Иннулечка очень красиво оформила пост, и Есенин прекрасный поэт..

Спасибо Инночка!

Очень понравился пост,Иннуль.
Доброй ночи.

Спасибо,Инночка,за интересный пост!Обожаю стихи Есенина!

Инночка, это прекрасно! Так красиво все оформлено, с благодарностью забираю.

Инночка, какой прекрасный пост о Есенине! Спасибо, дорогая ! Добра и света тебе !

Доброе утро,Инночка!
Огромное спасибо за прекрасное!Великолепный пост!!!

Огромнейшее спасибо Инночка! Прекрасный пост, красивое оформление.За стихи нашего всеми любимого поэта.С благодарностью возьму себе.

Спасибо Вам огромное! Есенин великий поэт! Замечательный пост! Прекрасные рисунки! Отличных выходных!

Шедевр моей Инночкы,цитирую.Спасибо.

какая же вы умница! очень хорошо всё оформлено!!!- великолепно!


 













Великий русский лирик XX века, он до двадцати восьми лет не написал ни одного стихотворения, которое можно было бы причислить к любовной лирике. По воспоминаниям Анатолия Мариенгофа, в сентябре 1923 года поэт с грустью сказал ему:

— А у меня стихов про любовь нету. Всё про кобыл да про телят. А про любовь — хоть шаром покати.

— За чем же дело стало? — спросил его Мариенгоф.

— Для этого ж влюбиться надо, — отвечал Есенин. — Да вот не знаю в кого... В городе, черт подери, два миллиона юбок, а влюбиться человеку не в кого! Хоть с фонарем в полдень ищи.










Ранняя лирика Есенина и в самом деле не знает любовных стихов — только стихи про любовь, да и то, как правило, включенные в общую картину опоэтизированной сельской жизни. Большая часть этих стихотворений с любовным сюжетом, вроде «Сыплет черемуха снегом», «Под венком лесной ромашки», «Темна ноченька, не спится», представляет собой явную стилизацию в духе кольцовских песен, в которой почти невозможно разглядеть самого поэта, приметы именно его жизни, его сердечного опыта.









Объяснить это странное обстоятельство, так не вяжущееся с образом жизнелюбивого, влюбчивого и имевшего успех у женщин поэта можно лишь тем, что сами эти успехи не стали событиями его духовной жизни. Видимо, те многочисленные увлечения не осознавались им как сильное и глубокое чувство. В знаменитой «Исповеди хулигана», оглядываясь на свою юность, поэт вспоминает родину, мать и отца, своих односельчан; в его памяти находится место для заросшего пруда, звона ольхи, для зеленого клена, коровы и пегого пса; но и беглого упоминания нет ни о первой любви, ни о девушке, хотя впоследствии в «Анне Снегиной» и «Сукином сыне» эти воспоминания вдруг проступят.

В своем первом любовном цикле «Любовь хулигана», написанном в конце 1923 года, он сам отзовется о предыдущих своих увлечениях цинично и резко, а про любовь к Айседоре Дункан скажет в разговоре с близким человеком: «Была страсть, и большая страсть. Целый год это продолжалось. А потом все прошло и ничего не осталось, ничего нет. Когда страсть была, ничего не видел, а теперь... боже мой, какой же я был слепой! Где были мои глаза?»

 

Конечно, дело не в самих увлечениях: любовь в поэзии вовсе не обязательно тождественна любви в жизни. Мы не раз видели, как случайные встречи рождали прекрасную лирику, и напротив: глубокое и сильное чувство могло оставаться никак не отраженным в стихах поэта.

 

Но богемная жизнь, которая липким своим угаром и чадом обволакивала Есенина, наложила печать на его творчество, внеся в него ноты пьяного надлома, трагических переживаний.







И можно лишь удивляться мощи нравственного здоровья Есенина, которое сумело преодолеть обморочность этого липкого угара и вырваться к чувствам сильным, чистым и высоким. Возможно, отсутствие любовной лирики в первое десятилетие его творчества и было одним из проявлений этого нравственного здоровья.

 

Тот перелом, который произошел в 1923—1924 гг., был вызван, очевидно, не тем, что «наконец-то» встретилась поэту женщина, «достойная его любви», а более глубинными причинами, в частности, переломом в самом поэте. Этому в значительной степени способствовала его поездка по Америке и Западной Европе, в которой открылась поэту не только омерзительность буржуазного «железного Миргорода», но по контрасту с ним — человеческая красота родины, красота человеческих отношений. «Душевное возрождение» Есенина отразилось и в самом возникновении в его поэзии любовной лирики.

