Много лет назад, когда люди еще не населяли эту землю, а в королевстве на небе правил добрый и справедливый король, жил-был один маленький мальчик. Он спал под зелеными пальмовыми листьями, а по утрам умывался водой из голубого ручья, который тек по горному склону. Звери приносили ему еды и фруктов из леса, птицы пели ему чудесные песни, и мальчик был счастлив в том королевстве. Но однажды, он спросил короля:
- Неужели нет больше таких же мальчиков как я, с которыми можно играть?
- Разве мало тебе, что ты играешь с детенышами зверей? – спросил король.
- Но они всегда делают то, что я скажу! – обиженно ответил мальчик, - Если я хочу бегать с ними, они бегают, если я хочу спать, они ложатся рядом со мной и спят, если я не хочу, чтобы они были рядом, звери тут же уходят. Мне с ними скучно! Нельзя ли мне еще кого-то, кто вместе со мной бы собирал ягоды и цветочный мед?
- Разве не собирают с тобой ягоды муравьи и не трудятся пчелы опыляя цветы, чтобы ты мог подставить ладони и собрать цветочный мед? – спросил король.
- Все это они делают, - ответил мальчик, - но они не смеются, когда мне весело и не говорят со мной, когда грустно.
- Разве не поют тебе песни птицы и не рассказывают они тебе сказки о дальних странах юга и севера? – спросил король.
- И это я слышу, но я бы хотел, чтобы кроме меня, здесь был еще кто-то, кто смог бы слушать, как поют птицы и видеть, как заходит солнце. Как бы мне хотелось разделить это счастье!
- Но разве хочешь ты отдать половину всего, что сейчас принадлежит только тебе? Разве не будешь ты жалеть, что солнце всходит не для тебя одного, а звери играют с кем-то другим? – спросил король.
- Нет, никогда я не буду жалеть! – воскликнул мальчик, - ведь этого неба так много для меня одного!
Король ответил:
- Хорошо. Завтра на рассвете у тебя будет тот, с кем ты поделишь все, что имеешь. И если до того как взойдет солнце, ты не изменишь своего решения, я исполню твою просьбу.
И король встал с ватного облака, на котором сидел, и растворился в тумане.

