Евгений Гришковец: Я никогда не говорю «эта страна» и не хочу никуда валить.
Понятия «эта страна», «мы сваливаем» и «мы остаемся» стали снова актуальными и даже более актуальными, чем в 90-е годы. Но если в начале 90-х уезжали люди, которые совершенно не представляли себе жизни вне России, то сейчас отваливают те, кто хорошо понимает, что их ждет тишина, скука, забвение, выход на пенсию, окончание активной жизни.
То, что происходит в стране, лишает людей хоть каких-то надежд сделать что-то созидательное. И они говорят «в этой стране», тем самым отключаясь от нее. Они не понимают, как воспитать детей в России, дать им нормальное образование и увидеть их будущее здесь. Это те люди, которые еще 5—6 лет назад строили какие-то планы, открывали автосервисы, SPA-салоны, рестораны. Сейчас никому не хочется совершать созидательные шаги, понимая, что результат их труда не приживется, скорее всего, будет уничтожен.
«Эта страна» говорят и те, которые никуда не собираются уезжать: ни по возрасту, ни по знанию языков не годятся для эмиграции — просто переживают классический страх. Человек, который говорит «эта страна», ощущает процессы, происходящие в России, как не имеющие к нему отношения. Я «эта страна» не говорю никогда.
Для тех, кто говорит «эта страна», Родина — это друзья, родственники, любимые люди, может быть, их работа. А люди, от президента до сантехника, — та страна, в которой они вынуждены жить. И они ощущают эту вынужденность как чудовищную ошибку судьбы, чей-то злой умысел.
Я вернулся и живу, совершив попытку эмиграции в Германию в 1990 году. Теперь неизвестно, что нужно сделать, чтобы я вознамерился куда-то уехать из России. Только лишить меня возможности работать. Тогда я уехал, потому что у меня была масса иллюзий: такое было время, многие жили иллюзиями. В Германии иллюзии рухнули, я понял, что совершенно там никому не нужен. Я и здесь никому особенно не был нужен тогда. Но здесь я был нужен хотя бы родителям и какому-то количеству друзей. А там — вообще никому. А главное — жизнь там, какой она оказалась, не была нужна мне.
Самое забавное, что люди, у которых есть недвижимость во Франции, Испании, Черногории, которые проводят много времени за границей в своих домах, не приживаются тоже. Им кажется, что они знают ту жизнь, но как только они отваливают, то понимают, что их представление о «той» жизни было иллюзорным. Наличие жилплощади, знание языка, бытовая адаптированность, умение пользоваться магазинами, банками, заправками, даже учеба детей в местной школе ничего не определяют. Как только они переезжают насовсем, на них наваливается та самая ностальгия, как беда, как злой рок. Другие нации даже не представляют себе масштаба трагедии эмиграции для русского человека. Для нашего человека жизнь заканчивается, когда он эмигрирует. Я не имею в виду тех, кто поехал стажироваться, учиться, временно работать. Я о тех, кто целенаправленно и осмысленно взял и уехал. Покинул Родину с тем, чтобы никогда не жить в России. Для них жизнь во многом останавливается.
Среди моих знакомых есть те, кто уехал в Сингапур, Америку, Англию. Все с капиталами. Все выдумывают всяческие способы контактов, уверяют, что всегда могут вернуться. Часто приезжают, много говорят о том, как им там здорово, как они занимаются спортом, какую замечательную купили недвижимость за те деньги, за которые в Москве нельзя купить трехкомнатную квартиру, про чистый воздух и какие барсуки у них живут в саду.
Уехав сейчас, я бы продолжал работать по профессии. Меня много переводили, я продолжил бы работать в театре и литературе. Наверняка я смогу зарабатывать преподаванием. Но мне это ни капельки не интересно. Меня интересует мой читатель, слушатель, зритель, современник и соотечественник — здесь. Писать книги на Родину — не то же самое, что писать письма на Родину.
Мое нежелание работать за границей связано с тем, что там мне нужно будет беспрерывно адаптировать собственное высказывание для европейского сознания. Моя задача как писателя — разобраться с тем, что является сугубо специфическим, а в эмиграции это главное нужно будет отсечь. Получается, что мне нужно стать другим, а я не хочу. Отвечать на вопрос об особенностях русского характера русскому человеку нельзя. Для этого нужно от себя дистанцироваться, оценить и в этот момент перестать быть русским. Я не хочу этого делать. Для меня это утрата главного. И я не могу и не хочу быть человеком мира — человеком, не имеющим определенных признаков, национальных особенностей, пластичным и невесомым.
С русскими детьми, обучающимися за границей, происходит трагедия. Если юный бельгиец учится в Сингапуре или Лондоне, с ним все нормально. С русскими детьми ненормально. Они становятся людьми европейского склада, как того от них хотели родители, но родители также ждут от них чудес, а чудес не происходит. В Европе не нужны чудеса. Чудеса нужны в России.
Если до 10—12 лет ребенок жил в России, он будет возвращаться домой из Лондона и Парижа. Страшно радоваться, ходить по клубам, веселиться. А потом уезжать в Европу, в ту свою жизнь, как на не очень приятную и скучную работу. При этом он не сможет насовсем вернуться в Россию, потому что его навыки здесь никому не нужны. Он не сможет жить по тем законам, которые здесь существуют, потому что уже привык к упорядоченному рабочему действию. Еще один аспект: отправляющие детей учиться за границу — люди небедные. А получается, что их детям нужно, как всем европейцам, методично работать, зарабатывать себе кредитную историю, снимать квартиру, ездить на мотороллере, сильно экономить. А зачем ему это делать, когда у папы ликеро-водочный завод или нефтяная вышка? Какая-то фигня получается — и он там не нужен, и ему не нужна европейская упорядоченная жизнь. Отправляя детей в 12—13 лет учиться в иностранные школы или в 17—18 — в университеты учиться не важно на кого, лишь бы «там», родители ломают детям жизнь через хребет. Беда страны России — наше сознание никак не становится универсальным, общим с Европой.
И родители выдумывают детям фиктивный, липовый бизнес, открывают им офисы в Лондоне или Цюрихе, чтобы каким-то образом оправдывать их пребывание там. Выросшему в Европе отпрыску русского бизнесмена не хочется работать в России даже на папиной вышке топ-менеджером. Нет системы воспитания европейской аристократии, при которой карманные деньги детям не выдаются после окончания обучения. Потомки аристократов в Европе работают, если родители не безумцы.
Немка вышла замуж за русского. Ему 25, ей 24. Молодой муж купил ей двухместный кабриолет «Родстер». Папа девушки, богатый человек, владелец завода автомобильных двигателей, приехал в Питер, перегнал машину к дому отца этого мальчика и сказал, что он воспитывал свою дочь так долго не для того, чтобы ее в России таким образом баловали. Что его дочь сядет в эту машину, когда ее муж заработает на этот подарок.
Мой знакомый бельгиец, небедный человек, купил своему сыну в честь поступления в университет «Фольскваген-гольф» 15-летней давности за 4 тысячи евро. И это тоже очень правильно.
У меня — трое детей разного возраста. У старшей дочери, ей 15, в соцсети аватар «Девочка с персиками». У нее нет и никогда не было дорогого телефона. Она его не просит и даже не хочет. Она просто видит меня. У меня тоже никогда не было дорогого телефона, хотя я могу его купить. Она была в летних школах в Финляндии, и со мной она ездит везде с раннего возраста. Она хочет поступать на что-то гуманитарное, скорее всего, в РГГУ.
Там преподают педагоги, которые учили меня в Кемерове.
Евгений Гришковец
