью, и хочет в объятья меня заключить, разделив со мной муку и скуку бессмертного, это так страшно, поверь, это рвет твое сердце на части, а впрочем, неважно, увы, не избегнем отчаянья пасти, и себя на осколки деля не из-за, а для, ты поймешь – ничего в этом нет от того корабля, на котором плывет наше счастье.
Боже, дай же мне сил плюнуть в морды врагам, наступая на них, как на пешки уродов, и смело спасая две сотни народов, я вволю позволю топтаться ногам, только ты-то не мешкай, танцуй вслед за мной, ведь иначе мой тыл не прикрыт, и тем паче опасно вводить в заблуждение всех, будто труп мой еще не зарыт – он зарыт между глин, и безжизненность эта наполнена горем, и над ним – прибережный песок цвета ваших седин, слава богу, что там рядом море и пляж невысок, я же всё же пустила ту пулю в свой бедный висок, напоследок соснув на часок и едва лишь успев приготовить салат с бергамотом (и всё пополам), чтобы муж пришел после долгой работы и знал: что смогла – то ему отдала.

Отчаяться мы всегда успеем. От слов, брошенных
на ветер и в голову точным прицелом яда.
И в наших с тобой отношениях, припорошенных
слоем снега, мы больше не будем рядом.

Отчаяться – легче легкого, только хочется
дождаться какого-то чуда лично в руки.
И может быть, вот тогда все это и кончится,
весь этот бред от скуки и душевные муки.

Если будешь отчаиваться – так давай вместе,
рядом проще и жить, наверное, и умирать.
Легкость пути выбранного не делает нам чести,
но мы выбрали – не растворяться, а сгорать.

С посвящением.

будь солнцем в моих руках
маленьким комком света в моих ладонях
пока ты будешь со мной –
меня не убьет тоска.
рядом с тобой и горе меня не тронет,
я буду сильнее, чем буря,
прекрасней рассвета,
чтобы только ты видел – ты видел меня прекрасным,
далёким – да, но всё же – тобой согретым,
великим.
талантливым.
очень волшебным.
разным.
но всё это – глупость,
важнее всего на свете
хранить твое солнце в своих ладонях прекрасных,
чтоб путь твой дневной и ночной – всегда был светел,
и знать, что пока ты со мной –
тебе не грозит опасность.

эмоциональное напряжение – две тысячи вольт,
это потому что холодно, а не потому что боль.
ну по крайней мере, мне бы хотелось считать так.
а кто не верит, тот сам дурак.

кровообращение происходит за счет тебя
до тех пор, пока эти гормоны не истребят
во мне до конца всё это сжиманье птиц
в клетке грудной, в которой и нет границ.

хочешь знать, осталось ли от меня хоть что-то?
индикаторы скажут тебе высоту полёта
(минус четыреста километров, совсем бездна),
мы летим вниз, сопротивление бесполезно.

и там, внизу, тот старый манипулятор,
он вертит миром и не отражается на индикаторе.
это он может приказать всем: лечь на пол,
руки за голову, это грабёж, пора драпать.

и все побегут, но мы-то останемся там же,
может быть, он еще какой спектакль покажет.
он засмеется и даст нам денег за нашу смелость,
на самом деле – за безвыходность, но какое нам дело.

я вовсе даже не отдыхаю рядом с тобой, но
это потому что холодно, а не потому что больно.
в принципе, этот закон мира мне понятен:
любой межличностный процесс сугубо адиабатен.

У меня в паспорте написано «Лун» там, где обычно расписываются,
за окном у меня сидит чертик и смачно облизывается:
скоро я выйду на улицу и вымокну под дождём.
Не сегодня, так завтра, не выйду – так подождём.

Всё это, спасибо, Господи, когда-нибудь кончится,
мне ведь тоже чего-то такого из ряда вон хочется,
на самом деле – всего лишь северного прибережного дома,
где черти за окнами все мне сто лет уже как знакомы.

У меня на лбу написано: «Умный», а на затылке: «Выпендривается»,
пижон, конечно, но что вам до черт моего лица.
Скоро я выйду на улицу и вымокну под дождём.
Счастье найдет нас. Не сразу – так подождём.