Всю ночь маленький мальчик не мог уснуть, он с нетерпением ждал, когда же наступит утро, чтобы наконец увидеть того, с кем он будет играть и веселиться. Он долго ворочался, лежа на зеленых пальмовых листьях, а потом стал считать звезды, чтобы чем-то себя занять. И когда он сосчитал последнюю звезду, на небе стали пробиваться первые лучи утреннего солнца.
Мальчик в нетерпении побежал во дворец, в котором жил король и увидел, как из него выходит еще один мальчик, так похожий на него самого!
- У меня теперь есть брат! – сказал мальчик и подошел к новичку, с которым они тут же начали играть, веселиться и бегать по поляне, словно всю жизнь знали друг друга.
- Я проголодался, - сказал мальчик своему брату, - не хочешь ли ты поесть со мной сладкого меда?
И второй мальчик радостно захлопал в ладоши.
- Очень, очень хочу!
И они побежали на поляну, на которой росли цветы.
Мальчики ели мед, от которого губы и нос у них стали липкими и сладкими. Когда мальчик, который жил здесь давно, подставил ладони и стал трясти очередной бутон, мед не полился из него.
Он строго посмотрел на пчел.
- Ах, вы лентяи! Почему так мало меда вы сделали в цветах?!
- Мы сделали столько меда, сколько и всегда, - ответили пчелы, - мед из других цветов съел твой брат.
- Ну, ничего, - сказал он, - нам с ним этого хватит, теперь пора сходить к ручью, чтобы попить чистой воды.
И оба они наперегонки побежали к ручью, смеясь и спотыкаясь о сухие ветки.
Мальчик стал пить из ручья, зачерпывая ладонями прозрачную воду. Ручей сегодня тек тоненькой струйкой, а не глубоким потоком, как вчера.
- Почему ручей сегодня нехотя бежит, не подгоняя свои воды, чтобы можно было один раз зачерпнуть и напиться? – спросил мальчик.
Ручей ответил:
- Я бегу так же быстро, как и всегда, просто твой брат пьет из моего истока, а исток не успевает наполниться водой.
Мальчик сердито посмотрел на своего нового брата, который пил неподалеку.
- Ничего, - сказал мальчик, немного подумав, - я уже напился. Теперь нам пора играть!
И они вдвоем убежали играть. На поляне, после обеда, лежали сытые уставшие звери, но завидев мальчиков, они радостно поднялись и стали играть с ними.
- Волчица, - сказал мальчик, который давно тут жил, - попробуй догнать меня!
И он побежал вперед, но завидев, что волчица не бежит за ним, мальчик спросил:
- Ты разве не слышала, что я сказал тебе?
- Слышала, - ответила волчица, - но первым меня позвал твой брат, а я не могу бросить его, ведь он тоже хочет играть со мной.
Мальчик обиженно топнул ногой.
- Но прежде ты любила играть только со мной! – сказал он.
- Я и сейчас люблю играть с тобой, только теперь я играю и с твоим братом, - сказала волчица и унеслась прочь.
- Не очень-то и хотелось, - сказал мальчик и пошел в фруктовый сад, чтобы поесть спелых апельсинов и сочных яблок и послушать пение птиц.
Мальчик зашел в сад и лег на траву, с деревьев к нему спустились соловьи и канарейки. Они стали напевать ему красивые песни и он молча слушал, наслаждаясь их пением. Но тут раздался голос брата, который звал его.
- Не видишь, что ты мешаешь мне! – сердито сказал мальчик, когда тот подошел к нему, - каждый день в это время я слушаю пение птиц и не люблю, когда меня тревожат!
- Прости, милый брат, - ответил ему второй мальчик, - я этого не знал. Хочешь, я уйду и больше никогда не буду приходить сюда, чтобы не мешать тебе слушать птиц?
- Не нужно, можешь остаться, - смягчился первый, - просто я все никак не привыкну, что здесь есть еще кто-то.
И они оба улеглись на мягкую траву и слушали птиц.
Когда на небе стали зажигаться звезды, похожие на тысячи маленьких светлячков, мальчик, что был здесь прежде единственным хозяином, сказал:
- Давай будем считать сколько на небе звезд, тогда мы быстрее уснем!
И они стали считать звезды, каждый сам про себя, и каждый только свои; если один уже сосчитал эту звезду, то второй не мог ее видеть на черном небе, которое стало теперь таким близким и бархатным, что окутало все вокруг своей теплой дымкой.
Когда звезды на небе кончились, мальчик сказал своему брату:
- Как странно! А ведь раньше, когда заканчивались звезды, я тут же засыпал.
- Должно быть это потому, что половину звезд сосчитал я, - ответил второй.
Тут первый мальчик ужасно разозлился:
- Ах, вот значит что! Сегодня ты съел половину моего меда, выпил половину моего ручья, играл с моими зверьми, а теперь отобрал у меня звезды!
- Что ты! – испуганно ответил второй, - я не хотел тебя расстроить. Я ведь съел и сосчитал не больше твоего, но если хочешь, завтра я сделаю лишь четверть этого…
- Тут даже четверти твоего нет! – закричал на него первый, - я больше не хочу с тобой играть, потому что все это – и птицы, и ручей – все это мое!
И первый мальчик грубо толкнул брата, тот оступился и упал. Он ударился головой о твердый камень, который лежал рядом и с головы мальчика потекла красная кровь и окрасила землю в гранатовый цвет.
- Что ты наделал! – прогремел с неба голос короля, - ты убил своего брата из жадности, а ведь я говорил тебе! Разве не сыт ты был сегодня, разве не наигрался ты, и разве не мог ты отдать половину всех звезд, что были у тебя тому, кто любил тебя?!...
Мальчик в испуге сел на землю и заплакал.
- Прости меня, - сказал он, - я все отдам, чтобы вернуть брата! Пусть он берет все, мне ничего не жалко, только верни его!
- Ты вчера уверял меня, что тебе половины не жалко, а теперь готов отдать все? Нет, я больше не могу верить тебе. Но я выполню твою просьбу, потому что ты очень дорог мне, и я вижу, как сильно ты хочешь этого. Поэтому ты будешь жить на земле, которую я населю разными людьми. Это будут и женщины, и дети, и старики, и жить ты будешь по законам этих людей, в тех домах, которые они построят, и будешь есть ту еду, которую они приготовят. И наравне с ними будешь работать ты, когда вырастешь. Пока ты еще мал, взрослые станут заботиться о тебе. Но придет время, когда ты будешь заботиться о них. И так будет всегда, у всех детей на земле, и все они смогут беззаботно играть в моих садах, говорить с пчелами, понимать птиц. Когда же они вырастут, то навсегда забудут язык зверей и не будут помнить, что были здесь. Когда же дети вырастут, то станут слагать легенды про этот сад и искать его, но никогда больше они его не найдут.

Первый день. Пассажиры поезда, следующего по направлению Владивосток-Москва сразу же попадают в субтропическую среду обитания, так как по новым законам поездам выделяется в три раза больше угля, а за неиспользованный уголь у проводников вычитается премия, поэтому теперь поезда отапливаются даже при плюс тридцати. Публика в вагоне преимущественно мужская, пассажирские интересы сходятся после одного-двух литров пива, а уже после трех литров завязываются крепкие дружеские отношения. Курящих нет. Беседы заканчиваются литрам к пяти и весь вагон ложится спать ровно в 23:00, когда гаснет свет.

