Однажды вместе с положенной долей помоев, мне привели еще кого-то. Когда тюремщик ушел, мне показалось, что в моей темнице кто-то плачет. В начале я подумал, что это сон, и ущипнул себя, чтобы проснуться, но плач продолжался.

- Кто здесь? – осторожно спросил я.

- Кто здесь? – услышал я в ответ.

            - Я. – нелепо проговорил я. – Ты квенди?

            - Да, – услышал я всхлипывающий голос. – А ты?

            - Я тоже.

            Я подполз к моему сокамернику. За время моего заточения, я научился хорошо видеть в темноте, потому оказавшись ближе, я смог разглядеть моего собеседника. Он оказался женщиной. Головка с длинными грязными волосами испуганно ворочалась из стороны в сторону. Она не видела меня. Тогда тихо, чтобы не напугать ее, я сказал:

            - Не бойся.

            Я погладил ее волосы своей огрубевшей ладонью.

            - Мне страшно.

            - Мне тоже, - шепотом ответил я.

            - Что с нами будет? Кто они? – вопросительно выкрикнула она и вновь зарыдала.

            Я обнял ее плечи и прислонил к себе.

            - Не бойся. Не бойся, – говорил я, а самому было страшно.

            Она плакала долго, и я, не выдержав, рыдал вместе с ней. Наш дуэт был похож на дуэт красавицы и чудовища. И я был счастлив, что рыдаю не один.

            С тех пор мы жили вместе. Каждое пробуждение было полно надежды и каждое погружение в сон плакало от отчаяния. Но мы были не одни. Нашу боль, наши страдания, мы делили друг с другом. Постепенно я стал забывать, что когда-то ел крыс, что когда-то был безумным. Мы любили вспоминать края, откуда были родом, хоть это и навевало тоску.

            - Скажи Эли, какие вы поете песни? Эли, какие вы танцуете танцы? Как вы встречаете весну?

            Она также осыпала меня вопросами.

            - Как выглядит твое селение? Может, я когда-нибудь была у вас? Эарен и Эйлиан живут у вас? Мы часто ездили к ним в гости.

            По началу Эли не могла есть помои, которые приносили тюремщики, и я старательно отбирал ей самые лучшие куски, а она плакала, видя, как я грязный и обросший, похожий на чудовище, трепетно перебираю пальцами содержимое алюминиевой миски.

            В беседах мы проводили время от сна до сна. Мои посетители перестали наведываться ко мне, что немного меня насторожило. Но мои опасения таяли, когда я обнимал Эли, чтобы согреться.

            Однажды она заговорила о том, как в ее краях проходят свадьбы.

            - Это прекрасно, - мечтательно улыбаясь, сказала она.

            - Что?

            - Все. Весь мир...

            - Неправда, - перебил я. – Разве то, что с нами случилось, то, что мы здесь, разве это может быть прекрасным?

            Эли наклонилась ко мне и нежно провела рукой по моей щеке.

            - Это не справедливо. Это ужасно, но...

Я увидел, как с ее глаз скатились две слезинки, и обнял ее.

- Но мы ведь вместе, - продолжала она шепотом, - И это прекрасно.

Некоторое время мы сидели, обнявшись, и молчали. Я чувствовал, как бьется ее сердце, ощущал дыхание, и от этого виски наливались приятной тяжестью. Помню, мне тогда очень хотелось поцеловать ее, но я не сделал этого. Я был дураком.

- Знаешь, а в моих краях все женятся только весною, - внезапно сказала она. – Мы не рвем цветы, а справляем обряд прямо в поле. Это очень красивый обычай.

- Почему? – удивился я.

- В этот момент все говорит только о жизни, о любви, даже те, цветы, которые окружают новобрачных. Все живое...

- А вот я никогда не был на свадьбе.

- Неужели?