(песня)

Более или менее гениален с тех пор, как вырос,
волосы заплетаю в свою манеру.
Если попало чем – то замазывай этим дыры,
и танцуй, пока небеса не покроются серым
туманом, на горе войскам, что стоят у двери,
и ждут приказа царя или офицера,
но испуганы птицы и голодны звери,
и ярость вторых для прочих послужит примером,

Если хочешь узнать, то иди на запад,
укройся в горах, пережди дожди и угрозу,
а после войны ты почувствуешь новый запах –
так пахнет последняя в мире красная роза,
и губы дрожат, и глаза выделяют слёзы,
но слышишь – не плачь, а иди, если помнишь дорогу,
а впрочем, бороться давно уже поздно,
все умерли, можно уже не молиться богу.

Боже, чего мне в жизни, скажи, не хватает?
Может, запаха розы, последней в мире?
Ну о чем, скажи, Господи, я сижу и мечтаю?
Неужто о третьей кружке пива в трактире?
Ты глупый глупец, отвечает мне страшный голос.
Совсем тупица, а туда же – писать стишки.
Сначала изволь, подними свой зад от пола,
и помести его хотя бы на те мешки.

Нет-нет, говорю, не увиливай от этой темы,
я слаб и несчастен, конечно, мне нужно чудо!
Но правила мира в составе одной теоремы
мне говорят, что чуда, увы, не будет.
И рвется обида во мне на части,
и в безумных глазах бесятся тени,
если мне не хватает всего лишь счастья –
понятно.
Но в общем, еще и денег.

испуг – хороший мотив для творчества.
боязнь смерти и нелюбимости.
обыкновенное одиночество
теперь – основа для нелюдимости.
и дверь закрыта, душа не мечется,
мотив истрепан, губа – до крови.
и сумасшествие – нет, не лечится,
ну и плевал я да на здоровье!
что можно выдавить – уже выведал,
что можно вырезать – уже выразил,
а если жив еще, ну так вы, видать,
сочли, что мало несчастий выпросил,
так пнём болящего для надёжности,
и чтоб в глазах у него – бессмысленность.
чтоб как у всех. чтоб от невозможности
проклял бы умную малочисленность.
чтобы боялся. чтоб сдох, как сука,
и бился в судорогах на дороге,
и будет умненькому наука,
как лезть богатенькому под ноги.

и позабудь про единоборчество,
пусть лучше служит своей отчизне.
испуг – хороший мотив для творчества,
но недостаточный смысл жизни.

Это когда голова кружится, а ты не знаешь, каким предметом тебя побили, и из глаз отчего-то течет лужица, размывая яркость цветов в акриле. Это когда рука опускается, не в силах чертить прямую линию, и ничего-то не получается, и ты не помнишь того, в помине. И даже черти совсем не черные, а белый цвет ты давно не видел, и ты, как детище беспризорное, на всех и каждого вновь в обиде. И цены выросли, и силы кончились, нам отвели слишком мало времени, ведь было – ярче ли, было – звонче ли, но как-то красочней, как-то трепетней. И почему мы не можем – правильно, чтобы не рыжими и не лысыми, у нас есть дудки и мы из Гаммельна, так что же, надо сражаться с крысами?
От этих мыслей опять бессонница, и синяки, и мозгов дрожание. И что-то светлое – похоронится. А в магазине – подорожание.
И если крики – то лишь беззвучные.
И если бой – то всегда в приличиях.
Да ну все эти устои скучные, в чем между нами тогда отличие? –
как раз в такой маловажной частности, как тьма в глазах и оскал с иронией. Найдя прекрасное в безобразности, мы выжили. Вы – проворонили.

¡es muy lamentable, ¡es muy doloroso
И чем больше времени – тем заметней старость, которая прячется в твоих глазах. Мы бы быть твоего роду и племени, так ведь мою отару принято на корню вырезать, чтобы не дай бог потомок не выжил (зачем?) и не продолжил борьбу, но вы же из дома, вы же – как во дворце, а смотрите на избу! Но нет, надо дальше пинать тех, кто семи пядей во лбу, в отличие от ваших трёх, поэтому надо раскатать губу и объявиться царём – вдруг поверят, такое поведение – вдруг прокатит, тебе бесплатно откроют двери для хождения, хотя, казалось бы – с какой стати.
И чем дальше уходишь – тем слабей поступь, совсем неслышно уже бродишь, и быть прозрачным – совсем просто, если тебя здесь почти не осталось, твои следы на снегу – как покров простыни, и тебе не суждено отдохнуть вдосталь, ну и что, что сердце твое устало, бейся, пока еще мхом не зарос ты, жить – тебе этого разве мало, да не вопрос, надо биться – будем, хотя и поздно.
И чем глубже копаешь – тем меньше места остается тебе в этих глупых играх, нет, конечно, по сути аннотация не тупая, но если вставлять – то вставлять в эпиграф, и лучше бы вместо тебя, как героя, сражались тигры, и порою хочется, знаешь ли, чего поспокойней, даже скучнее что-нибудь – от чего засыпаешь и видишь сны, а в этой бойне чем больше знаешь – тем зима длиннее и тем сложнее дождаться весны.

