334 просмотров

Вы наверняка получите удовольствие от просмотра.

В тот день отец пришел за мной в школу. Я всегда хожу домой один и потому, завидев его на школьном дворе, меня охватило чувство беспокойства. Я не был хулиганом, да и отличником тоже не был, я был всего лишь обычным школьником, как говорили - без проблем, но и без талантов.
Киоми, так звали моего отца, стоял на школьном дворе прислонившись спиной к дереву, и засунув руки в карманы, пристально меня разглядывал. Но когда я подошел совсем близко, отец испуганно отвел глаза и стал разглядывать свои покрытые пылью ботинки.
- Мицу, - сказал он не поднимая глаз от ботинок, - как дела в школе?
- Хорошо, - ответил я равнодушно и тоже стал разглядывать его ботинки.
- Это хорошо, - сказал он и замолчал.
Киоми тяжело вздохнул и на какое-то мгновение мне показалось, что это он сын, а я - отец. И вот стоит он передо мной весь растерянный, испуганный, будто сделал что-то плохое, за что я обязательно буду его ругать, и не знает как сообщить мне об этом, чтобы избежать наказания.
В то время мне было уже девять, но именно тогда я впервые понял - случилось что-то такое, о чем мне придется жалеть всю свою жизнь и это что-то должно ранить мое юное сердце, оставив на нем глубокий шрам. Эта мысль не давала мне покоя, принося с собой бурю эмоций, которая с каждой секундой крепчала внутри.

Я уловил глубокое дыхание отца и шелест листьев у нас над головой, и где-то там, очень далеко, голоса детей.
Отец сцепил пальцы рук и они тяжело повисли, словно обременяя все его тело своей тяжестью.
- Сегодня утром Махаси умерла, - вдруг сказал он и его плечи ссутулились, будто он боялся, что кто-то замахнется на него чтобы ударить.
Махаси - это моя мачеха. Когда мне было четыре года, моя мать умерла рожая моего брата Хеко. А спустя два года после ее смерти, мой отец женился на Махаси - скромной крестьянской девушке, которую привез откуда-то из области Рицу, когда был там по каким-то делам. С той поры наша семья состояла из меня, моего брата Хеко, моего отца и богобоязненной мачехи. Не знаю, была ли она настолько богобоязненна, насколько я себе ее представлял, (именно представлял, потому что за три года, что она жила с нами, я с ней почти не разговаривал, не считая необходимых просьб и дежурных вежливых фраз), но монашеская скромность и безоговорочное подчинение мужу, заставили меня думать, что Махаси очень набожная и по вечерам молится создателю, благодаря его за все те радости, которые он великодушно ниспослал ей. А радости у нее были такие: муж, который часто приходил домой пьяный, двое детей от другой женщины и полуразвалившийся дом, который в жизни своей ремонта не видел, с протекшей крышей в западной части и покосившейся верандой. Хотя дом был для Махаси, видимо, самой приятной из всех радостей - только здесь она могла полностью самореализовать свои уменя и творчески себя выразить; она могла переставить мебель по своему усмотрению и приготовить на ужин то, что считала нужным.

Итак, я узнал, наконец, причину по которой отец с такой скрупулезностью рассматривал свои ботинки. И мне стало его жаль - ведь Махаси с утра чистила эти самые ботинки, а теперь они все в пыли. Более того, завтра отцу придется чистить их самому.
- Она поднималась на чердак, оступилась на лестнице и сломала себе шею, - сообщил отец, - В одиннадцать дня, - зачем-то добавил он.
И мне подумалось, что он сказал это не мне, а кому-то другому, чужому взрослому человеку, который присутствует здесь, с которым говорит отец, но которого я, почему-то, не вижу.
Еще я помню, что в тот момент я впервые почувствовал свое превосходство над отцом. Раньше я, конечно, испытывал превосходство, когда, например, писал лучшее сочинение в классе или ел конфету, которую хотели другие ребята, но это было совсем другое превосходство, это была как-будто моя первая победа над реальностью. Должно быть, именно так бы почувствовал себя спортсмен, который пришел к финишу последним, но ввиду того, что другие спортсмены были дисквалифицированы, он неожиданно оказался победителем.