Второй день. Пассажиры просыпаются к обеду, проводницы в такую рань еще спят. Образовывается очередь в туалет из трех имеющихся в вагоне женщин, которых мужчины пропускают вперед, не рассчитывая попасть в туалетный кубрик в ближайшие два часа.
К 15:00 пассажиры садятся завтракать. В каждом купе накрываются шведские столы, заваленные жареными курицами, котлетами, колбасами, сырами и помидорами. Начинается повсеместная обжираловка, подобная той, что бывает на Новый год, только без «Оливье» и шампанского. Вместо этого из сумок выгребаются сушеные кальмары и разливается пиво. Хрустят огурцы, стучат ложки, шуршат пакеты, и за всем этим ведутся разговоры о двух извечных бедах - Путине и дорогах.
К вечеру картина практически не меняется, только столы становятся меньше завалены едой и больше бутылками. Разговоры посвящаются вопросам общественного блага и моральным принципам. Аромат чая мешается с ароматом спирта и по вагону начинает прохаживаться сонная проводница, показывая чудеса нюха и заглядывая именно в те купе, где этот спирт разливается. О том, что с проверкой ходит милиция и снимает с поезда пассажиров распивающих алкогольные напитки, она уже не предупреждает, потому что при появлении людей в форме бутылки испаряются вместе с имеющимся в них спиртом. И так же неожиданно бутылки появляются снова, когда испаряются милиционеры. Ночью вагон превращается в передвижной «Аншлаг», в котором травят анекдоты пьяные Винокуры и поют песни безголосые Шифрины. Оказывается, полвагона все-таки курит.

На третий день из коммунальных купе образовывается коммунальный вагон. В общем коридоре накрывается один большой свадебный стол, только без жениха и невесты. Пассажиры просыпаются раньше, зато едят дольше. Проводница на двери своей комнаты приклеила объявление: «Заходить в купе тихо, кружки, салфетки, сахар и чай брать молча, деньги ложить в верхнюю тумбочку. У меня закрыты глаза, но я все вижу!». Пассажиры, которые пришли за чаем, в первую очередь проверяют верхнюю тумбочку, но ни денег ни чая там нет. Поэтому они берут несколько пакетиков сахара и обещают расплатиться за него вечером. В ответ проводница согласно храпит.

Вечером в вагоне уже нет ни трезвенников, ни язвенников. К пассажирам вагона № 6 за чайной ложечкой заходит в полном составе вагон № 7. Чтобы знать, кому вернуть ложечку, они знакомятся с хозяином столового прибора, а также со всеми остальными пассажирами на случай, если хозяина ложечки не окажется дома, когда они ее придут возвращать. В благодарность за ложечку седьмой вагон зовет шестой вагон к себе в гости. Но кто-то соображает, что на всех гостей не хватит места, поэтому пассажиры вагонов №6 и 7 идут просить стулья у пассажиров вагона №8. В вагоне №8 стульев не оказывается и пассажиры трех вагонов решают обойтись без них и тут же усаживаются по семь человек на верхнюю полку и по пятнадцать на нижнюю. Из-под ног достаются пластиковые полторашки на которых виднеется криво наклеенная этикетка «Колокольчик». «Колокольчик» тут же разливается в граненные стаканы и по вагону разносится запах спирта. Затем каждое купе находит для себя интересную тему и ведутся негромкие разговоры. После пятой бутылки «Колокольчика» негромкие разговоры перерастают в небольшой спор. Через час спор перерастает в дебаты с соседним купе, через два - вагон делится на два лагеря, дебаты выливаются в скандал. Через три часа пассажиры трех вагонов в полном составе выходят в тамбур и бьют друг другу морды. К шести утра, уставшие, но довольные, все идут спать.

Четвертый день. Пассажиры начинают понемногу просыпаться. За окном ничего не видно. Никто не может понять – это светает или темнеет? Раньше всех проснулись пассажиры нижних полок, потому что на них стали падать пассажиры с верхних. На полу в проходе, положив головы на тапочки спят какие-то люди. Никто не может вспомнить, какое у него место и где его вещи. Несколько человек интересуются скоро ли Владивосток. Проводница объясняет, что они сейчас едут в сторону Москвы. Пассажиры хватаются за головы и просят догнать триста восьмидесятый, который сейчас едет во Владивосток. Проводница рекомендует им сойти на ближайшей станции и поехать в другую сторону, пассажиры соглашаются. Все без исключения идут курить в тамбур, затем расходятся по вагонам и до следующего утра молча лежат на своих полках. Пассажиры до Владивостока ждут своей станции сидя в тамбуре.