Расскажите мне про свою осень. М?
Какая она?

У меня осень похожа на асфальт, заваленный грудой ярких или не очень листьев, лужи очень глубокие, и когда я иду, я все время в них проваливаюсь по самое колено, и мне то слишком жарко, то слишком холодно, и я не помню, куда иду, не помню, зачем, и поэтому мне лень идти, я смотрю по сторонам - там очень красиво, но я не знаю, чего хочу, а если вдруг знаю, то тут же понимаю, что застрял в луже, а впереди еще двести, и мне становится жутко при мысли, что через все эти лужи надо идти к тому, чего я хочу, и я тут же перестаю этого хотеть, и как только становится холодно - приходит и страх, что я умру прямо в этой луже, а вдруг там, впереди, что-то важное, а вдруг важное справа, а вдруг важное слева? - и я засыпаю под ближайшим деревом, и утешает только то, что всё это очень красиво.

Для Тау.

Девочка моя смелая, конечно, мне не всё равно.
А даже если и всё равно, тебе ли не всё равно?
Ты уже у нас гордая, такой самый гордый зверёк,
который никогда не плакал,
ну или не плакал очень давно,
с тех самых пор, как тараканы в твоей башке устроили Рагнарёк
и все последствия утряслись, хотя, конечно, аукнулось еще как,
только не расстраивайся, милая, и не злись,
я дурак мелочный, да, и злобный дурак,
и конечно же, мне всё равно. Всем всё равно.
Но потом, через десять лет, все покажется сном,
и если тебе причиняли когда-то зло,
ты забудешь о нём, если только оно не будет в тебе углом
резать круг и ранить задницу приютившегося в углу,
навевая дурные мысли и рваную мглу,
я не делаю всего, что мог бы, я даже не сдуваю золу,
я оставляю пепел, где есть, на вечно тюкнутой голове,
и в ней, и в руках моих, конечно же, есть место злу,
но давай лучше ляжем рядышком на траве
и поговорим о вечном. и о больном.
о том, что всем всегда всё равно.
и нам всё равно.
P.S.

три тысячи слов в минуту – такая скорость
речи свойственна только влюблённым дурам,
которые забывают закрыть шторы
и кашляют в течение перекура

когда долго молчишь – твои слова ценят,
они настаиваются и приобретают смысл
но если ты их говоришь на сцене
или вставляешь между дробных чисел –

не жди, что кто-то тебе поверит.
ты влюблена – то есть тебе сорвало башню.
перед тобою закрыты двери,
и дым сигарет заставляет кашлять.

Вот если бы вы кого-то чему-то учили - то чему?

на слова: "Ноябрь. Пальцы. Зеленый чай. Акварель. Асфальт."
асфальта особо нет, но асфальт подразумевался

я просто знаю, что в доме напротив живёт художница,
у нее длинные пальцы, всегда зеленые,
как любимый чай, который она пьет поздно вечером,
и узоры листвы она вырезает в кронах ножницами,
и ее мысли – как косички в волосах заплетенные,
и она смеется всегда при встрече.

потому что она пишет картины акрилом и маслом,
если хочет сказать вам что-то серьезное,
а так вообще-то карандашом и всегда акварелью,
и если кажется, что внутри что-то важное вдруг погасло,
ты постучись к ней в дверь, она вовсе не грозная,
она нарисует тебе улыбку и счастье в конце апреля.

октябрь еще не кончился, а я уже жду зимы,
рукав моей куртки порванной поймал в свои сети ве–
тер, пахнущий, как положено, сводящий с ума умы,
прикрашенный белым холодом в болеющей голове.

