Настроение сейчас - ПустоеСамойловы - Самойловы - графский и дворянский роды. По семейным преданиям графов С., родоначальник их белорусский шляхтич Никита Самуйко, герба Сулима, выехал в Россию в первой половине XVI века. Варфоломей Лаврентьевич С. был при Петре Великом воеводой в Переяславле-Залесском; из внуков его, Николай Борисович (умер в 1791 г.), был сенатором, а Александр Борисович - правителем владимирского наместничества (1778). О сыне первого из них, Александре , см. выше. Его потомство пресеклось в 1842 году. - Другой род С., восходящий в последней четверти XVII века, внесен в VI часть родословной книги Курской губернии (Общий Гербовник, IX), а третий происходит от Карпа С., стрелецкого головы в Сибири (Общий Гербовник, XI, 35). В. Р.
Самойлов, граф Александр Николаевич
— генерал-прокурор, сын сенатора Николая Борисовича, род. в 1744 г., умер 1 ноября 1814 г. В ранней молодости, в 1760 г., вступил в военную службу рядовым в лейб-гвардии Семеновский полк, потом был переведен в действующую армию против турок и за храбрость при взятии крепости Силистрии был награжден орденом св. Георгия 4-й степени. С 1775 г. С. начал быстро подыматься по службе: в 1775 г. он был назначен членом комиссии, учрежденной для суда над Пугачевым и его сообщниками, был пожалован в камер-юнкера и назначен правителем дел Совета, учрежденного Екатериной II в 1768 году (с 1776 по 1787 г.), а затем состоял членом этого Совета. В 1783 г. в чине генерал-майора командовал Таврическим егерским корпусом, отличился при покорении Крыма и назначен был начальником войск в Херсоне. В 1787 г. в чине генерал-поручика он, в начале войны с Турцией, состоял в екатеринославской армии князя Потемкина и командовал пятью полками пехоты, двумя корпусами егерей и семью казацкими полками при сорока орудиях артиллерии. В 1788 г. был одним из главных действующих лиц при взятии кровопролитным штурмом крепости Очакова и награжден был орденом св. Георгия 2-й степени. В 1789 г. он был с князем Потемкиным при занятии крепостей Бендер и Каушан и получил орден св. Александра Невского. В 1790 г. он находился с Суворовым при взятии приступом твердынь Измаила, где с отличием командовал левым крылом, состоявшим из 12000 солдат, за что получил орден св. Владимира 1-й степени. В следующем 1791 г. С. участвовал в переговорах о мире с Турками, который и был заключен потом при содействии князя Безбородко в Яссах. В конце января 1792 г. привез в Петербург известие о заключенном мире. Когда он явился к императрице, у нее было собрание наверху. Императрица тотчас отпустила всех, осталась одна с С. и долго с ним занималась. На следующее утро императрица сама возложила на С. знаки ордена св. Андрея Первозванного и, кроме того, пожаловала ему 30000 рублей. Так щедро осыпанный монаршими малостями в Петербурге, С., кавалер также польских орденов Белого орла и Станислава, оставил боевую службу и был назначен в том же 1792 г. генерал-прокурором, а потом и государственным казначеем. Однако, деятельность С. на гражданском поприще была менее плодотворна: боевой генерал оказался малосведущим в гражданских делах. Деятельность его, как генерал-прокурора, прошла почти бесследно; по его инициативе межевая экспедиция Сената переименована в межевой департамент Сената (указ 1794 г. № 17227); в его же генерал-прокурорство произошел и необычайный, вероятно единственный, случай в жизни Сената: в 1795 г. 23 октября в общее собрание московских департаментов Сената для присутствия явился один только сенатор т. с. М. П. Ржевский; на долю С. выпала также честь провозглашения от лица Сената императрицы "матерью отечества и великою"; С. же принадлежит и сделанное им в 1793 г. энергическое предложение Сенату по поводу вышедшей тогда трагедии Княжнина "Вадим Новгородский", наделавшей в свое время много шума; генерал-прокурор спрашивал сенат, "не благоугодно ли будет Правительствующему Сенату сию вышедшую столь с дерзкими словами трагедию рассмотреть и сделать об ней надлежащее решение". Это предложение С., вероятно, и послужило поводом к подчинению цензуры вообще в России третьему департаменту Правительствующего Сената. Близкий к императрице, возведенный ею в графское достоинство в 1795 г., С. умел сохранить к себе расположение и наследника престола Павла Петровича, о чем свидетельствует то, что именно ему вместе с графом Ростопчиным было приказано Павлом запечатать кабинет императрицы после ее смерти. По вступлении на престол Павел, однако, назначил генерал-прокурором князя А. В. Куракина, хотя за С. и сохранил звание члена Совета, пожалованное ему в предыдущее царствование. Кроме деловой переписки после С. осталась написанная им биография его дяди кн. Гр. Ал. Потемкина: "Жизнь и деяния генерал-фельдмаршала князя Григория Александровича Потемкина-Таврического" (Русский Архив, 1867 г.).