Вот так смерть Махаси оказалась сладкой на вкус.

Если бы кто-то знал, о чем я думаю в тот момент, он непременно бы решил, что я не любил Махаси. Это неправда. Я не просто принимал ее незаметное присутствие в нашем доме, я ее даже намеренно замечал. Более того, меня до ужаса занимали мысли о ней, о ее родне, ее жизни, ее прошлом. Так уж негласно повелось у нас в доме, что говорить о прошлом было делом непристойным. Должно быть потому, что отец боялся вопросов о своей умершей жене, то есть о моей матери, а Махаси... Кто знает, чего боялась она? Да и боялась ли вообще? Или ей просто было нечего рассказать? Но отчего-то я был уверен в том, что моя мачеха хранит какую-то страшную тайну из своего страшного прошлого, которая и сейчас не дает ей покоя. Несколько раз я даже отважился подойти к ней, чтобы спросить ее об этом, но как только я приближался к ней и мы смотрели друг другу в глаза, у меня язык присыхал к небу, - столько смирения и грусти я видел в глазах Махаси. Хотя, может быть, все это я сам себе придумал... Махаси тогда растерянно улыбалась, а я, не в силах открыть завесу этой тайны, расстроенный убегал в свою комнату.

После того, как отец сообщил мне о смерти мачехи, он похлопал меня по плечу и сказал:
- Я сейчас уйду ненадолго, а ты иди домой и займи себя чем-нибудь.
Отец впервые за все это время посмотрел на меня и мне показалось, что на меня смотрит Махаси. У меня от страха что-то сжалось в животе и не в силах вынести этого взгляда, я бросился в сторону школы. Я слышал, как отец звал меня, слышал, как он бежал за мной, но сделав несколько шагов, он остановился. Киоми остался стоять посреди школьного двора, растерянный, одинокий, испуганный. Я вышел на задний дворик и присел на траву.
Только сейчас я понял, что в глазах отца я увидел страх смерти. И в глазах Махаси тоже был страх. Изо дня в день. Всегда.
Она умирала молча, безропотно, безжалостно.
Я резко вскочил и со всех ног побежал домой.
Дома отца не было, это хорошо. Я был уверен, что Махаси скрывала что-то очень важное и это важное должен был найти я. Я зашел в ее комнату и стал перебирать листы на ее столе, книги, папки. Должна быть, должна быть какая-то тайна! Я дернул нижний шкафчик стола - он оказался заперт. Я побежал на кухню, взял нож и стал ножом выбивать замок. Створка поддалась и я отодвинул ее. Но ничего кроме клочка смятой бумаги, я там не нашел. Хотел было выбросить, не придав ему никакого значения, но увидел, что там что-то написано. Я собирался прочитать, но внизу раздались тяжелые шаги отца. Я положил листок в первую попавшуюся книгу и поставил ее на полку среди других книг.
Потом я забыл про записку, когда однажды, много лет спустя, совершенно случайно, не наткнулся на эту книгу. На пожелтевшей от времени бумаге было признание Махаси. Она признавалась, что никогда не любила моего отца и не могла принять его детей, поэтому, писала она, я скоро уйду из жизни. Но чтобы не запятнать честное имя нашей семьи, сделает она это так, чтобы все думали, будто это был несчастный случай.

Я перечитал записку еще раз. Это был почерк Махаси. Отец так и умер, не узнав что на самом деле тогда случилось. Но, если бы он был сейчас жив, я бы сжег бумагу в огне и он бы все равно ничего не узнал.