- Да. Не довелось. Много моих родичей женилось, а я то уходил в лес, то проводил время в одиночестве у озера. Теперь я понимаю, что это было глупое упрямство и потому мне очень жаль. Иногда мне кажется, что то, что я упустил уже не вернуть. Я часто слышал, как рассказывали о свадьбе мои друзья, как они веселились, и завидовал. Завидовал и, от этого мне становилось грустно. Тогда я будто назло всему миру говорил себе: «Ну и ладно! Не очень то и хотелось. Мне эти свадьбы не нужны вообще. Мне и без них не плохо». Вот.

- Так ты был букой, - улыбнулась она.

- Отвратительным, настоящим букой, - подыграл я и зарычал, изображая самого настоящего буку.

Тогда мы долго хохотали назло нашим пленителям, и мне казалось, что я слышу, как скрепят от злобы их зубы. А потом она лукаво сказала:

- Протяни руку.

- Зачем?

- Увидишь, – она улыбалась, и ее глаза загадочно блестели.

Я протянул руку, и Эли что-то положила в нее.

- Что это? – спросил я.

- Посмотри. Давай.

Я открыл ладонь и увидел маленький камешек голубого цвета.

- Это агат, - сказала она. – Мой отец делал красивые украшения из камней. Он был мастером. Однажды он подарил мне этот агат. Отец говорил, что это не обычный камень. Агаты такого цвета встречались очень редко. А еще, если присмотреться, то можно увидеть, что он похож на слезу.

- Печально...

- Нет. Ведь слезы выражают не только горе, но и великую радость. Для меня этот камешек является символом всего живого, всего, что может чувствовать, плакать и смеяться. Возьми его.

- Я не могу принять такой ценный подарок.

- Пожалуйста, возьми его. Мой отец верил, что души умерших, обретают покой в вещах, которые они ценили и любили при жизни.

- Не нужно говорить о смерти, - сказал я, увидев печаль в ее глазах.

- Когда я умру, моя душа обретет покой в этом камешке, и я всегда буду с тобой.

- Ты не умрешь. Мы выберемся отсюда и будем вместе.

- Я верю тебе, - прошептала она.

С тех пор маленький голубой агат был всегда при мне. Я берег его так, словно душа Эли на самом деле жила в этом камешке.

            Я никогда не спрашивал у нее, как она попала сюда. А она не спрашивала об этом меня. Вдвоем мы оказались участниками этого негласного заговора. Сейчас я понимаю, что любил ее. За все время, что мы провели вместе, мы ни разу не поцеловались, ни разу не признались друг другу в любви. Но мы любили друг друга. Любили той хваткой любовью, которой любят хрупкую ветку, удерживающую над бездной. Мы засыпали, обнимаясь, и также просыпались. Очень часто, когда она что-нибудь рассказывала, я гладил ее волосы и слушал. Теперь я знаю, что не было ничего приятнее тех бесед двух брошенных существ. Иногда мне кажется, что я вернулся бы вновь в темницу, лишь бы сидеть рядом с ней, обнимать ее, гладить волосы и слушать ее голос.

            Так мы и жили. Проходили годы. Я очень привык к Эли и не мыслил жизни без нее. Мне казалось, что мир заканчивается за окружающими нас стенами. Мы были счастливы. Признаюсь, в глубине сердца, я боялся, что нас когда-нибудь отпустят и мое счастье разрушится. Но мы продолжали бороться. Мы веселились и плакали, пели и танцевали. Наша темница стала храмом, жрецами которого были двое квенди: обросший грязный мужчина и хрупкая женщина с большими глазами. Голос Эли был для меня сладостней всякой свободы. Я слушал ее, приятное тепло заполняло мое тело, и тогда я молчал, боясь своими репликами остановить эту священную мелодию. А она улыбалась и спрашивала, почему я молчу. Я бросался к ней и обнимал ее, боясь, что если я этого не сделаю, она исчезнет. Прижимая Эли к себе, я шептал ей на ухо: «Эли, моя милая Эли», а она гладила мою спину. До сих пор, закрыв глаза, я вижу ее образ. Вижу все до мельчайших деталей. Глубокие глаза с длинными ресницами, высокий лоб, чуть заостренный подбородок и родинку на шее. Когда она улыбается, я вижу маленькие морщинки в уголках глаз. Это все кажется таким реальным, что если я протяну руку, то смогу почувствовать ее. Но теперь она призрак и мы сможем встретиться только в чертогах Мандоса.