Графиня Юлия Павловна Самойлова, «итальянское солнце» Брюллова
В России о ней худо шелестела молва… Вкрадчиво, бархатно, с испуганными паузами, с оглядкою на несметные богатства и древнюю фамилию, несомненную близость к царственному роду Романовых, но все равно - худо!
Светские дамы, горделиво и заносчиво, с презрительною усмешкою дергали оголенными, обсыпанными пудрой плечиками при звуках ее имени, будто говорили: « А чем мы - хуже?!» старушки же шипели змеино, по углам:
«Бог знает, какова и по вере то, не разберешь, понамешано кровей – впору рядиться ей хоть и немкою и итальянкою! А русскою и то - вряд ли будет под стать – судачили светские «мумии», потряхивая чепцами, – живет, словно бусурманка какая: при живом муже - с другим мужчиною! Хотя , что с «амаранта»* (любовника - франц. автор) взять, коли тот – художник -, знай, себе кистями мажет по холстине, даром, что в Италиях всяких учился, одно слово – пустозвон – повеса, о его кутежах слава по всему Петербургу, да он, предерзкий, лишь рукою машет, ему – море по колено, знаменит, и Государем обласкан за мазню свою! Усердно, без устали светские мельницы, упражняли язык, сверкая гневно очами, да только все - попусту! Не замечала горделивая графиня Жюли – Юлия Павловна Самойлова, урожденная фон дер Пален, ни сплетен, ни намеков, ни холодных кивков, ни презрительных взглядов, брошенных вслед ей – первой в России светской даме, к которой так и прилипло - пристало это новомодное понятие : «львица», пришедшее из Старой Европы в холодную Северную Пальмиру.
Вот что писал о нем – словесном образе и емком, вошедшем прочно в обиход в позапрошлом веке, понятии, К. Д. Крюгер, автор книги «Замечательные женщины XIX столетия»:
«В 30-е годы XIX столетия в обществе, под влиянием идей романтизма, возник новый тип великосветской женщины, свободной, дерзкой, блестящей. Таких дам называли «львицами». Они зачитывались романами Жорж Санд, курили, пренебрегали условностями и нередко имели очень бурную личную жизнь».
Графиня Юлия Павловна полностью соответствовала этой характеристике: независимая, образованная редкостно для женщины того времени, прекрасно разбирающаяся в искусстве, музыке, литературе, она прислушивалась лишь к голосу своего сердца и делала только то, что оно, беспокойное, подсказывало ей!
Могут возразить, что основой независимости дерзкой графини Пален - Самойловой было ее несметное состояние, доставшееся ей от прадедов и дедов - и материнская и отцовская ветви рода графини фон дер Пален принадлежали к самым знатным родам российским и итальянским: Паленов и Скавронских, Литта и Висконти.. (граф Джулио (Юлий) Литта – второй муж бабушки Ю. П. Самойловой по матери)
Скавронские восходили в генеалогическом древе к самой Екатерине Первой - Марте Скавронской, жене Петра Великого, что обеспечивало блистательной Юлии близость к императорской фамилии, и очень завидное положение при русском дворе, а графы Литта – Висконти Арези вели свое начало от миланского графского рода Висконти, связанного близкими узами родства с герцогским семейством Франческо Сфорца, столь знаменитым в истории и Милана, и Италии!*
(* Семейство Сфорца покровительствовало развитию изящных искусств в миланском герцогстве. При дворе Франческо Сфорца одно время плодотворно работал великий Леонардо да Винчи – автор.)