и пахнет рукав – свободою, и листьями, и дождём,
и снегом, и ветром, в общем-то – погодою в ноябре,
октябрь еще не кончился, но мы-то уж подождём,
пока не утопит сказочно весь город наш в серебре.

асфальт, весь покрытый лужами-морями, и кораблём–
листочком, на верхней палубе сидит и боится жук,
зимой мы с тобой изменимся, я буду некоролём,
ты будешь недопринцессою, которую разбужу.

октябрь еще не кончился, а так уже тянет спать,
свалиться в берлогу темную. уснуть, обо всем забыть,
и снег, как приправа белая, всё следует по стопам,
рукав мы зашьем, а с запахом придётся уж как-то быть.

Отныне и присно и во веки веков вы продавец всемогущества.

Пафосно звучит, неправда ли? Но это только слова. Вы действительно можете всё, но… Перед своими клиентами вы предстаёте, как обычный человек – в полинявших джинсах и мятой футболке. Вы по-дружески обнимаете их за плечи и говорите: «Эй, дружище, хочешь стать всемогущим?» Если человек сразу соглашается, то вы исчезаете, как морок, но если он раздумывает, то вы вполне можете дать ему всемогущество. Но за это вы берёте страшную плату – половину сердца, которую вы заменяете изумрудом, а кроме того, вы выдаёте новоявленному божеству песочные часы. Пока сыпется песок, их способность остаётся при них, но когда он закончится – человек исчезает, просто исчезает без какой-либо возможности переродиться, попасть в ад или рай. Вы настолько всемогущи, что вам не надо даже шевелить пальцем, чтобы сделать то, что желаете, достаточно только подумать. Но вместо этого вы живёте жизнью обычного человека, с трудом зарабатываете себе на жизнь, смотрите телевизор и бегаете по распродажам в поисках удобных кроссовок. Ваша самая большая проблема, с которой не сталкивается ни один из всех остальных продавцов, - это скука, которую нечем залечить. Но, к сожалению, вы бессмертны, так что терпите.

Пройти тест

повыдирать бы тебе твои волосенки. выбить бы зубы. и мордой об пол, мордой об пол, со всей дури, чтобы нос разбился и густая горячая кровь залила бы твоё отсутствие макияжа. и повозить, повозить, чтобы размазать эту красную жидкость, может, ты хоть чем-то теперь будешь выделяться среди прочих, должны же у тебя быть какие-то совершенно очевидные достоинства и яркие черты, заодно вот и будут.
а потом, слышишь меня, девочка, ты умоешься. потеряй свою яркость, да, ничего, не обидно. оденешься, как всегда, в черное, я пну тебя под зад ногой и ты плюхнешься в лужу, как полная корова. я дам тебе еще раз в морду, если у тебя сегодня удачный день, то красный след пройдет прежде, чем мама заметит, и синяка не останется. давай, сейчас выйдем, проверим. видимо, все-таки удачный, бог тебя любит за что-то, детка, вставай и поковыляли дальше.
ах, отрезать бы тебе палец. да, вот этот, просто из интереса, посмотреть, что будет, никогда так не делал, да, я страшный маньяк, я в курсе, что для тебя руки – это очень важно, и что тот факт, что ты готова мозолить пальцы левой ради гитары, не значит, что ты готова с ними совсем расстаться, я же не глупый, я все понимаю, но вот парочка шрамов очень украсила бы твое лицо, правда, тем более, ты же любишь шрамы, почему нет, все будет стерильно, я плесну тебе на раны спирта и продезинфицирую, никто и не заметит разницы.
грудь можно проткнуть или стянуть бинтами, а бинты спрятать под рубашкой, с задницей, конечно, сложно что-то сделать, но испинать ногами можно, ах, какой я садист, какой садист, и как наслаждаюсь одной мыслью о том, чтобы сбить с тебя спесь, может быть, этот стресс и вылечил бы все твои мнимые неврозы, если бы только я мог позволить себе сделать с тобой всё то, что только что описал.
впрочем, сворачиваем беседу, мама давно предупреждала, что разговаривать со своим отражением в зеркале нехорошо.