Вспоминая день смерти Махаси, я понимаю, что в тот момент не чувствовал боли по поводу ее утраты и не мог разделить с отцом трагизм происходящего. Все вокруг плакали и выражали соболезнования, делая скорбные лица, а мне казалось, что меня обманывают. Почему же тогда все вокруг (даже соседи, в гостях у которых никогда не была Махаси, рыдали как горные ручьи?...) И я тогда почувствовал, что меня предали.

... Вы знаете вкус ванили во взбитых сливках и тесте? Он сладко-нежный. Но попробуйте ваниль в чистом виде и вы почувствуете горечь.

Лежа в полутемной комнате я думал о Махаси. Когда она умерла, я испытал до того незнакомое мне чувство, которое потом приходилось испытывать не раз - это чувство вины за несовершенное тобой преступление.

После смерти императрицы Екатерины II, на русский престол взошел Павел Петрович. Уже спустя неделю после коронации, Павел наводил на своих подданных такой ужас, что улицы Петербурга пустели, когда царь выезжал на прогулку, а два его сына - Константин и, особенно, Александр, которого императрица желала видеть царем, - до того боялись своего отца, что были не в силах взглянуть на него, когда тот говорил с ними.
Более пятиста офицеров и сотни простых людей были сосланы в Сибирь за мелкие проступки или просто потому, что они не нравились безумному Павлу. Сорока трех летний царь за несколько месяцев завоевал себе славу тирана, под плетью которого стонали и крестьяне, и знатные, и даже его жена Мария Федоровна, которая при каждой провинности должна была выставлять перед мужем ладони, чтобы он смог ударить по ним плетьми. Русские солдаты теперь были одеты в прусские мундиры и стрижены на прусский манер. Король Фридрих II был для Павла не просто кумиром: царь дал строгий наказ православной пастве причислить прусского короля к лику святых, а за непослушание сослать всю паству на каторгу. При дворе шептались, что голова царя была лабиринтом где заблудился разум.
Пять лет продолжались бесчинства этого деспота, про которого положительно отзывался лишь Бонапарт, ненависть к коему у Павла быстро сменилась обожанием, Бонапарт писал: «В табакерке моего друга Павла мой портрет. Он меня очень любит, и я этим пользуюсь! Потому что он скор на действия, мой друг Павел, очень скор!..».
** ** **
На столе беспокойно догорала свеча. Ночной ветер трепал волосы спящего, принося с собой прохладу таявшего снега. Была середина марта, но ничего, кроме грязного снега не предвещало весны, разве что темная вода в Неве громче обычного билась волнами о мостовую. Над Петербургом стыл месяц, роняющий сквозь занавески ледяной свет на кровать Павла. Лицо его было повернуто к окну и лунный свет падал на бледную кожу, сделав ее землянисто-желтой. Складки на лбу выдавали в нем человека суетного, ранимого, а морщинки у губ – несдержанного; губы его, казалось, даже во сне были крепко сомкнуты, образовывая тонкую линию. Темные локоны волос намокли от пота, который выступил на лбу, и спадали прядями по плечам. Павел забылся беспокойным сном, обняв худыми длинными пальцами пуховую подушку. Ему редко удавалось поспать несколько часов подряд не просыпаясь, и от бессонных ночей веки царя были красными, хоть он и накладывал на них белила и пудру. Павел просыпался так же быстро, как и засыпал; еще пять минут назад он сидел на кровати, обхватив свои острые плечи руками, не в силах прогнать ночные видения, которые и сейчас не шли у него с головы. То ему снился великий Петр, бросающий камень в черную Неву, то сражения, в которых Павел лично принимал участие и не раз бывал смертельно ранен; то сыновья подавали ему отравленного вина, а солдаты смеялись и подливали в бокал все больше и больше отравы и красное вино текло по скатерти и полу и тогда, Павлу казалось, будто это течет его кровь. Он долго сидел на постели, закрыв лицо подушкой и что-то внутри сжимало его до такой степени, что было трудно дышать. Павел смотрел на маленьких игрушечных солдатиков, которые стояли стройными рядами на столе и думал, что в Гатчине все было намного лучше, намного. Там, вдали от глупых солдат и распутных женщин он мог по двенадцать часов наслаждаться игрой в сражения, и ни бургундские послы, ни дотошные адъютанты не тревожили его никчемными делами, которыми без конца занималась покойная императрица. Конечно, теперь у него было настоящее войско, исполняющее все его приказы, но какое это было мучение – содержать его! А ведь игрушечные солдаты не просили есть и не улынивали от службы, как эти никчемные простолюдины! Но Павел верил: раз Петр сделал город, так и он сделает непобедимое войско, способное безропотно терпеть холод и нищету, гонимые, как и свой царь, одной идеей – идеей завоевания и объединения мира! Пусть даже этот мир будет поделен между Фридрихом, Бонапартом и Павлом! Весь мир объединится под знаменами трех правителей, способных вершить мировую историю, в которой больше не будет Екатерин, Елизавет и всяких избранников черни, только три великих правителя!
Павел с наслаждением предавался своим размышлениям и постепенно веки его смыкались; он погружался в сон, устало опустив голову на подушку и на какое-то время его лицо становилось блаженным, а тело расслабленным. Лишь в эти недолгие минуты на лице его появлялась улыбка; не улыбка злорадства или превосходства, а самозабвенного счастья, которое он не мог обрести при свете дня.