            Нашему счастью суждено было оборваться. Однажды в наш рай ворвался топот множества ног. Нас грубо схватили и поволокли наружу. Я думал: «Неужели это конец? Нас убьют? Или отпустят? Моя милая Эли, я не оставлю тебе! Мы пойдем вместе до конца!».

            Я хотел сказать ей об этом, но мне заткнули рот тряпкой.

            Нас долго тащили по каким-то извилистым переходам. Свет факелов слепил мне глаза, но я стал постепенно привыкать к нему. Каким же теплым и добрым он показался мне тогда.

            «Вот мы и прибыли», - подумал я, когда нас втащили в огромный зал. Я еще щурился от света и потому не мог толком разглядеть его, но ощущение мне подсказывали, что он огромен.

            Меня отпустили, а ей связали руки.

            - Что вы делаете? – закричал я. – Отпустите ее.

            Ближайший тюремщик сильно ударил меня по лицу. Из рассеченной губы полилась кровь.

            Они молча опустили ее на колени. Я видел, как с ее глаз бежали слезы. Она не кричала, просто плакала и умоляюще смотрела на меня.

            - Оставьте ее твари! – крикнул я и вновь получил по голове.

            И тут появился ОН. Это был первый раз, когда я увидел ЕГО. На мгновение, мне показалось, будто сама тьма обрела форму и спустилась в этот зал. Охваченный необъяснимым страхом, я почувствовал дрожь в коленях.

            - Убей ее! – услышал я голос похожий на скрежет металла о камень, от которого ножом резало голову. – Убей ее!

            Мне вложили в руку большой нож. Такой красивый, такой блестящий, словно созданный для того, чтобы пить кровь.

            - Убей ее и я отпущу тебя!

            Дрожащей рукой я вытер со лба пот.

            - Нет.

            - Если ты не убьешь ее, мои слуги все равно разорвут ее на части, и ты не получишь свободы! Убей ее и будешь свободен!

            Тюремщики подтолкнули меня к, стоящей на коленях, Эли. Мне было очень страшно. Я боялся за себя и за нее. Мысли лихорадочным потоком проносились в моей голове: «Почему все так сложилось? Почему я должен это сделать? Но нам двоим не спастись! Тогда спасусь хотя бы я один. Разве я не заслужил этого? Разве я не достаточно намучался? А свобода это так прекрасно, так хорошо. Друзья, Йавинелле, я приду к вам. Любой ценой я вернусь к вам! Я боюсь тебя смерть! Боюсь всех вас! Оставьте меня жить! Я сделаю, что угодно, только дайте мне наслаждаться помоями и вашими побоями. Даже чувствовать боль – это так чудно в сравнении со смертью. Жизнь! Свобода!».

            Но с другой стороны была ОНА, моя милая Эли. «Неужели я предам тебя? Неужели так отплачу за то, что ты спасла меня от моего безумия. Моя милая Эли. Другого выхода нет. Нам двоим не спастись».

            Я замахнулся.

            «Прощай! Я люблю тебя!» - плакало сердце.

            «Нет!»

            Я со всей силы обрушил нож в сердце черной фигуры. Руку пронзила боль. Меня толкнули, и я упал на спину.

            - Глупец!

            Он выхватил свой меч и с огромной силой опустил на шею Эли... Моей Эли! Моей милой Эли!

            Ее обезглавленное тело мгновение стояло, а потом повалилось рядом со мной. Я обнимал его, словно стараясь своей любовью вернуть к жизни. Я орошал его слезами, а оно молчало и не шевелилось. Надо мной смеялись, а я целовал его и плакал. Я чувствовал, как оно холодело в моих объятиях, и пытался согреть его, как делал много раз до этого, но не мог. Потом они принялись забирать ее у меня, а я проклинал их, бился, царапался. В тот момент я сам был чудовищем. Тогда они отступили, и в их глазах я прочел страх. Я расхохотался им в лицо, а они больше не смеялись.