Поговаривали, что Юлий Помпеевич *(* Так звали Джулио в России – автор), граф Литта, обер – камергер и обер - церемонеймейстер Двора Его Величества Императора Николая Первого, завещал чернокудрой Юлии все свое несметное состояние потому, что на самом деле она была не внучкой его, а - дочерью! Именно этой тихой, светской сплетней можно было объяснить, пожалуй, и то, что мать Юлии, в замужестве – графиня Пален - оставила ее, когда девочке было лишь пять с небольшим лет, и уехала в Париж: обучаться музыке и пению. Девочка росла своевольною и непокорною, но к тем, кого любила, всегда ластилась нежным ангелом. Доброта ее была истинно природною , не от ума, а от сердца. Няни и гувернантки обожали ее : всегда живую, веселую, похожую на грациозного котенка!
Бродя по дворцу любящего ее безумно деда, и трогая хрупкими пальчиками бесценные вещи, которыми были наполнены залы с высокими двустворчатыми окнами и холодно – мраморными полами – картины, бронза, фарфор, античные статуи и бюсты, маленькая Жюли рано начала понимать, что такое истинное искусство, а книги из огромнейшей библиотеки: Ариосто, Данте, Гельвеций, Дидро, Жермена де Сталь, Шатобриан, Монтень, столь же рано сформировали, четко «вылепили» ее независимый, свободолюбивый характер.
Она привыкла обо всем иметь свое собственное мнение. Не стеснялась его свободно выражать. С юных лет лелеяла и свой, неповторимый, безошибочный, отточенный от предков, неподдающийся ничьим влияниям, вкус.
Не стремилась следовать за модой – сама становилась ею, и очень часто появлялась при Дворе в горностаевой мантии и бриллиантовых украшениях, как бы бросая таким нарядом вызов самой Государыне Императрице! Царственной осанкой, необычным тоном кожи оливкового цвета, мелодично – звонким, «детским», как говорили голосом, свободною манерой разговора – непринужденной и увлекательной, она покоряла многие мужские сердца! И сама увлекалась беспрестанно!
В возрасте 25 лет, фрейлина Ея Величества, графиня Юлия фон Пален - Литта , 25 января 1825 года, вышла замуж за богатого и весьма незаурядного человека – полковника, графа Николая Александровича Самойлова, флигель – адъютанта Императора, одно время привлекавшегося к следствию по делу декабристов, но
« по Высочайшему повелению - оставленного без внимания». Граф Николай Самойлов был молод, весел, красив, интересен в общении, с ним знался сам Александр Пушкин, встречаясь на балах и раутах, они подолгу беседовали, но молодой граф… имел «странное несчастие» совсем недолго нравиться своей красавице - жене! Впрочем, графиня была всего лишь избранницей капризной матери Самойлова, а не его собственным сердечным выбором. Он любил другую. Не в этом ли и крылась причина столь быстрого разрыва меж ними?
Может быть, развод состоялся еще и потому, что был граф Николай Александрович, «красавец Алквивиад», как звали его друзья, лейб – гвардейцы Измайловского полка, заядлым бретером - дуэлянтом, пил слишком много вина, и ночами проигрывал, отчаянно винтя, большую часть своего и супруги огромного состояния? Зеленое сукно игорных столов несомненно привлекало его более, чем лицо Юлии Павловны, которую многие дерзко, но совсем не льстиво, сравнивали с Мадонною! Уже в 1827 году чета рассталась, по взаимному соглашению, граф вернул приданное супруги ( то, что осталось!) ее родным, отвез ее к отцу, графу Палену, и сохранил с ней вполне дружеские отношения – она часто приезжала к нему, была у него на именинном обеде. Они то и дело вводили в заблуждение чопорный высший свет своими весьма необычными отношениями. Молва то ссорила, то мирила их, так и не догадавшись об истинной причине разрыва блистательной пары, и получая истинное наслаждение от сплетен в их адрес. Граф вскоре после развода отправился в действующую армию генерала И. Паскевича и поражал сослуживцев « холодною храбростью и бесшабашностью»; графиня же, просто – напросто , с улыбкою презирала шлейф слухов и сплетен, неизменно тянувшейся за нею вослед из дверей любой светской гостиной!