Пятый день. В вагоне происходит постоянное движение – кто-то спит, кто-то ест, кто-то читает, играет в карты, шашки, шахматы, курит, ждет очереди в туалет, пишет письма, вышивает крестиком, слушает радио, смотрит в окно.
К вечеру просыпается проводница и видит, что у туалета спят пассажиры, которые едут во Владивосток. Проводница их будит и пассажиры хватаются за головы - вчера они проспали все станции, а следующая ожидается только утром. В вагоне снова образовываются небольшие кооперативы, которые начинают распивать «Колокольчик». Пассажиры вспоминают, что на днях они с кем-то дрались и нужно бы выяснить, какие отморозки поставили всем им столько фингалов. Шестой вагон идет выяснять это в седьмой вагон, в котором уже находятся пассажиры восьмого вагона. Затевается драка плавно переходящая в дебаты, а затем в негромкие разговоры. Пассажиры до утра дружно пьют, поют и курят.

Шестой день. Пассажиры просыпаются от того, что в окно ярко светит солнце. Поезд стоит - видимо, очень большая станция. Они идут умываться, садятся завтракать, затем гуляют по станции, заходят в поезд, читают газеты, снова едят, снова гуляют. Поезд стоит. Смеркается. Пассажиры ужинают, заканчивают беседы к пяти литрам пива и весь вагон ложится спать ровно в 23:00, когда гаснет свет.
На следующий день пассажиры просыпаются ближе к обеду и спрашивают у проводницы скоро ли Москва. Проводница сообщает, что они едут в другую сторону, и всем кому до Москвы, лучше сойти на ближайшей станции. Пассажиры всего вагона хватаются за головы, кроме тех троих, конечно, которые едут во Владивосток.

В редакции «Трудовой Артели» царило оживление. Но это оживление никак не относилось к работе: человек в штанах в полоску и с цилиндром на голове вальяжно курил сигару и чуть прищурившись смотрел на собеседника. Собеседник, которого все звали Лёвой, в это время импульсивно размахивал руками, много говорил и еще больше смеялся; в другой стороне комнаты пил кофе поэт Андрей Белый, постукивая ложечкой о края фарфоровой кружки, он декларировал свое новое стихотворение, пришедшее ему в голову только что:
- Нет, вы послушайте, - говорил он, - «… Немного виски в твоих глазах, немного грусти в твоих плечах…».
И Сергей Клычков, которого все привыкли называть по фамилии, внимательно слушал, подперев рукой подбородок, он смотрел перед собой мечтательно-грустными глазами, которые были у него такими даже когда он обедал.
В комнате находился еще один человек. Он сидел на тафте у окна и, погрузившись в свои мысли, вертел в руках большое красное яблоко, которое взял из стоящей рядом корзины полной таких же яблок. На его волосы падали лучи утреннего солнца, и оттого вьющиеся пряди сейчас светились каким-то небесно-золотым огнем. Этот человек был красив и молод, и каждый, кто читал его стихи, сказал бы, что он был еще и талантлив. За ужином или в личной беседе, к нему все обращались Серёжа или Серёженька, когда делали какие-то замечания, относительно написанного. Но когда говорили о его стихах, он был для всех только Сергей и если это было уместно, к нему обращались на «Вы», как к человеку, достойному большого уважения. И даже известный на всю страну поэт и писатель Андрей Белый часто говорил, что тот, кого они называют Серёжа, завтра затмит славу всех живущих в стране поэтов.
Раздался басистый смех Лёвы. Андрей, напустив на себя недовольный вид, стал громко стучать ложечкой по краю чашки:
- Петя! – сказал он, - Если ты не перестанешь смешить Лёву, то я буду вынужден вынести ваш диван в прихожую, дабы вы не мешали Серёже думать!
Человек в цилиндре повернулся к Андрею и широко улыбаясь, сказал:
- Это мы Серёже думать мешаем, или тебе сочинять любовный романс?... Должно быть, очередная дама твоего вселюбящего сердца, снова заставила тебя стать поэтом?
И Петя с Лёвой зашлись хохотом. Серёжа улыбнувшись, потер яблоко об штаны и стал его есть, Андрей тяжело вздохнул и продолжил читать стихи, а Клычков, подперев рукой подбородок, смотрел перед собой все такими же мечтательно-грустными глазами.
- Я знаю, как нам достать бумаги, - сказал Серёжа и положив надкусанное яблоко на стол, пошел в прихожую.
В комнате воцарилась тишина и даже Клычков оживился и стал почесывать лоб, удивленно глядя на Андрея.
- И как же? – спросил человек в цилиндре.
Серёжа заглянул в комнату, держа в одной руке плащ.
- Очень просто, - сказал он, - нужно стать крестьянином.
Присутствующие непонимающе переглянулись, когда в прихожей хлопнула входная дверь.
- Ох, Лёва, если Серёжа достанет бумаги для журнала, ты будешь должен ему неделю ужинов в «Мельнице».
Лёва согласно закивал.
«Мельница» - это небольшой ресторан, куда они часто похаживали после работы. Вчера у редакции «Трудовой Артели» закончилась вся бумага, которая была в Москве на строжайшем учете. И следующие 180 листов они должны были получить только в начале мая – а это еще десять дней безработицы.