            ОН двинулся ко мне, и я зарычал, словно раненная волчица, заступающаяся за своего детеныша, но на него это не подействовало. Одной рукой Проклятый поднял меня, а второй оторвал от меня тело Эли. Я брыкался, впивался в него зубами и ногтями, а он будто не замечал этого. Словно щенка, он бросил меня на землю.

            - Глупец! – снова услышал я.

            Дальше я плохо помню себя, потому что мой разум помутился окончательно. Знаю лишь, что меня вновь поволокли по коридорам. Я пришел в себя только после того, как услышал звук, захлопываемой двери. Я был в своей темнице.

            Сначала я сидел не шевелясь. Потом стал носиться, ища Эли, и не находя ее начинал выть и царапать стены, ломая ногти о грубые камни. Мой маленький рай вновь опустел, превратившись в ад.

            - Где моя Эли! Верните мне Эли! – кричал я, но ответом мне были мои собственные вопли.

            Упав на колени, я целовал то, место, где обычно сидела она, когда мы беседовали.

            - Верните мне мою Эли! – умолял я, теряя сознание.

Без коментариев...

                                                                      (сон)

- Смотри, солнце поднимается из-за гор! Это начало нового дня, новой жизни. Оно очистит небо от крови и боли. Умойся росой и ступай к нему навстречу. Оно ослепляет тебя, но ты не бойся в слепоте больше силы, чем в зрячести.

             - Что это за голос? Я сплю? Да, это сон. Это просто сон.

             -  Разве это имеет значение?

             - Что?

             - Сон это или нет.

             - Сон – это иллюзия.

             - Реальность тоже иллюзия. Ты создаешь ее сам, как и свои сновидения.

             - Зачем ты это говоришь мне?

             - Потому что ты не хочешь сказать себе это сам. Иди к солнцу.

             - Зачем? Что меня там ожидает?

             - Разве ты хочешь это знать?

             - Нет.

             - Тогда иди...

             Я встал на колени и провел ладонями по поверхности земли, собирая с цветов и травы капельки росы. Затем, сложив руки чашей, я омыл росой лицо. Что за странная бодрость? Словно только сейчас я чувствую себя свободным. Мне показалось будто я стер с лица маску, которая долгое время сковывала его. Как же хорошо!

             - Теперь ты можешь улыбнуться, – голос снова обращался ко мне.

            Я повиновался ему и, взглянув вперед туда, куда, петляя, уводила дорога, где из-за гор поднималось солнце, улыбнулся. Почему так легко? Улыбка проникла в глубину моего сердца и, смешавшись с кровью, устремилась по венам, питая все тело. Я почувствовал, что могу сделать все, что захочу: разрушить горы и потом вновь создать их, перевернуть весь мир. Но я не желал этого. Хотелось лишь улыбаться ему.

             - Почему мне так легко?

             - Ты научился улыбаться.

             - Но ведь я делал это ранее.

             - Тогда, когда было нужно. Через боль. Ради других. Чтоб показать свою силу, а иногда презрение. Или играя роль счастливого и довольного миром и окружением. Когда твоя улыбка исходила из сердца, когда ты улыбался, не скрываясь за масками, без страха и страсти? Когда?

             - Я не помню... Но хочу вспомнить. Помоги.

             - А зачем тебе помнить?

             - Чтобы было легче. Хорошие воспоминания укрепляют.

             - Или приносят страдания.

             - Что мне делать?

             - Не мне тебе говорить.

             - Кто ты?

             - А кто ты?

             - Я эльф.

             - И я.

             - Но почему я не вижу тебя?

             - А почему ты не видишь себя?

             - Веди меня. Я пойду за тобой.

             - Не могу.

             - А кто может?

             - Ты.

             -Тогда зачем ты здесь?

             - Чтобы помочь тебе.

             - Разве кто-то может помочь мне. Кто это может сделать кроме меня самого?