Дерзость свободной от «уз Гименея» Юлии Павловны стала еще более ошеломляющей! «Последняя из рода Скавронских» постоянно сердила Властелина Империи тем, что заставляла весь модный и изысканный свет съезжаться не в Царское Село, к летнему Императорскому двору, а - за несколько верст от него, в свое большое имение Графская Славянка (под Петербургом) . Император, взбешенный тем, что Юлия Павловна « перенимает» у него гостей и пытается диктовать моду высшему кругу общества, предложил ей в 1847 году продать в «царскую казну» Графскую Славянку вместе с роскошным домом , выстроенным по проекту знаменитого петербургского архитектора и художника – Александра Павловича Брюллова. (*Старший из братьев Брюлловых, один из авторов проекта Экзерцисгауза на Дворцовой Площади, Михайловского театра, здания Генерального штаба и Лютеранской церкви в Северной столице – автор.)
Графиня подчинилась императорскому предложению, похожему на приказ, но сказала кому то из высоких сановников, вхожих в царские покои: « Передайте императору, что ездили не в Графскую Славянку, а к графине Самойловой, к ней и будут продолжать ездить, где б она не была!» Так оно и случилось. Вскоре блестящее светское общество, вся знать и артистический мир – богема «Северной Пальмиры» - собиралась уже у другого крыльца: шумная толпа заполняла собою залы одного из великолепных дворцов на Елагином Острове, воздвигнутого все тем же Александром Брюлловым, не жалевшим сил и времени для постройки удобного жилища Любимой Женщины младшего брата – Карла!
Она и забыла, с течением времени, когда и как ее « ударила молния» страстного притягательного чувства Любви к маленькому, хрупкому человеку с лицом , тонким и выразительным, как у древнегреческого бога, плохо слышащим на одно ухо, и как то трогательно – изящно склоняющим голову к тому, с кем он разговаривал.
Произошло ли это сразу, с момента их первой встречи, в Риме, у княгини Зенеиды Волконской, в несколько минут, когда они оба сказали друг другу с десяток ничего не значащих, светски любезных слов, хотя Брюллов и смотрел на нее неотрывно; или случилось много позже, уже потом, когда «бесценный друг Бришка» *(*Так графиня Самойлова многие годы называла К. П. Брюллова в своих письмах к нему. – автор) уже рисовал в ее присутствии эскизы к картине, отнявшей у него шесть лет жизни: «Последний день Помпеи»?!
Она никогда не могла дать точного ответа, но знала, что с самой первой их встречи стала будто «приворожена» к нему навсегда. Кто знает, может быть, она видела его лицо много ранее, в магическом хрустальном шаре или зеркале, на которых любила часто гадать при свете вечерних, ароматно оплывающих свечей?… Как видела гибель Пушкина на снегу Черной речки в 1837, смерть мужа в 1846, свое собственное трудное будущее на чужбине. Юлия Павловна отлично помнила, какой леденящий ужас охватил ее , когда она заглянула в центр угрожающе сверкающего багряно - алыми гранями кристалла, в феврале 1837 года…
Пушкин на холодном, кроваво - грязном снегу приподнялся и упал снова.. Ей тогда захотелось разбить зловещий шар, и она чуть было не швырнула в него от злости и бессильного отчаяния мягкой атласной туфелькой! Потом опомнилась: разве могла она идти против предначертаний Свыше?!
Она никому не говорила обо всем этом – горьком, страшном, неотвратимом! Не считала необходимым и возможным. Мудро молчала. Любимый ее «Бришка» тяжело переживал гибель Пушкина, скорбел и страдал, в бессилии сжимая кулаки, закрылся от всех, никого не принимал, шептал сквозь слепые слезы горя: «Несчастная Россия, как она не любит своих Гениев! Как она бездумно теряет их!» Юлия молча, потерянно кивала головою, сама не в силах, что либо сказать: опустошающая , жгучая боль бессильно жгла душу… Свершилось, увы!
Умение точно гадать по ладони и хрустальному шару - кристаллу она унаследовала от своей прабабки по итальянской линии. Гадала графиня по линиям ладони многим - многим петербургским светским дамам.
Говорила, откровенно и резко, о всех перепитиях их «кружевных» судеб – они, бывало, трепетали и млели, едва не падая в обморок, слыша ее дерзновенные речи об их сердечных тайнах, но вот своих личных тайн она никогда не открыла никому, и сердилась, когда их хоть как - то пытались угадать!