 



Цикл «Любовь хулигана» был написан в сентябре — декабре 1923 года. Он был связан с артисткой Камерного театра Августой Леонидовной Миклашевской (р. 1891), с которой поэт познакомился у А. Мариенгофа. Ей этот цикл и посвящен. А. Миклашевская вспоминала: «Он был счастлив, что вернулся домой, в Россию. Радовался всему, как ребенок. Трогал руками дома, деревья... Уверял, что всё, даже небо и луна, другие, чем там, у них. Рассказывал, как ему трудно было за границей. И вот, наконец, он все-таки удрал! Он — в Москве». Несомненно, отсвет этого настроения освещает весь цикл, построенный на противопоставлении того, что было, тому, что есть.

А Миклашевская вспоминала: «Как-то сидели в отдельном кабинете ресторана «Медведь» Мариенгоф Никритина (жена Мариенгофа), Есенин и я. Он был весь какой-то притихший, задумчивый...







— Я буду писать вам стихи.

Мариенгоф смеялся:

— Такие же, как Дункан? (По словам Мариенгофа, стихи «Сыпь, гармоника...» и «Пой же, пой...» относились к А. Дункан).

— Нет, ей я буду писать нежные...

Первые стихи, посвященные мне, были напечатаны в «Красной ниве»: «Заметался пожар голубой...».

 


Ты такая ж простая, как все, 

Как сто тысяч других в России. 

Знаешь ты одинокий рассвет, 

Знаешь холод осени синий.

 

По-смешному я сердцем влип, 

Я по-глупому мысли занял. 

Твой иконный и строгий лик 

По часовням висел в рязанях.

 

Я на эти иконы плевал, 

Чтил я грубость и крик в повесе, 

А теперь вдруг растут слова 

Самых нежных и кротких песен.

 

Не хочу я лететь в зенит, 

Слишком многое телу надо. 

Что ж так имя твое звенит, 

Словно августовская прохлада?

 

Я не нищий, ни жалок, ни мал 

И умею расслышать за пылом: 

С детства нравиться я понимал 

Кобелям да степным кобылам.







Потому и себя не сберег 

Для тебя, для нее и для этой. 

Невеселого счастья залог — 

Сумасшедшее сердце поэта.

 

Потому и грущу, осев, 

Словно в листья, в глаза косые.. 

Ты такая ж простая, как все, 

Как сто тысяч других в России. 

 

1923








Заметался пожар голубой, 

Позабылись родимые дали. 

В первый раз я запел про любовь, 

В первый раз отрекаюсь скандалить.

 

Был я весь — как запущенный сад, 

Был на женщин и зелие падкий. 

Разонравилось петь и плясать 

И терять свою жизнь без оглядки.

 

Мне бы только смотреть на тебя, 

Видеть глаз злато-карий омут, 

И чтоб, прошлое не любя, 

Ты уйти не смогла к другому.







Поступь нежная, легкий стан, 

Если б знала ты сердцем упорным, 

Как умеет любить хулиган, 

Как умеет он быть покорным.

 

Я б навеки забыл кабаки 

И стихи бы писать забросил, 

Только б тонко касаться руки 

И волос твоих цветом в осень.

 

Я б навеки пошел за тобой 

Хоть в свои, хоть в чужие дали...

В первый раз я запел про любовь, 

В первый раз отрекаюсь скандалить.

 

1923







Ты такая ж простая, как все, 

Как сто тысяч других в России. 

Знаешь ты одинокий рассвет, 

Знаешь холод осени синий.

 

По-смешному я сердцем влип, 

Я по-глупому мысли занял. 

Твой иконный и строгий лик 

По часовням висел в рязанях.

 

Я на эти иконы плевал, 

Чтил я грубость и крик в повесе, 

А теперь вдруг растут слова 

Самых нежных и кротких песен.







Не хочу я лететь в зенит, 

Слишком многое телу надо. 

Что ж так имя твое звенит, 

Словно августовская прохлада?

 

Я не нищий, ни жалок, ни мал 

И умею расслышать за пылом: 

С детства нравиться я понимал 

Кобелям да степным кобылам.

 

Потому и себя не сберег 

Для тебя, для нее и для этой. 

Невеселого счастья залог — 

Сумасшедшее сердце поэта.

 

Потому и грущу, осев, 

Словно в листья, в глаза косые.. 