            Теплый смех и молчание.

             - Почему ты не отвечаешь?

             - Потому что я уже ответил.

             - У меня много вопросов.

             - Иди вперед. Там ты получишь на них ответы.

            Я встал с коленей и сделал несколько шагов по направлению к восходящему солнцу.

             - Ты будешь со мной? - услышал я свой голос.

             - Я с тобой всегда.

             - Спасибо.

            И снова теплый смех и молчание.

            Сегодня я встретил ее. В юной адан не было ничего достойного внимания эльфа: большие черные глаза, прямые каштановые волосы ложатся на стройные плечи, видны кончики слегка оттопыренных ушек. Нежная улыбка не сходит с лица. Сама невысока. Таких хочется больше жалеть, чем любить. Любая эльифийка превзойдет ее в красоте. Высокие властные и в тоже время нежные эльдарки совершенны в своей красе. Когда их миндалевидные глаза обращаются к тебе, хочется слагать стихи и петь, хочется благодарить весь мир за то, что живешь.  А женщины людей лишь жалкие отражения их красоты, тень, яркий пример несовершенства мира. Они подвержены различным болезням, которые доедают остатки того, чем они могли бы похвалиться. Мы же не знаем болезни. Мы прекрасны. Мы рождаемся совершенными, совершенными и уходим, когда приходит время. Людей же время точит как червь. К концу своей жизни они приобретают жалкий вид: полностью изрытые морщинами, беззубые, часто глухие или слепые, они даже не могут ходить без посторонней помощи. Я бы на их месте предпочел смерть, такому жалкому существованию. Но что могу говорить я о смерти и старости, ведь я эльф.

            - Мастер Эарен возьмите, – мягкий голос вырвал меня из плена мыслей.

            Девушка робко протягивала мне венок из васильков. Это была она.

            - Почему вы дарите его мне? – я не скрывал удивления.

            Праздник весны был в разгаре. Вся молодежь собралась у костров: кто плясал, кто пел, кто дарил венки своим возлюбленным. Я же устроился в тени, чтобы никто не видел меня.

            - Почему ты не подаришь венок кому-нибудь из адан? Он у тебя только один.

            - Я хочу подарить его вам. Возьмите! – ее большие глаза умоляюще смотрели на меня.

            «Зачем ты делаешь это со мной? Пожалуйста, не надо!».

            Я протянул руку, ожидая, что она отдаст его мне и уйдет, но она засмеялась, будто я сотворил какую-то глупость, и сказала:

            - Наклонитесь, девушка должна сама одеть венок.

            Я покраснел от смущения, чем еще больше развеселил аданку.

            - Наклонитесь, мастер Эарен. – повторила она.

            Я стоял в растерянности и не знал то ли мне злиться, то ли смеяться. А она, тем временем, приподнявшись на цыпочки, словно корону, возложила мне венок на голову.

            - Вот так.

            Я стоял и не мог ничего сказать. Какие же прекрасные у тебя руки. Почему я раньше не заметил этого. Прекрасные?! Нет. Скорее желанные. Руки эльфиек полны призрачной недосягаемой нежной красоты. А твои. Твои руки такие земные, каждый изгиб, каждая неровность, каждое несовершенство заставляют сердце биться чаще. Я хотел погладить их, но поборол желание.

            - Hantanyel, - поблагодарил я.

            Но ее большие глаза ждали от меня чего-то еще.

            «Не смотри на меня так. Уходи. Пожалуйста. Оставь меня».

            Она молчала. Две черные бездны будто читали меня.

            - Все вы можете идти, – мои слова прозвучали как просьба.

            «Нет! Не уходи. Коснись меня еще раз. Дай мне дотронуться до тебя». Легкий ветерок донес до меня аромат ее тела. Я стоял словно одурманенный. «Не уходи».

            Она взяла мою руку в свою. Я почувствовал приятную дрожь во всем теле.

            - Я никуда не уйду, – прозвучали ее слова, словно в ответ на мои мысли.