Сама же она так не смогла узнать у хрустального шара – кристалла самой главной своей тайны – тайны любви к Карлу Брюллову!
Несмотря на всю свою прозорливость, тонкость, «вещую» мудрость, которой часто поражались многие, знавшие ее! (Дж. Россини, Пачинни, Мальезе, Д. Фикельмон, Ольга Пушкина)
Опрятно одетый, с некоторою ноткой чуть насмешливой, артистической небрежности, любезный и остроумный, независимый во мнениях и суждениях своих, несколько рассеянный, Карл Брюллов неизменно привлекал внимание к себе всюду, где бы не появлялся, хотя, бывало и так, что он молчал целыми вечерами, сосредоточенно слушая других или чертя остро отточенным грифелем карандаша что – нибудь в альбом, принесенный с собою. Альбом с почтительной внимательностью разглядывали после все гости, не смея задать художнику ни одного вопроса, оберегая покой хрупкого человека, утонувшего в омуте глубокого кресла, не слышашего ни музыки, ни звона бокалов, ни шагов. Ушедшего полностью в свой « мир художества»!
Свело ли их вместе Провидение, сходство ли натур, прихоть, случайный каприз Обстоятельств, все ли, вместе взятое, но графиня Юлия Павловна более не мыслила с 1827 года ни одного дня без своего « милого Бришки»!
Известны лишь немногие строки ее писем к нему (остальное неизданно или утеряно) но в них - но в них столь страстно выражено безграничное чувство любви, что кажется, будто опаляет читающего полуденное, жаркое, итальянское солнце:
«Мой дружка Бришка…люблю тебя более, чем изъяснить умею, обнимаю тебя, и до гроба буду душевно тебе привержена». И еще : « Люблю тебя, обожаю, я тебе предана, и рекомендую себя твоей дружбе. Она для меня – самая драгоценная вещь на свете. А в письме к Александру Брюллову – брату возлюбленного, графиня и вовсе откровенно писала о том, что они с « Карлом – Бришкою» хотели бы соединить свои судьбы. Что помешало им обоим сделать это, ведь графиня Юлия Павловна была единственною настоящей любовью художника на протяжении всей его жизни? Уж больше никогда потом, после разрыва с нею, (в 1845 – 46 годах, графиня Самойлова уехала в Италию, вышла замуж за итальянского певца Перри, и Брюллов не смог отыскать ее следов там, хотя и предпринимал тщетные усилия! - автор.) никогда не дано будет ему испытать это слитное чувство восторга и вместе верной, почти мужской дружественности, которое дарила ему графиня! В ней влекло его и еще одно редкое ее свойство – щедрость, теплая, солнечная доброта, которая, повторим, исходила вовсе не от ума, а только от глубин тонко чувствующего сердца. Она неизменно, всю долгую жизнь свою, покровительствовала художникам и искусствам, и не ради себя и своего тщеславия, а ради тех людей, которым помогала!
Например, русскому художнику Зассену, которому с больной невестою не на что было уехать на родину, она дала необходимую сумму денег. Пенсии, пособия беднякам лились из ее кармана рекой. Крестьяне ее имений любили ее и называли как то просто, тепло - «графинюшкою», зная, что в любой момент могут обратиться к ней за любою помощью и она не откажет ни в чем!
Неудивительно, что к «осени» своей жизни блистательная графиня Жюли была отчаянно разорена и познала голод и « позолоченную бедность»! Но и тогда продолжала она бескорыстно заботиться о двух своих приемных дочерях, Амацилии и Джованине Пачинни, (*Дочери обедневшего миланского певца и композитора, персонажи знаменитой Брюлловской «Всадницы» и «Маскарада» – автор.) пытаясь то выделить им приданное из крох почти прожитого состояния, то счастливо выдать замуж, то показать любопытным девичьим глазам мир и свою северную Родину – Россию, к которой графиня была очень привязана. Но взрослое сердце, увы, не обладает столь безграничною преданностью, как детское. Оно слишком искушено горечью прожитых лет, разочарований, холодом и желчью зависти. Характерный пример тому - эпизод из поздней биографии маленькой девочки в розовом, на балконе старинной виллы Кампо – одной из двух персонажей блистательной и бессмертной«Всадницы»!