Иногда, особенно в зимние вечера, когда за окном гудел ветер поднимая пургу, Павел садился на край кровати и долго сидел так, вслушиваясь в это гудение тревожившее его до глубины души. Он ждал, что в мерзком вое услышит свое имя, что кто-то с той стороны прикоснется ледяными губами к замерзшему стеклу и позовет его: «Павел! Павел!» и тогда ничего уже не сможет спасти его от холодной могилы, в которой он тотчас окажется, никто не услышит его последний крик, сдавленный ледяными руками вечной мерзлоты. И чтобы спастись, Павел должен распознать первые произносимые звуки, тогда он сможет закрыть руками уши и не слышать ничего; тогда, думал Павел, я не умру, потому что сумею обмануть свою смерть! Мне больше ничего не будет страшно; тогда я стану царем не только над бесчисленным войском, но и над своей смертью!
Павел сидел так долго и иногда ему казалось, что он слышит свое имя, произносимое кем-то невидимым за окном, и он в страхе закрывал уши и зажмуривал глаза, чувствуя, как громко бьется его сердце. И лишь через четверть часа он осмеливался разжать веки и вглядеться в ночную тьму; убедившись, что там никого нет, он облегченно вздыхал и ложился в кровать, уверенный в том, что больше никогда он не будет бояться этого зловещего воя, но следующей ночью все повторялось снова. И Павел отчаянно плакал - ведь никто, никто не мог понять его, прижать его к груди и согреть его холодные руки своим теплым дыханием. Жена?... Нет, никогда! Один вид ее приводил Павла в ужас: как могла спать на этой постели женщина, грязная шлюха, пригодная лишь для того, чтобы развлекать пьяных солдат и рожать им время от времени кучу орущих детишек?! Как могла женщина, ничего не смыслящая в военном искусстве, понять самого великого военачальника за всю историю мира, которым вскоре станет Павел?...
Никто не может понять его, никто! Быть может, только такие же великие военачальники, как и он сам? Но их сейчас здесь нет и никогда не было! А мне сейчас так одиноко, думал Павел, меня никто не любил, даже не пытался любить все это время! Вокруг одни глупцы, думающие только о танцах и золоте и еще о том, чем бы набить себе желудок!
- Ненавижу вас! – кричал Павел и его отчаянье разносилось по дворцовому коридору. Но за закрытой дверью ему никто не отвечал, и только перепуганные караульные во дворце боязливо крестились, как бы царю не пришло в голову в таком настроении позвать их к себе.
Затем Павел укрывался теплым одеялом и долго рыдал, пока сон не смыкал его тяжелые от слез веки.