Серёжа зашел домой, одел широкую мешковидную рубаху, которую носили крестьяне, взъерошил волосы, растер в руках немного влажной земли, которую он взял из горшка с фикусом и направился к дежурному члену Президиума Московского Совета.
Выстояв длинную очередь, Серёжа зашел в кабинет к Александру Федоровичу Строгацкому и вертя в руках крестьянскую шапку, стал кланяться.
- Христа ради, - сказал Серёжа хриплым голосом, - сделайте божескую милость!
И он стал снова кланяться.
- Ну, говори, не робей, - сказал Строгацкий.
- Я из деревни Ольховка, что на третьем килОметре. Мы усей деревней за вас молимся…
- Да ты проходи, садись, - сказал Строгацкий милостиво.
- Да боже упаси, да у меня рубаха в земле, и просьба – то у меня небольшая…
Строгацкий внимательно на него смотрел кивая, подбадривая бедного крестьянина, который, должно быть, никогда и не был в таких чистых и больших кабинетах.
- Меня к Вам направили от всей деревни с такой вот просьбой: есть у нас писатели молодые, стихи они пишут, а потом по вечерам их всей деревне читают. Мы-то люди неграмотные, ничего в этом не смыслим, да сами не пишем… Так вот хоть Васютка нас радует да Федюнчик, дай Бог им здоровья! Пишут они про деревню, и про хлеб, а то и про Москву пишут тоже…
- А что они про Москву пишут? – заинтересовался Строгацкий.
- Всякое… - ответил Серёжа, старательно окая.
Строгацкий прищурил глаз и с видом матерого следователя стал рассматривать стоящего перед ним Серёжу.
- Пишут, что церкви в столице белые, аки лебяди и купола горят огнем на солнце, а над городом небо синее-синее… али там не синее?.. То ж я не помню, какое там небо у Васютки было…
- Понятно, - сказал Строгацкий и выписал триста листов крестьянину из Ольховки.

Серёжа шел по улице, неся в руках белые листы перевязанные бичевкой. Он был доволен собой. Но еще больше он был доволен тем, что в его душе всегда жил крестьянский мальчишка с золотыми как рожь волосами и голубыми глазами цвета осеннего неба. Даже когда он пил портвейн в «Мельнице», даже когда был одет во фрак.

На одном из листов Серёжа записал карандашом строки, пришедшие ему, пока он шел в редакцию «Артели»:

Я готов рассказать тебе поле,
Эти волосы взял я у ржи,
Если хочешь, на палец вяжи –
Я нисколько не чувствую боли.
Я готов рассказать тебе поле.

Про волнистую рожь при луне
По кудрям ты моим догадайся.
Дорогая, шути, улыбайся,
Не буди только память во мне...

Чуть позже, в 1924 году, когда Серёжа уже был известен всей России как поэт Сергей Есенин, из этих строк он написал одно из лучших своих стихотворений «Шаганэ ты моя, Шаганэ».
__________________________________
Это не биографический очерк, содержит авторский вымысел, основанный на реальных событиях.