Истинно говорю вам: она приедет, она взмахнет рукавом над морем, и тот, который оттенка меди, теперь и смугл, и прян, и чёрен; она смахнет ненароком слезы с открытых глаз удивлённых леди, она приедет к тебе, приедет, обнимет крепко, подарит розы, и улыбнется. Всё будет, будет, перевернется, чтоб было лучше, и всё сойдется, и всё сойдется. Она боится пропасть в дороге, и страшен рок, если близко счастье, смеются боги, устали ноги, и черной масти твое ненастье, и рвёт на части. Ни тьмы, ни света, ни цвета меди, и быть поэтом – в ладоши хлопать, свивая тропы,
она приедет,
и если ты не поверишь в это, то поезд с рельсов сойдет – и в пропасть.

Я вот вчера писал тебе письмо. И сегодня писал. Нет, это, конечно, не Письма, а просто письма, но старая привычка опутывает мои руки и мысли мои снова: автоматически придумывать последовательность букв, которую я тебе отправлю в следующий раз.
Но я вредина, а поэтому ни черта не буду записывать из того, что придумал, потому что ещё чего не хватало, у меня тут, значит, план по уменьшению сидения меня в сети, а я тут письма тебе придумываю.

Да, знаешь, я так счастлив, так счастлив. Как выразилась Ната, у меня была
неразделенная любовь к самому себе, а тут, прикинь, бах - и ответное
чувство. Так бодрит, так бодрит.

Я о тебе просто замечательно думаю, замечательнее не
бывает, ну просто так замечательно, что с ума сойти можно, самые
замечательные из самых замечательных просто незаметны по сравнению с твоей
замечательностью, тебя можно на выставку, чтобы все замечали твою
замечательнейшую замечательность!

Я пытался добиться эффекта, обратного развращению, но, видимо, у меня ничего не вышло.

Одиночество полное, только от него вечно отваливаются какие-то куски.

Мы играли в слова, он загадал труп, и я отгадал за четыре вопроса

Дора уже вполне взрослая и даже имеет свою твердую жизненную позицию *на руках или коленях Фини, я подозреваю*

в моём положении адекватность очень относительна

Неужели ты мне не веришь?.. Я же самый честный на свете! *Боже, какую большую враку я сейчас ляпнул*

Мы не умеем ухаживать за растущими организмами

Можно петь красивые песни, а можно странные, так вот, давай петь странные

Картины на стенах со мной не говорят. Они мне подмигивают.

>Я так непрерывно хочу быть рядом, что, мне кажется, с этим не живут.
Если мы умерли, то это не такой плохой ад, поверь.

Ну да, такие вещи если и поддаются рассказыванию, то все равно неизбежно
получается сказка

Я сиводня сумошедшый.

Это будет призраком профессионализма и аккуратности, и нас возьмут на работу подметать рай.

Если привязанность становится нитками, то у меня много ниток на много платьев. бубубубу не быть мне обнаженной натурой.

здесь и тут - это совершенно два разных места,
в одном из них есть я, в другом ты.

Я вообще-то планировал длинное письмо, но что тут ещё можно сказать.

"ушел далеко зпт все будет хорошо тчк хочешь со мной впрс зн"

пожалуйста, напиши мне, пиши мне, ну иногда хоть,
хоть изредка, хоть неправду, небрежно без препинаний
с ошибками, но с любовью, делись и бедой, и страхом,
и радостью, и печалью, делись без напоминаний
и искренне, и с надеждой, и верь в меня. верь. пожалуй
ста, верь так долго, как лишь ты один умеешь,
я тысячу раз неправда. и сотни раз опоздала.
и то, что прошу об этом – наверное, я наглею,
но слышишь? пиши, пиши мне, и письма, и смски,
звони, можно даже ночью, ну я же одна, ну я же
хочу быть с тобой, быть с кем-то – но больше мне просто не с кем,
и даже когда ты пишешь… пиши мне всегда.
сейчас же.

если ты хочешь оцарапать моё лицо – продезинфицируй руки.
обосновывать действия я, так и быть, но прошу, но можно
было бы и объяснить злюке,
почему ты портишь ему покров кожный.

если ты хочешь дать мне со всей дури в морду – морозь воду,
чтобы было холодное, которое я приложу к роже.
а впрочем, в такую внутрилюдскую погоду
любой от холода умереть может.

если хочешь плюнуть и растоптать мою душу – ко мне ближе
подберись, вотрись в доверие, и скажи
сначала «люблю», а потом внезапное «ненавижу»,
и я умру, а впрочем, и так не жив.

Я сегодня был так забавно обижен, так злобно обижен
Давай повторим?