Вот и сейчас он в очередной раз забылся беспокойным сном, который всегда приносили ему подобные мысли. Оставалось лишь несколько минут до той поры, когда то, чего он боялся, наконец, свершится. А по дворцовому коридору, с зажженными факелами в одной руке и шпагой в другой, уже идут его палачи: граф Пален, генерал Беннигсен, князья Платон и Николай Зубовы, Петр Волконский и другие заговорщики. Быстро расправившись с караулом, они врываются в царские покои.
- Ваше величество! – обращается к Павлу граф Пален, стоя у его кровати.
Павел резко поднимается и в страхе натягивает одеяло на себя.
- Как посмели вы ворваться сюда?! – кричит Павел своим неприятным резким голосом, который так часто бывает у него, когда он взволнован.
- Прошу Вас немедленно встать и одеться! – обращается к нему Пален, - Ваше сопротивление бесполезно, те немногие слуги, оказавшие нам сопротивление, убиты. А Вы немедленно отправляетесь в Павловск, где будете заключены до конца дней своих без права выезда…
- Да как ты смеешь, скотина! Схватить его! Казнить всех, сейчас же!

Но на крики Павла так никто и не приходит. Как и тот ночной голос отчаянья, последний приказ царя теряется в бесчисленных коридорах зала, разбиваясь от безысходности на мелкие крупицы в сотнях зеркалах.
Павел закрывает лицо руками и плачет, кутая холодные ноги в полы своей ночной рубашки. Царь становится похож на несчастного большого ребенка, не понимающего, чем он заслужил такое жестокое наказание? Соленые слезы текут по его искаженному от страха, некрасивому лицу и он вытирает их рукавом своей сорочки; Павел водит по лицу тощими пальцами, не в силах поднятся и его сутулые плечи тяжело вздымаются от рыданий.
- Вам никто не причинит вреда, - говорит генерал Беннигсен, - протягивая руку, чтобы положить ее на плечо Павлу.
Павел резко вскакивает с кровати и замахивается на генерала, пытаясь ударить его кулаком, но в это время князь Николай Зубов вынимает меч и наносит царю смертельный удар в грудь.
Павел опускает голову и видит, как из груди его бьет алая кровь, он хватает за руки стоящего рядом генерала.
- Этот ветер, он так воет, прямо у меня в ушах… казнить всех… - шепчет Павел, захлебываясь в собственной крови.
Генерал убирает от него свои руки и Павел бессильно падает на пол. Графы, генерал и князья достают свои шпаги и протыкают ими царя, пиная его ногами так, что лицо Павла вскоре превращается в кровавое месиво, на котором уже не остается глаз и носа. Когда присутствующие, наконец, отходят от мертвеца, граф Пален, после недолгого молчания, говорит:
- Александр будет огорчен…
- Ничего, его горе быстро скрасит царская корона, - отвечает генерал.
Все расходятся, чтобы сообщить Александру известие о смерти отца, который скончался этой ночью от сильнейшего апоплексического удара. А пока новый царь будет обращаться с речью к своему народу, слуги незамедлительно вымоют царскую опочивальню от крови и унесут тело к батюшке, который совершит заупокойную службу.

В комнате остается только Платон Зубов. Он садится на кровать, на которой еще совсем недавно спал Павел, и сжав в руке край пухового одеяла, обтирает им сапоги.
- Боже мой, боже мой… Какое ужасное зрелище!
Затем князь берет с постели подушку и прикладывает ее к своей щеке.
- Моя дорогая, белье еще хранит запах твоих волос…
Князь закрывает глаза и перед ним всплывает лицо императрицы. На глаза Зубова наворачиваются слезы воспоминаний, которыми заполнена эта комната. Последний любовник Екатерины II предается сладостной грусти, а бездыханное тело ее сына Павла, скорчившись от страшной боли, лежит у подножия царской кровати.