Елизавета прошла по коридору из слуг и придворных. За ней проследовали ее фрейлины.
- Этот старый пень снова здесь, - сказала шепотом королева одной из фрейлин, - приковылял выпрашивать у меня деньги на очередную никому ненужную, кроме него самого, экспедицию.
И королева кивнула лорду Бельсскому, который, завидев взгляд королевы, признательно склонился до самого пола.
Елизавета взошла на трон и, окинув взглядом присутствующих, села на самый его край, давая понять всем, что она не намерена долго выслушивать их просьбы.
- Лорд Веллингтон! – сообщил придворный слуга, когда на середину зала вышел толстый, низкорослый человек.
Он поклонился королеве, и чем дольше он кланялся, тем лучше Елизавета понимала, что лорд очень хочет получить то, о чем собирается просить.
Наконец, лорд выпрямил спину, поправил титульную ленту на своей груди и приготовился говорить.
- А я уж было начала привыкать к тому, что Веллингтон все время в загнутом положении, - сказала королева старшей фрейлине, которая стояла у нее за спиной. Фрейлина негромко откашлялась, чтобы подавить смех.
- Ваше величество, - начал лорд, - ваша красота сравнима только с вашей милостью…
- К делу, - перебила его королева, - все это я уже слышала.
Лорд Веллингтон поклонился еще раз.
А его женушка жалуется, что у старого лорда радикулит, подумала королева. Надо же, как он быстро излечивается от спинной боли, стоя передо мной!
- Ваше величество! я пришел просить Вас… - лорд замялся и ища поддержки, посмотрел на Елизавету.
- Ну же, не стесняйтесь, - подбодрила его королева, - не вы один пришли сюда просить…
- Наша королева! Елизавета! – сказал громко лорд и это придало ему уверенности, - Мы все знаем, в каком положении находится Англия. Каждый час, каждую минуту люди со страхом смотрят в сторону океана: нет ли там испанских кораблей? Со стороны Испании до нас доносится запах бесчисленного множества костров, на которых горят невинные люди. Англия всегда была образцом справедливости, она защищала своих граждан от врагов и становилась пристанищем…
- В чем заключается Ваша просьба? – нетерпеливо спросила королева.
Настроение ее явно ухудшилось.
- Подпишите смертный приговор Марии Стюарт, которая предала свою королеву и свою страну!
Сказав это, лорд Веллингтон гордо вскинул голову и выпятил грудь, как будто готовился пасть смертью храбрых на поле боя. Елизавета грозно посмотрела на лорда и крепко сжала белый кружевной платок, который держала в руках.
Да как он смеет просить о таком! - подумала королева. Он, этот напыщенный петух, который должен не стоять тут распушив свой хвост, а лежать зажаренным на моем обеденном столе!
- Вы просите, чтобы я убила королеву Марию Стюарт? – спокойно спросила Елизавета, - ту, которая помазанница божья?...
- Она не королева! Она предала нас! – гневно сказал лорд. Затем, немного успокоившись, добавил, - Видно, Дьявол сделал ее королевой!
По залу прошелся испуганный шепот.
- Получается, что и я – дитя Дьявола, не так ли, милорд?
Елизавета наклонилась вперед, чтобы Веллингтон не смог увильнуть от ответа, не встретившись с ней глазами.
- Ваше величество… - сказал перепугано лорд, - Вы всегда были и будете нашей истинной королевой… Я ни минуты не усомнился в божественности Вашего рода и справедливости того, что именно Вы являетесь хранительницей английской короны…
- Отвечайте на вопрос, Веллингтон! Мария Стюарт должна умереть потому что она не истинная королева?... Кто еще так считает?...
И королева встала с места, чтобы окинуть присутствующих взглядом. Но придворные как по команде уставились в пол.
- Ваше Величество! – сказал лорд и преклонил одно колено, - Вы можете заключить меня в тюрьму, но я скажу; скажу то, в каком неведении находится Елизавета, потому что придворные льстецы скрывают от нее все, или потому, что королеву окружают одни трусы!
По залу прошелся возмущенный гул. Но королева не выдала своих эмоций.
- Чего же я не знаю? – спросила она более снисходительно, усаживаясь в кресло.
- Весь английский двор винит Марию Стюарт в том, что нас атакуют Испанцы! Именно она вела с ними тайную переписку из тюрьмы Святой Анны, где ее содержат. Об этих письмах, в которых заключенная дает Испанскому королю четкие указания наступать на Англию, известно любому присутствующему!
И лорд Веллингтон снова склонился перед королевой.
Елизавета резко поднялась с места и уверенно прошла на середину зала.
- Все?! Значит ты, -сказала королева, хватая за рукав первого попавшегося придворного, - и ты, - кивнула она другому, - Блеяли передо мной как овцы, выпрашивая милостыню, а потом шептались за моей спиной о том, какая я идиотка, что не вижу, что творится в моем королевстве?!... Вон! Все вон! – вскричала Елизавета и придворные попятились назад, наскоро кланяясь и отдавливая друг другу пятки, - Предатели! Меня окружают одни предатели!
Лорд Веллингтон затерялся в общей суматохе и, смываемый потоком придворных, оказался в дворцовом коридоре.

Было около полуночи и лорд Веллингтон уже собрался ложиться спать, когда в дверь постучали.
- Именем королевы, откройте!
На крики, выбежала жена лорда и, заслышав имя королевы, бросилась на шею мужу.
- Нет! Не открывай! Беги, прошу тебя, я их задержу!
Веллингтон попытался освободиться от нее, но она так крепко сжала руками его горло, что лорд чуть не задохнулся.
- Ты меня задушишь…- прохрипел он, - пусти!
Веллингтон оттолкнул жену и подошел к двери. Он отодвинул тяжелый железный засов и впустил в дом королевских гвардейцев.
В углу, закрыв лицо руками, рыдала жена лорда.
Гвардейцы протянули конверт с письмом Веллингтону. Он вскрыл его заледеневшими пальцами и тяжело дыша стал читать про себя:
«Милорд! Я была не в лучшем расположении духа сегодня утром. Поэтому, было бы лучше, если бы вы завтра отужинали со мной и обсудили очень важное для государства и всех нас дело. Думаю, Вы догадываетесь, о чем идет речь. Прошу Вас прийти одному, я бы хотела поговорить наедине. Маленькая просьба: не являйтесь к ужину по форме, это будет дружеская беседа.
Доброй ночи Вам и Вашей жене. Елизавета».
Внизу стояла личная королевкая печать и дата.
Лорд облегченно вздохнул. Когда гвардейцы ушли, он закрыл дверь и посмотрел на жену, которая непонимающе уставилась на мужа.
- Истеричка, - сказал ей Веллингтон и направился с письмом наверх, - у меня появилось неотложное дело, я лягу позже, - сказал лорд, поднимаясь по лестнице.
Открыв двери дубового кабинета, он сел за стол, достал перо и чернила и стал писать.
«Канцлерам Его Величества короля Испанского.
…Я в милости. Приговор будет подписан завтра вечером. В противном случае, утром следующего дня тюремщик «Святой Анны» подаст заключенной отравленной пищи. Таким образом, у нас будут все основания полагать, что Елизавета тайно умертвила неугодную ей пленницу. В любом случае, испанские эскадрильи должны выступить на рассвете, взяв курс на Британию. И да поможет нам Господь свергнуть ту, что называет себя английской королевой, погрязшую во грехе и убийстве, пролившую святую кровь настоящей, свергнутой королевы Марии Стюарт, память о которой мы будем хранить вечно. Лорд Веллингтон».