Ладно, ты хочешь видеть меня такой? – я буду такая, в перчатках, в белом платье, в сандалиях на босу ногу и с ветром в переднике; вся – в белом, у японцев белый – цвет смерти, так вот, я в белом, как на похороны, я в белом, как на праздник – чем похороны не праздник, нашему народу лишь бы выпить и утомиться в своей печали, ах как я страдаю, ах как я несчастен, я так устал страдать и оттого я ещё грустнее.
И во мне – так много того, что можно было бы возвести на пьедестал, чему можно было бы поклоняться (так поклоняйся, мне не жалко, только вдали и незаметно), а в тебе этого мало, я как гляну в твои глаза – а там яркий пример небытия небесного и пустоты вселенской, ты бы хоть думал о своих красотах словесных, прежде чем их высказывать, не думать над тем, что говоришь, позволено только тем, кто, так сказать, люди свободного полета творческой мысли («пишешь-как-дышишь» (с)), то бишь барды, пусть даже недоделанные, а тренирующиеся, не так много надо, чтобы из грязи в князи – отмыться да корону на голову.
Ладно, в кои-то веки не буду спорить, ты хочешь видеть меня такой? – указующей белым (интересно бледным) перстом на головы тех, кому не дожить до вчерашнего дня, и до завтрашнего тем более, когда складки моего воздушного платья (дунь – и слетит, ага) едва заметно дышат (дышат, как пишут?) и дрожат, дрожат-дрожат-дрожат, как голоса и колени тех, кто меня боится. Да бойтесь, бойтесь, я наору и ударю, я подставлю и обману, да что угодно, правильно, я нехороший человек, бойтесь, я нехороший человек, но я уверен, что недоговорить о хорошем отношении полезнее, чем преувеличить его, хотя бы уж потому, что это такая банальность и такая сопливость, так вот, чтобы не скрывать, что я такая скотина, я по этому поводу весь в черном, ну, чтобы честно, как на похоронах, а не как на празднике, а еще во мне умирает кто-то, не знаю, кто, но кого-то же я оплакивал все эти годы, будучи серьезным, как на паспортной фотографии, кому-то же я показывал два пальца (которые есмь один ответ Кантора на все вопросы :), на этом и держался? – нет, на тщательно выверенном балансе, я понятию не имею, как выверять потакание собственным желаниям и сдержанность и контроль, как не переборщить с контролем? – опыт говорит, что переборщить сложно, но всё же можно, и тогда пиздец, а потому я опять-таки в черном,
и никакого белого, умоляю, ты весь понял?
И у меня – да, не коса, а даже косоньки, длинные-седые-косы цвета некрашеного льна, и мои глаза смотрят на север – ждут, когда я сама не жду.
Я выбрал путь – не ждать, а уплывать на корабле, я понял, что ждать я ни фига не умею и не хочу, и боже мой, ты не представляешь, насколько мне легче, это НЕОПИСУЕМО верно, это настолько верно, что достойно быть единственным верным решением в моей жизни, единственно верным оборотом в моем воспитании самого себя (хотя вижу я, что это не так и всё было очень верно), быть-самим-собой, сильным, простым, сложным, порывистым, неописуемым, резким, избалованным, высокомерным, счастливым, взбалмошным, сдержанным, спокойным, творческим, страстным, фригидным, не-ласковым, не-нежным, не-вашим, не-добрым, самостоятельным, самодостаточным, совершенно и замечательно одиноким, жить с Фейтом в одной квартире и пугать людей (слушай, я хотел тебя спросить по поводу животных… я так подумал – либо большая собака, либо никто, м?). (upd. нет, кота я не хочу, значит, живности у нас не будет, оно и верно, нас и самих много).
А потому никакого белого, никакого пушистого и никакого хорошего, я весь черный и злой и не ваш.
Точнее, нет, я добрый, но вы этого не узнаете, это на вас я смотрю, как на грязь под своими ногами (на самом деле я так не думаю, нет, не думаю, но приходится вам демонстрировать, а то зарветесь), как на недостойную попытку господа нашего простимулировать серое вещего своего творческого элемента, а вы и горазды верить, что я страшный и злой. Идиоты. Но те, кто не допускают иной мысли, кроме той, что я очень добр и мил, идиоты раза в четыре больше.
Да, те, на кого я смотрю по-другому, почему-то уверены, что я всё равно в белом и для них тоже, но на самом деле нет, только для себя (и еще для Фейта, потому что от всех остальных я могу отказаться, а от него не буду, даже если он скажет, я сначала изобью ему морду, а потом доступно объясню ему, что он идиот, но он не идиот, поэтому этого не понадобится).
Я очень живой, очень, и я никому не позволю себя убить.