Ты такая ж простая, как все, 

Как сто тысяч других в России. 

 

1923







Пускай ты выпита другим, 

Но мне осталось, мне осталось 

Твоих волос стеклянный дым 

И глаз осенняя усталость.

 

О, возраст осени! Он мне 

Дороже юности и лета. 

Ты стала нравиться вдвойне 

Воображению поэта.

 

Я сердцем никогда не лгу, 

И пегому на голос чванства 

Бестрепетно сказать могу, 

Что я прощаюсь с хулиганством.

 

Пора расстаться с озорной 

И непокорною отвагой. 

Уж сердце напилось иной, 

Кровь отрезвляющею брагой.







И мне в окошко постучал 

Сентябрь багряной веткой ивы, 

Чтоб я готов был и встречал 

Его приход неприхотливый.

 

Теперь со многим я мирюсь 

Без принужденья, без утраты. 

Иною кажется мне Русь, 

Иными — кладбища и хаты.

 

Прозрачно я смотрю вокруг 

И вижу, там ли, здесь ли, где-то ль, 

Что ты одна, сестра и друг, 

Могла быть спутницей поэта.

 

Что я одной тебе бы мог, 

Воспитываясь в постоянстве, 

Пропеть о сумерках дорог 

И уходящем хулиганстве. 

 

1923







Дорогая, сядем рядом. 

Поглядим в глаза друг другу. 

Я хочу под кротким взглядом 

Слушать чувственную вьюгу.

 

Это золото осеннее, 

Эта прядь волос белесых — 

Всё явилось, как спасенье 

Беспокойного повесы.

 

Я давно мой край оставил, 

Где цветут луга и чащи. 

В городской и горькой славе 

Я хотел прожить пропащим.







Я хотел, чтоб сердце глуше 

Вспоминало сад и лето, 

Где под музыку лягушек 

Я растил себя поэтом.

 

Там теперь такая ж осень... 

Клен и липы в окна комнат, 

Ветки лапами забросив, 

Ищут тех, которых помнят.

 

Их давно уж нет на свете. 

Месяц на простом погосте 

На крестах лучами метит,

Что и мы приедем в гости,

 

Что и мы, отжив тревоги, 

Перейдем под эти кущи. 

Все волнистые дороги 

Только радость льют живущим.

 

Дорогая, сядь же рядом, 

Поглядим в глаза друг другу. 

Я хочу под кротким взглядом 

Слушать чувственную вьюгу. 

 

1923


















Ин_ночка_









 
[/QUOTE]

Спасибо!

СПАСИБО ОГРОМНОЕ ЗА АЛБОМ С ПЕСНЯМИ НА СТИХИ СЕРЕГИ ПИСЬМО К МАТЕРИ СЛУШАЮ И ПЛАЧУ СКОЛЬКО НЕЖНОСТИ И ЛЮБВИ ПРОСТО ОН РОДИЛСЯ И ЖИЛ В СТРАШНОЕ ДЛЯ РОССИИ ВРЕМЯ И ШАНСОВ ПРОЖИТЬ ДОЛГО НЕ БЫЛО ПРАВДА ГОВОРЯТ РАССИЯ ПОЛНА ТАЛАНТОВ ТОЛЬКО НЕ УСПЕВАЕТ ИХ ОЦЕНИТЬ

Как жаль, что вчера не увидела! Забираю с благодарностбю!

спасибо, Инночка !

Обожаю Есенина.Пост потрясающий,очень познавательный,давно такого не встречала.Спасибо.С вашего позволения цитирую...

Да ладно... До 28 лет не было стихов о любви?
А Когда-то у той вон калитки
Мне было шестнадцать лет,
И девушка в белой накидке
Сказала мне ласково: «Нет!»

Далекие милые были.
Тот образ во мне не угас…
Мы все в этом мире любили,
Но мало любили нас.
и ещЁ
Сгущалась туманная даль...

Незнаю, зачем я трогал

Перчатки ее и шаль.

Луна хохотала, как клоун.

И в сердце хоть прежнего нет,

По - странному был я полон

Наплывом шестнадцати лет.

Расстались мы с ней на рассвете

С загадкой движений глаз...
Мне нравится цикл - Персидские мотивы. Это уже действительно не ранние стихи.
Я спросил сегодня у менялы,
Что дает за полтумана по рублю,
Как сказать мне для прекрасной Лалы
По-персидски нежное «люблю»?

Я спросил сегодня у менялы
Легче ветра, тише Ванских струй,
Как назвать мне для прекрасной Лалы
Слово ласковое «поцелуй»?