Австрия, Вена, 5 декабря 1791 года.
Если бы мы сейчас перенеслись в 18 век, в небольшое родовое поместье на окраине Вены, что на Лигштрассе, и заглянули бы в окно комнаты первого этажа, то нашему взору открылась бы следующая картина: в кресле у камина сидит мужчина тридцати пяти лет. На нем белая рубашка, ворот которой расстегнут, серые, немного собранные на коленях штаны и высокие сапоги с загнутыми кверху носками, которые были в моде в прошлом сезоне. Волосы мужчины с проседью, завязаны шелковой лентой в небольшой хвостик; низкий лоб; светлые глаза; у губ множество складок, что выдает в нем человека эмоционального, подвижного; немного курносый (и оттого не менее элегантный!) нос; чуть вздернутый подбородок.
Мужчина в комнате один, а потому, он, закрыв глаза, продолжает о чем-то напряженно размышлять, не замечая нас с вами, которые за ним наблюдают. Но мы и должны остаться незамеченными, чтобы дать событиям идти своим чередом, так, как они шли более двухсот лет назад.
Отсюда нам хорошо видно его лицо – это лицо самовлюбленного человека, который, несомненно, очень талантлив и, еще более несомненно, любим родными. Присмотревшись к его рукам, можно понять, что он – музыкант. Причем, не какой-то музыкантишка, а самый настоящий музыкант: длинные худые пальцы, словно голые ветки осеннего дерева, выросли прямо из ладони, изогнулись и замерли в воздухе, будто собираясь в следующий момент коснуться клавиш рояля; толстые кости на запястье, подвижные, безусловно, сильные; затвердевшие подушечки пальцев от постоянного касания с клавишами, уже не чувствующие от каждодневных тренировок боли. А как он кладет руку на стол – такой жест возможно повторить только молодой кокетке, которая пытается произвести впечатление на объект своих желаний или композитору, который часто обнимает за хрупкую талию музыкальный инструмент!
Вы посмотрите на его стан, такая осанка бывает у тех, кто собирается выслушать похвалу: прямая, как у дворянина, но не по-королевски гордая, лопатки сдвинуты вместе и спина чуть откинута назад – все его тело будто говорит нам: «я знаю, что вы собираетесь высказать мне свое восхищение, должно быть, вы слышали не одно мое произведение, но позвольте прежде сообщить вам, сколь мала в этом моя заслуга! Ведь я – всего лишь инструмент в руках судьбы, которая, по неведомым доселе мне причинам, благоволит ко мне, посылая в мою скромную обитель прекрасных Муз».
И столь искренни будут его слова, что мы решим, будто несчастный гений не осознает, сколь велика его заслуга в том, что он делает, более того, говорящий сам поверит в свою мелочность и, скорее всего, даже проведет ночь в раздумьях о вечности и человеческом несовершенстве. Но будь то великий музыкант или городской поэт – никто из них не мог бы творить, не
лелея в сердце надежду на вечность своих творений. Разве есть более тщеславные люди на земле, чем художники и писатели? Не верьте тому художнику, который клянется, что пишет картины лишь для себя, не надеясь стать великим Дали, а если и в самом деле он не надеется увековечить свои работы, то не теряйте времени на то, чтобы смотреть их – они слишком скучны, такие картины оскорбляют наш взор своим безразличием к миру и своим несовершенством. Не верьте писателю, который не считает количество проданных книг, не верьте поэту, не жаждущему похвалы. У всех этих тщеславных людей есть один бог, которому они все поклоняются; этот бог обещает им, что жить вечно можно в холстах и бумагах, и они верят ему, как верили те, что были до них.
Но вернемся в комнату. Мужчина приблизил руку к камину и тепло от огня разлилось по всему телу.
Как в детстве, подумал Вольфганг (именно так его звали). Сидишь у камина и думаешь: «как же еще долго до Рождества, ведь декабрь только начался! И так приятно сейчас помечтать о подарках! Бабушка, скорее всего, подарит шоколад и теплый свитер, сестры что-нибудь бесполезное, хоть и приятное, дядюшки и тетушки отделаются нейтральными вещами – платочками, шарфиками, вафлями или, на худой конец, школьными тетрадями, но родители подарят нечто особенное. Может быть складной нож с гравированной рукояткой, который я просил летом, может быть, они, наконец, расщедрятся на маленького, совсем крошечного, не доставляющего никому