ненавижу слишком продуманные тексты, мне-то можно писать от балды (а тебе нельзя, да, и это не несправедливость, уж поверь мне), точнее, слишком продуманные там, где они совершенно того не стоят, а поэтому я налепил тут такой несуразицы, я просто хотел поделиться твоим образом меня в белом и своим образом себя в черном, дада, просто запомни: в белом я только для себя самого, только для себя самого, и можешь идти мыть свою посуду, я разрешил.

сказка для Наты (для того, кто умел ждать :)

— Ну что, всё ещё ждешь? — спросила Вё, подлетая откуда-то с запада. Губы у нее были перемазаны малиновым вареньем, а из сумки пахло чем-то сдобным и сладким.
— Да, всё ещё, — кивнул Фей, не отрывая взгляда от горизонта и не отвлекаясь на запах булочек.
— Ты так уверен, что он придёт? — Вё ухмыльнулась и достала из сумки булочку.
— Да, — просто ответил Фей. Пустота во рту стала ощущаться явственнее, но ждать – ждать, это такой процесс, он полностью поглощает, и времени на еду как-то не остается.
— А вот и нет, он тебя обманул, — недовольно воскликнула Вё. — Неужели ты не понимаешь? Он ушёл умирать. Он не придет.
— Неправда, — спокойно возразил Фей. — Он мне обещал. А значит, вернется.
Глаза Вё, кажется, наполнились слезами, но он только фыркнула и поспешила взяться за булочку.
У булочки оказалась абрикосовая начинка.
— И всё-таки ты зря тут сидишь и ждёшь, выбрал себе какое-то странное дерево, запутался в ветках, наверное, просто слезть не можешь и оттого выпендриваешься, — ядовито и с едва заметной дрожью в голове сказала Вё.
— Да нет, ты же сама знаешь, — мягко ответил Фей и пригласительно похлопал по ветке рукой, мол, садись рядом.
Вё поколебалась с минутку из вредности, потом подлетела и все-таки села.
Запах булочек сводил с ума.
— И ты… ты правда веришь, что он будет беречь себя только для тебя… только для нас? — Вё тоже стала смотреть за горизонт, проникшись ожиданием.
Ожидание – это ведь очень глубокий процесс, ты садишься куда-нибудь, где видно много-много, так много, что ты сразу увидишь тень на востоке, которая медленно-медленно приобретает знакомые черты, и начинаешь вспоминать: и теплый проникновенный голос, и песни, написанные им специально для тебя, и цвет всегда слегка печальных глаз, и вихор на затылке, и потрепанную шляпу… и улыбку, такую невозможно детскую, такую невозможно светлую и очень обаятельную, таких улыбок вообще не бывает, как жаль, что он так редко улыбается, его друг Мор.
Нет, невозможно, он не может умереть, весь мир бы сразу потух и солнц не взошло бы, и уж тем более луна, в общем, и так видно, что он жив.
— Да, я верю.
Вё притихла еще больше, и даже булочку жевала как-то без удовольствия.
— Ну… может быть, ты и прав, — негромко сказала она.
Они сидели долго-долго и молчали, и сумеречные тени бродили вокруг них и окутывали Дерево, и звезды мигали, и прятались огоньки, и всё менялось, только они сидели вот так, в полном молчании, ожидая, веря и надеясь.
— Я… Я тоже его так люблю, Фей, так люблю, — всхлипнула Вё. — И тебя люблю. Я так не хочу, чтобы он умирал, я так хочу, чтобы он вернулся.
Фей повернулся к Вё и очень светло и радостно улыбнулся.
— Конечно же, он вернется. Прекрати говорить глупости и разводить мокрое, как маленькая. Мор обещал, а значит, придёт.
И в его голове было столько уверенности, а в глазах – тепла, что Вё тоже неуверенно улыбнулась, и последний кусок булки во рту был не таким уж безнадежно безвкусным.
Кажется, Фей тоже подумал об этом и недовольно пробурчал:
— Хоть бы поделилась, ну, булочками-то.
— Это тетушка Дау испекла, — гордо сказала Вё. — Не дам.
— Ну и не надо. Вредина.
— Зануда.
— Это Мор у нас зануда, ты всё путаешь.
— Мор…
Вё снова сникла, вытащила булку из сумки и безропотно протянула Фею.
— Спасибо.
Так они и сидели на ветке Дерева много часов, и ждали, а потом Вё уснула, положив голову на плечо Фею, и Фей тоже уснул, положив голову на сумку с булками, и все остальные тоже уснули, даже ночные бабочки, и только где-то там, очень далеко, их усталый, но всё же живой друг Мор шёл через лес, помахивая протертой шляпой, и ему очень хотелось булочек с абрикосовой начинкой, ну и, может быть, малинового варенья.
«Я уже иду, — думал он. — Я скоро буду, совсем скоро».