И еще спросил я у менялы,
В сердце робость глубже притая,
Как сказать мне для прекрасной Лалы,
Как сказать ей, что она «моя»?

И ответил мне меняла кратко:
О любви в словах не говорят,
О любви вздыхают лишь украдкой,
Да глаза, как яхонты, горят.

Поцелуй названья не имеет.
Поцелуй не надпись на гробах.
Красной розой поцелуи веют,
Лепестками тая на губах.

От любви не требуют поруки,
С нею знают радость и беду.
«Ты моя» сказать лишь могут руки,
Что срывали черную чадру.

Пост замечательный! Большое спасибо!

(Не получилось отредактировать комментарий, потому просто добавляю).

МОЕЙ ЦАРЕВНЕ

Я плакал на заре, когда померкли дали,
Когда стелила ночь росистую постель,
И с шепотом волны рыданья замирали,
И где-то вдалеке им вторила свирель.

Сказала мне волна: «Напрасно мы тоскуем»,—
И, сбросив свой покров, зарылась в берега,
А бледный серп луны холодным поцелуем
С улыбкой застудил мне слезы в жемчуга.

И я принес тебе, царевне ясноокой,
Тот жемчуг слез моих печали одинокой
И нежную вуаль из пенности волны.

Но сердце хмельное любви моей не радо...
Отдай же мне за все, чего тебе не надо,
Отдай мне поцелуй за поцелуй луны.
‹1913—1915›

Я положил к твоей постели
Полузавядшие цветы,
И с лепестками помертвели
Мои усталые мечты.

Я нашептал моим левкоям
Об угасающей любви,
И ты к оплаканным покоям
Меня уж больше не зови.

Мы не живем, а мы тоскуем.
Для нас мгновенье красота,
Но не зажжешь ты поцелуем
Мои холодные уста.

И пусть в мечтах я все читаю:
«Ты не любил, тебе не жаль»,
Зато я лучше понимаю
Твою любовную печаль.
‹1913—1915›

Ты плакала в вечерней тишине,
И слезы горькие на землю упадали,
И было тяжело и так печально мне,
И все же мы друг друга не поняли.
Умчалась ты в далекие края,
И все мечты мои увянули без цвета,
И вновь опять один остался я
Страдать душой без ласки и привета.
И часто я вечернею порой
Хожу к местам заветного свиданья,
И вижу я в мечтах мне милый образ твой,
И слышу в тишине тоскливые рыданья.
‹1913›

Когда бы не прикоснулась к лирике Есенина,всегда ощущение чистоты,нежности и любви.
Спасибо за этот пост!

Благодарю за прекрасный пост.Удачи.

Исходное сообщение Ин_ночка_

Спасибо большое
 













Великий русский лирик XX века, он до двадцати восьми лет не написал ни одного стихотворения, которое можно было бы причислить к любовной лирике. По воспоминаниям Анатолия Мариенгофа, в сентябре 1923 года поэт с грустью сказал ему:

— А у меня стихов про любовь нету. Всё про кобыл да про телят. А про любовь — хоть шаром покати.

— За чем же дело стало? — спросил его Мариенгоф.

— Для этого ж влюбиться надо, — отвечал Есенин. — Да вот не знаю в кого... В городе, черт подери, два миллиона юбок, а влюбиться человеку не в кого! Хоть с фонарем в полдень ищи.










Ранняя лирика Есенина и в самом деле не знает любовных стихов — только стихи про любовь, да и то, как правило, включенные в общую картину опоэтизированной сельской жизни. Большая часть этих стихотворений с любовным сюжетом, вроде «Сыплет черемуха снегом», «Под венком лесной ромашки», «Темна ноченька, не спится», представляет собой явную стилизацию в духе кольцовских песен, в которой почти невозможно разглядеть самого поэта, приметы именно его жизни, его сердечного опыта.









Объяснить это странное обстоятельство, так не вяжущееся с образом жизнелюбивого, влюбчивого и имевшего успех у женщин поэта можно лишь тем, что сами эти успехи не стали событиями его духовной жизни. Видимо, те многочисленные увлечения не осознавались им как сильное и глубокое чувство. В знаменитой «Исповеди хулигана», оглядываясь на свою юность, поэт вспоминает родину, мать и отца, своих односельчан; в его памяти находится место для заросшего пруда, звона ольхи, для зеленого клена, коровы и пегого пса; но и беглого упоминания нет ни о первой любви, ни о девушке, хотя впоследствии в «Анне Снегиной» и «Сукином сыне» эти воспоминания вдруг проступят.