беспокойства, ротвейлера…». Только в начале декабря, когда до праздников еще далеко, но местные уже начинают присматривать себе мирно растущие в городском парке елки, понимаешь всю прелесть зимнего праздника: тайком украденная конфета из готовящихся запасов, спор сестер о том, что подать к рождественскому ужину, запах первых апельсиновых корок, которые от чего-то образовались в коробке, пока мама перебирала свой старый гардероб, шушуканье родственничков по углам, когда ловишь на себе долгие задумчивые взгляды и понимаешь – сейчас решается судьба твоего подарка. Только в начале декабря может так пахнуть шоколад – густым сладким какао, ванилью и немного виски – потому что к Рождественскому ужину его съедаешь столько, что от одного его вида становится плохо; только в начале декабря могут так переливаться огни, растасканные бабушкой в разные углы комнаты, которая вдруг решила, что она единственная в состоянии украсить дом так, чтобы мы помнили об этом весь год; а к Рождеству, еще до прихода гостей, ты начинаешь слепнуть от свечно-гирляндного мерцания.
Вольфганг измученно улыбнулся. Его сердце защемила такая печаль, которая бывает у тех, кто одинок в канун Нового года, или у тех, кто сожалеет о прожитых днях. Или у одиноких стариков. Но сейчас не канун Нового года, я не один и не старик, а все, что было прожито, разве хотел бы я все изменить? Прожить все заново, снова идя той же дорогой – да, но только именно той же, чтобы каждый шаг, сделанный на пути привел бы меня через тридцать пять лет именно в эту комнату у камина. Разве могу я желать большего имея и славу, и деньги и любовь, и даже бессмертие?... Разве не сделали меня бессмертным бесчисленные сонаты и оперы? Они вечны еще при моей жизни, разве может композитор желать иного?...
И пока Вольфганг размышлял о своей судьбе, в комнату вошла Софи Хайбль, сестра его жены и самый строгий и справедливый критик композитора Вольфганга.
- Дорогая Софи, как я рад, что ты пришла! Останься сегодня с нами, чтобы присутствовать при моей смерти, ведь композиторов, которые больше не могут творить, поглощает вечность…
Вольфганг протянул Софи свою руку и она взяла в свою ладонь холодные его пальцы.
- О, дорогой Вольфганг, тебе пренепременно стоит сегодня сесть за рояль. Твои глаза просто захлебнулись от чувств! Сейчас одиннадцать, но я уверена, что ты не откажешься от куска рыбного пирога!
И прежде, чем Вольфганг успел что-то сказать, Софи упорхнула на кухню.
- … сесть за рояль. Да-да… я должен сделать это еще раз!
И Вольфганг направился к роялю, который стоял в другом конце комнаты. Некоторое время он просто сидел, не в силах разобрать музыку по нотам, которая была у него в голове. Он сидел так несколько минут, а сухие поленья в камине продолжали потрескивать. Становилось холодно. Вольфганг почувствовал, как от холода замерзли кончики его пальцев и нос, затем щеки и губы, и, в конце концов, сердце. Сердце просто сжало в тиски от нестерпимого холода! Нужно разжечь огонь получше, подумал Вольфганг. Но прежде, я должен…
Вольфганг коснулся руками холодных клавиш и в этот момент он почувствовал острую боль.
… Софи, должно быть, все, на что хватило моих сил, я уже написал. Вы слушали двадцать восьмую сонату?... Я не достоин тех слов, что обо мне пишут в газетах, они мне льстят. Должно быть, желают получить бесплатные билеты на «Волшебную флейту»… Сальери, постойте! Не вас ли я видел вчера у театра? Друг мой, зайдите на чашку кофе, я хочу показать вам последнюю оперу, я закончил ее прошлой ночью…
- Вольфганг! – услышал Вольфганг голос Софи, донесшийся к нему извне, прорвавшись сквозь воспоминания прошлого, - Вольфганг, очнись! Я позвала врача, он уже едет… Вольфганг!
Милая Софи, мне сейчас так тепло. Должно быть, огонь в камине разгорелся. Если ты не перестанешь кричать мне на ухо, то я, скорей всего, оглохну и не смогу больше ничего написать…
- Вольфганг, врач уже здесь! – донесся до него голос Софи.
Я думаю, что мне стоит попробовать переписать «Вечернюю сонату»… Как ты считаешь? Я тебя не слышу, Софи. Должно быть, ты опять уснула на диване, слушая мою очередную скучную оперу. Ну, я еще посижу немного над нотами.
Может быть, мне когда-нибудь удастся подобрать в них ключ к вечности, как ты считаешь, моя дорогая Софи?...