А там, куда мы уходим – всегда весна.
И небо, и море, и лес, и полно холмов.
Там – дом, который из первого в жизни сна,
тот самый домашний из всех остальных домов.

А там, откуда мы родом – всегда метель,
она заметает любые туда пути.
И пахнет любовью родительская постель,
и пахнет диковиной память в твоей горсти.

И тот, для кого мы мечемся – просто спит.
Поэтому и не ценит твоих трудов.
Но это не повод так мучаться от тоски –
она не растопит вечных холодных льдов.

Но всё же, когда захочешь забыться сном,
запомни дорогу: внутрь, затем наверх.
Там пахнет влюблённостью мира – ну, как весной,
и спящий (тот самый) пойдет и откроет дверь.

Ну да, в отношении тебя - всё, как я думал. Я же умный мальчик, я всё понимаю, правда, всё-всё, даже больше, чем ты рассчитываешь.
Год - чем не время, хорошее время, прочему нет, а сколько всего интересного ты поймешь, а сколько всего изменится.

Только не потеряй... не потеряй. Ну, ты понимаешь, всякое.
В общем, да, сам не знаю, что хотел сказать. Не скурись там, что ли, или как.

Я-то переживу, и ты переживешь, только я даже предугадывать не берусь, что изменится за этот год. Даже исключительно насчет себя. Черт знает. А уж тебя-то даже черт не знает, чего уж рассчитывать на мои скромные интеллектуальные способности. Я же у нас человек сомнительной эрудиции, действительно, я много знаю, что-то даже подозрительно много, но всё какая-то фигня полная. То чернуха, то полный сюр, какая уж тут эрудиция. Видишь, даже эта ужасная женщина оказалась права, так что уж тут пытаться предугадать, буду я тебе нужен через год или ты решишь, что и без меня сойдет.

*извиняющимся тоном* я болтлив. Тебе-то я это высказывать, сама понимаешь, не буду. А вот написать - почему бы и не написать, особенно когда день дурацкий, голова болит, сидеть у компа не хочется (поэтому и сижу, да), а человек, которого ты искал в аське и был почти уверен, что найдешь, конечно же, в глубоком оффлайне. Чем не повод.

Можно сказать, это мои письма тебе, как и многие фразы, мелькавшие в постах, посвященные тебе, эти пылкие словоизлияния. Ты не Фейт, я не буду писать тебе писем (но почему-то любое близкое общение скатывается к нежным, почти влюблённым ругательствам "Ах ты моя паршивая скотина..."), но писать тебе сюда - самое оно. Вроде как маловероятно, что прочитаешь, а с другой стороны - ничего не скрываю. Типа, сердце нараспашку, ага.

Только сегодня понял, как охрененно невозможно сказать тебе, что я всё прощу в любом случае, что всё равно люблю, хотя вижу, что ты отдаляешься, что скучаю без тебя. Да и с тобой тоже. Мне нравится в тебе не столько то, что ты любишь показывать, сколько другие качества, которые ты не то чтобы скрываешь, но проявляешь реже. Но все-таки... все-таки я уже не сорвусь, как пришибленный, не поеду к тебе, не буду писать смсок теще. По отношению к твоему отсутствию в моей жизни мне становится все проще и проще держать себя в руках.

Только меня начинает слегка нервировать это самое отсутствие самых близких людей. Фейт, а ты-то куда делся, скотина сопливая? Хоть бы позвонил, чего всё время я.

Ладно, не суть, и вообще, всё, что мог, давно сказал, а это всё дурацкие зеленые сопли. Утрись, морда, и больше не стоит ныть.