Амацилия Пачинни, окончившая свои дни в одном из итальянских монастырей, после двух неудачных замужеств и нескольких лет вдовства, не могла без неудержимых слез вспоминать о своей «приемной маме», что однако же, вовсе не мешало ей судиться с Юлией Павловной много раньше, за часть дома, принадлежавшего ей наравне с сестрой Джованиной, не то по праву наследования, не то по договору усыновления – весьма запутанная история, непонятная до конца и в наши дни. Скандальность ее добавила немало седых волос графине, но до конца своих дней она продолжала навещать Амацилию, писать ей, и всячески ее поддерживать – любящему сердцу нельзя приказать хранить безразличную холодность!
Впрочем, однажды Юлии Павловне все таки удалось подобное – приказать сердцу расстаться с Возлюбленным своим – «богом кисти», Карлом Брюлловым.
Она знала, что они удивительно похожи душами, сердцами, восприятием мира. Они всегда понимали друг друга с полуслова, не посягали на свободу друг друга, не было между ними ни секрета, ни тайны, ни банально – пошлой ревности: все могли без ложного стеснения рассказать друг другу о мимолетных увлечениях другою или другим, и весело посмеяться, подтрунить тут же над самими собою, все прощали друг другу великодушно любящими сердцами!
Не посягала никогда гордая, свободолюбивая красавица Юлия и на тайны внутреннего мира свого «палладина» - «бесценного Бришки», зная, что, подчас, за видимым спокойствием и молчанием в душе его таится – глубокая бездна!
И только Она, несравненная Юлия, была истинным его Ангелом – Хранителем, хотя не было в ней никогда ничего небесно – воздушного, это была только прекрасная, земная женщина - грешная, вспыльчивая, с тягой к подлинно земным страстям и земному счастью. Она была, и в самом деле, настоящим, ослепляющим, обжигающим, заливающим все вокруг яркостью и жаром,
« итальянским полднем, солнцем», как звал ее Брюллов, и в тени все учащающихся приступов нервной меланхолии Возлюбленного, чему способствовали тяжелейшие обстоятельства жизни художника: смерть родителей, брата Павла, и самое главное - большая и скрытая от посторонних глаз трагедия неудавшегося брака самого Брюллова с выдающейся пианисткой, ученицей Фредерика Шопена, Эмилией Тимм – ей становилось все холоднее и холоднее. Она знала горькую историю брака своего Художника, но тоже - мало кому говорила о ней. Боялась растерзать и свое и чужое сердце чересчур тягостным повествованием.
Два очень привязанных друг к другу человека – Карл и Эмилия – не смогли, и обвенчавшись, жить вместе потому, что союзу их противостоял жестокий и деспотичный отец талантливой девушки, испытываюший к ней чувства, противоестественные отцовским. Своими домогательствами и, возможно, какой - то имущественной властью над Эмилией, деспот принудил ее и после венчания с Брюлловым жить под «родительским кровом»! Она, боясь огласки, и потери «чести семьи», (* как будто речь еще могла идти о какой то чести?! – автор.) согласилась терпеть унижения, но Брюллов, законный супруг - в глазах общества, не смирился с «подобным адом», и, подробно описав в письме на имя Священного Синода и Министра Двора, князя П. М. Волконского, горькую историю свого брака и душевного разочарования, получил, через два месяца после венчания, безоговорочное разрешение на полный развод, что было по тем временам – совершенно уникально! Художник предпочел иметь ад в собственной, одинокой душе, а не вдвоем! Он обрел его, этот молчаливый ад, взамен разрушеной мечты о «парной душе», разрушенной навсегда веры в гармонию.
Он будет гнаться за гармонией во всех своих новых полотнах, но ему почти не удастся догнать эту летучую нимфу! Почти…
Даже в его портретах все ярче, все резче, определеннее, будет проглядывать одиночество, горечь отрешения от мирской суеты.. Горечь тяжелого прозрения. («Портрет Струговщикова», «Автопортрет».) Талантливейшему мастеру, прославившему Россию своими полотнами по всему миру, профессору Академии Художеств, имевшему сотни учеников и поклонников, сочувствовали многие, но плакать безутешными слезами ребенка он мог только на коленях графини Юлии. Она все понимала и утешала, но все таки, бесконечно зябла в глубинах его огромных, печальных, отрешенных глаз. Или ей казалось , что – зябла?…
Они, бросив все в России: заказы, Академию, классы, пренебрегая Высочайшим недовольством, бывало,уезжали на пару месяцев в Италию, Брюллов там писал свои этюды к большим картинам, жанровые сценки из Неаполитанской жизни, заказанные ему итальянскойм и русскою знатью портреты. От богатых клиентов не было отбоя, да и Юлия никогда бы не позволила «милому дружку» испытывать нужду в чем либо, но он часто устало ронял: « Я никогда не женюсь, моя жена - художества!» И его опять тянуло в Россию. Сперва она делала вид, будто беспечно не слышит.