В своем первом любовном цикле «Любовь хулигана», написанном в конце 1923 года, он сам отзовется о предыдущих своих увлечениях цинично и резко, а про любовь к Айседоре Дункан скажет в разговоре с близким человеком: «Была страсть, и большая страсть. Целый год это продолжалось. А потом все прошло и ничего не осталось, ничего нет. Когда страсть была, ничего не видел, а теперь... боже мой, какой же я был слепой! Где были мои глаза?»

 

Конечно, дело не в самих увлечениях: любовь в поэзии вовсе не обязательно тождественна любви в жизни. Мы не раз видели, как случайные встречи рождали прекрасную лирику, и напротив: глубокое и сильное чувство могло оставаться никак не отраженным в стихах поэта.

 

Но богемная жизнь, которая липким своим угаром и чадом обволакивала Есенина, наложила печать на его творчество, внеся в него ноты пьяного надлома, трагических переживаний.







И можно лишь удивляться мощи нравственного здоровья Есенина, которое сумело преодолеть обморочность этого липкого угара и вырваться к чувствам сильным, чистым и высоким. Возможно, отсутствие любовной лирики в первое десятилетие его творчества и было одним из проявлений этого нравственного здоровья.

 

Тот перелом, который произошел в 1923—1924 гг., был вызван, очевидно, не тем, что «наконец-то» встретилась поэту женщина, «достойная его любви», а более глубинными причинами, в частности, переломом в самом поэте. Этому в значительной степени способствовала его поездка по Америке и Западной Европе, в которой открылась поэту не только омерзительность буржуазного «железного Миргорода», но по контрасту с ним — человеческая красота родины, красота человеческих отношений. «Душевное возрождение» Есенина отразилось и в самом возникновении в его поэзии любовной лирики.

 



Цикл «Любовь хулигана» был написан в сентябре — декабре 1923 года. Он был связан с артисткой Камерного театра Августой Леонидовной Миклашевской (р. 1891), с которой поэт познакомился у А. Мариенгофа. Ей этот цикл и посвящен. А. Миклашевская вспоминала: «Он был счастлив, что вернулся домой, в Россию. Радовался всему, как ребенок. Трогал руками дома, деревья... Уверял, что всё, даже небо и луна, другие, чем там, у них. Рассказывал, как ему трудно было за границей. И вот, наконец, он все-таки удрал! Он — в Москве». Несомненно, отсвет этого настроения освещает весь цикл, построенный на противопоставлении того, что было, тому, что есть.

А Миклашевская вспоминала: «Как-то сидели в отдельном кабинете ресторана «Медведь» Мариенгоф Никритина (жена Мариенгофа), Есенин и я. Он был весь какой-то притихший, задумчивый...







— Я буду писать вам стихи.

Мариенгоф смеялся:

— Такие же, как Дункан? (По словам Мариенгофа, стихи «Сыпь, гармоника...» и «Пой же, пой...» относились к А. Дункан).

— Нет, ей я буду писать нежные...

Первые стихи, посвященные мне, были напечатаны в «Красной ниве»: «Заметался пожар голубой...».

 


Ты такая ж простая, как все, 

Как сто тысяч других в России. 

Знаешь ты одинокий рассвет, 

Знаешь холод осени синий.

 

По-смешному я сердцем влип, 

Я по-глупому мысли занял. 

Твой иконный и строгий лик 

По часовням висел в рязанях.

 

Я на эти иконы плевал, 

Чтил я грубость и крик в повесе, 

А теперь вдруг растут слова 

Самых нежных и кротких песен.

 

Не хочу я лететь в зенит, 

Слишком многое телу надо. 

Что ж так имя твое звенит, 

Словно августовская прохлада?

 

Я не нищий, ни жалок, ни мал 

И умею расслышать за пылом: 

С детства нравиться я понимал 

Кобелям да степным кобылам.







Потому и себя не сберег 

Для тебя, для нее и для этой. 

Невеселого счастья залог — 

Сумасшедшее сердце поэта.

 

Потому и грущу, осев, 

Словно в листья, в глаза косые.. 

Ты такая ж простая, как все, 

Как сто тысяч других в России. 

 

1923








Заметался пожар голубой, 

Позабылись родимые дали. 

В первый раз я запел про любовь, 

В первый раз отрекаюсь скандалить.