Но, однажды, в 1845 году, перед очередным отъездом в Петербург, приняла для себя мучительное решение. Они должны расстаться . Сказала Брюллову, что уходит, что любит другого, и - давно! Тот ничему не возражал. Согласно кивал. Но когда на Иссакиевском прешпекте, в Санкт – Петербурге, их сани уже окончательно разъезжались в разные стороны, тихо сказал: «Ты уходишь из моей жизни.. Значит, и мне пора уходить!» Она не услышала этих слов в скрипе санных полозьев, или опять сделала вид, что не слышит..Зимнее солнце предательски слепило глаза, текли слезы, она глотала их, улыбаясь..Но все пыталась быть победным июльским, итальянским солнцем. Тем, чем всегда была для «бесценного дружка Бришки»! Ведь он смотрел ей вслед. Это она чувствовала, не оборачиваясь! Она хотела быть не сломленною голубкой, а гордым, сверкающим из – за туч Солнцем…
Впрочем, теперь уж не для Него.. Для другого.. Других..
P. S. Их, этих других, будет еще немало. Официально графиня Ю. П. Самойлова побывает замужем еще дважды. Второй ее муж, оперный певец Перри , умрет через год после свадьбы - от чахотки, в 1847 году, а третий, граф дэ Морнэ, оставит супругу через год после венчания, объяснив разъезд полным несходством характеров. Не все из рыцарей графини могли в высшей мере выносить ослепляющий блеск «итальянского солнца»! То под силу было, быть может, лишь одному «верному палладину» чернокудрой Жюли – Карлу Брюллову, «кистью и против воли своей прославлявшему Бога! (В. А. Жуковский.) Но грешный, земной Ангел, которого этот самый Бог в благодарность послал вдохновенному Мастеру, не захотел быть с ним рядом до конца! Увы, иногда так бывает. Потому то такие Ангелы и зовутся – Земными. Вся загадка лишь в том, почему Души, охраняемые ими, не живут без них слишком долго…
____________________
23 июня 1852 года в селении Манциано, в семье своего преданного друга А. Титтони, Карл Брюллов , приехавший в Италию для лечения застарелого ревматизма сердца, скончался после внезапного жестокого приступа. Похоронен на кладбище Монте – Тестаччо, под Римом. Графиня Юлия Павловна Самойлова пережила своего гениального Возлюбленного на долгие 23 года.
Умерла она в Париже, 14 марта 1875 года. Похоронена на кладбище Пер – Лашез. В годы нужды и разорения Юлия Павловна категорически отказалась продать принадлежащие ей картины кисти К. Брюллова. Судьбою их распорядились уже потомки графини – дальние родственники, живущие до сих пор в Италии, на родовой вилле Пален – Литта, Кампо, под Римом.
Сейчас потомком графоского рода Самойловых является бас-гитарист группы "Алиса" Петр Самойлов и его брат Павел.
Коварна , хитра. Ты лидер. Красива и опасна, тебе все подчиняются, и тебе это нравится , у тебя лучше не вставать на пути, а то сотрешь в порошок!
В России о ней худо шелестела молва… Вкрадчиво, бархатно, с испуганными паузами, с оглядкою на несметные богатства и древнюю фамилию, несомненную близость к царственному роду Романовых, но все равно - худо!
И только Она, несравненная Юлия, была истинным его Ангелом – Хранителем, хотя не было в ней никогда ничего небесно – воздушного, это была только прекрасная, земная женщина - грешная, вспыльчивая, с тягой к подлинно земным страстям и земному счастью. Она была, и в самом деле, настоящим, ослепляющим, обжигающим, заливающим все вокруг яркостью и жаром,