 

Был я весь — как запущенный сад, 

Был на женщин и зелие падкий. 

Разонравилось петь и плясать 

И терять свою жизнь без оглядки.

 

Мне бы только смотреть на тебя, 

Видеть глаз злато-карий омут, 

И чтоб, прошлое не любя, 

Ты уйти не смогла к другому.







Поступь нежная, легкий стан, 

Если б знала ты сердцем упорным, 

Как умеет любить хулиган, 

Как умеет он быть покорным.

 

Я б навеки забыл кабаки 

И стихи бы писать забросил, 

Только б тонко касаться руки 

И волос твоих цветом в осень.

 

Я б навеки пошел за тобой 

Хоть в свои, хоть в чужие дали...

В первый раз я запел про любовь, 

В первый раз отрекаюсь скандалить.

 

1923







Ты такая ж простая, как все, 

Как сто тысяч других в России. 

Знаешь ты одинокий рассвет, 

Знаешь холод осени синий.

 

По-смешному я сердцем влип, 

Я по-глупому мысли занял. 

Твой иконный и строгий лик 

По часовням висел в рязанях.

 

Я на эти иконы плевал, 

Чтил я грубость и крик в повесе, 

А теперь вдруг растут слова 

Самых нежных и кротких песен.







Не хочу я лететь в зенит, 

Слишком многое телу надо. 

Что ж так имя твое звенит, 

Словно августовская прохлада?

 

Я не нищий, ни жалок, ни мал 

И умею расслышать за пылом: 

С детства нравиться я понимал 

Кобелям да степным кобылам.

 

Потому и себя не сберег 

Для тебя, для нее и для этой. 

Невеселого счастья залог — 

Сумасшедшее сердце поэта.

 

Потому и грущу, осев, 

Словно в листья, в глаза косые.. 

Ты такая ж простая, как все, 

Как сто тысяч других в России. 

 

1923







Пускай ты выпита другим, 

Но мне осталось, мне осталось 

Твоих волос стеклянный дым 

И глаз осенняя усталость.

 

О, возраст осени! Он мне 

Дороже юности и лета. 

Ты стала нравиться вдвойне 

Воображению поэта.

 

Я сердцем никогда не лгу, 

И пегому на голос чванства 

Бестрепетно сказать могу, 

Что я прощаюсь с хулиганством.

 

Пора расстаться с озорной 

И непокорною отвагой. 

Уж сердце напилось иной, 

Кровь отрезвляющею брагой.







И мне в окошко постучал 

Сентябрь багряной веткой ивы, 

Чтоб я готов был и встречал 

Его приход неприхотливый.

 

Теперь со многим я мирюсь 

Без принужденья, без утраты. 

Иною кажется мне Русь, 

Иными — кладбища и хаты.

 

Прозрачно я смотрю вокруг 

И вижу, там ли, здесь ли, где-то ль, 

Что ты одна, сестра и друг, 

Могла быть спутницей поэта.

 

Что я одной тебе бы мог, 

Воспитываясь в постоянстве, 

Пропеть о сумерках дорог 

И уходящем хулиганстве. 

 

1923







Дорогая, сядем рядом. 

Поглядим в глаза друг другу. 

Я хочу под кротким взглядом 

Слушать чувственную вьюгу.

 

Это золото осеннее, 

Эта прядь волос белесых — 

Всё явилось, как спасенье 

Беспокойного повесы.

 

Я давно мой край оставил, 

Где цветут луга и чащи. 

В городской и горькой славе 

Я хотел прожить пропащим.







Я хотел, чтоб сердце глуше 

Вспоминало сад и лето, 

Где под музыку лягушек 

Я растил себя поэтом.

 

Там теперь такая ж осень... 

Клен и липы в окна комнат, 

Ветки лапами забросив, 

Ищут тех, которых помнят.

 

Их давно уж нет на свете. 

Месяц на простом погосте 

На крестах лучами метит,

Что и мы приедем в гости,

 

Что и мы, отжив тревоги, 

Перейдем под эти кущи. 

Все волнистые дороги 

Только радость льют живущим.

 

Дорогая, сядь же рядом, 

Поглядим в глаза друг другу. 

Я хочу под кротким взглядом 

Слушать чувственную вьюгу. 

 

1923


















Ин_ночка_









 

Инночка, большое спасибо за чудесный пост. Цитирую.

Замечательный пост. Я очень люблю стихи С.ЕСЕНИНА!! С БЛАГОДАРНОСТЬЮ Валентина.