            Мгновение мы молча смотрели друг на друга. Затем она лукаво улыбнулась и сказала:

            - Ведь вы должны ухаживать за мной весь праздник. Да... Раз приняли венок... Таков обычай.

            Теперь ее большие глаза и оттопыренные ушки показались мне очень милыми. Я улыбнулся в ответ.

            Аданка повела меня к кострам, где во всю резвилась молодежь. Я не сопротивлялся. В гуще веселья она остановилась и повернулась ко мне.

            - Что ты делаешь? – словно в полудреме пробормотал я.

            Она провела теплой рукой по моей щеке и склонилась, приглашая на танец.

            - Оо...Нет. Я не могу танцевать. Я не умею. Мы так не танцуем. Наши танцы совсем другие. Тебе лучше найти кого-нибудь другого.

            «Что я делаю?».

            - Ну, уж нет! Ты мой на сегодня.

            «Как приятно это звучит  “ты мой”».

            - Я пока только наблюдаю, изучаю, – примирительно сказал я.

            - Чудный вы, мастер эльф, - она вновь рассмеялась, - как можно научиться танцу, наблюдая его со стороны.

            Не слушая мои отговорки, аданка взяла мою вторую руку и утянула меня в гущу танца. Сотни разгоряченных тел, сотни красных от радости лиц окружили меня, но я видел только ее. Вначале неуверенно, но с искренним усердием, я принялся повторять за ней движения. Я боялся, что получится плохо, и надо мной будут смеяться, но никто не обращал внимания на мои отчаянные попытки. Я старался, как мог, чтобы не разочаровать ЕЕ, но у меня все равно не получалось. В ее движениях, которым я вторил, не было никакого порядка, никакой методики. Казалось, что она кружится влево, но вот уже устремляется в обратную сторону. Я не мог понять, каким правилам она подчиняется, совершая то или иное движение.

            В перерыве, когда музыканты, готовились сыграть очередную песню, она сказала мне:

            - Зачем ты повторяешь за мной?

            - Я хочу научиться танцевать, хочу, чтобы это было красиво.

            - Так у тебя ничего не получится. Может вы, эльфы, и танцуете так, но мы танцуем по-другому.

            - Как? В чем секрет? Откуда вы берете свои движения?

            Она приложила руку к груди, туда, где должно быть сердце.

            - Отсюда. Слушай музыку сердцем. Не пытайся танцевать под музыку. Так у тебя ничего не получится. Позволь ей заполнить тебя, дай ей добраться до твоего сердца, и она выльется в твоих движениях.

            Музыканты начали играть новую мелодию.

            - Не так красиво как у вас – эльфов. Но это больше дает нам...

            Последние слова утонули в звуках скрипок, флейт и барабанов. А для меня это было так важно. Я хотел узнать, что же все-таки дают людям их танцы. Мы вновь закружились, отдавшись музыке, на этот раз вдвоем. Я закрыл  глаза, чтобы лучше слышать и видеть сердцем. Во мне поднялась буря, сотни вихрей под музыку крутили мои руки и ноги, иногда доводя мои движения до нелепости. О, великий Эру, как же это прекрасно делать всякие нелепости! Сотни юношей и девушек вокруг меня были подхвачены этой бурей, словно листья, гонимые ветром каждый в свою сторону, мы кружились, поднимались и опускались, и было в нашей хаотичности нечто до безумства красивое. Я слился с пляшущими адан, в тот миг мы были волнами одного моря, и ничто не могло разъединить нас. Не было больше эльфа Эарена, не было людей, лишь одно бескрайнее море, охваченное бурей музыки. Я открыл глаза. Она была рядом, держала меня за руки. Ее лицо светилось радостью.

            - Ты прекрасен, – прочитал я по ее губам.

Все началось с того, что ко мне в гости заглянул сам большой босс. В это время я мирно отдыхал вдали от костров, закинув на стул ноги и наслаждаясь приятным холодком. Перед тем, как войти он негромко постучал.

            - Войдите,- деловым тоном сказал я. Но, как только увидел босса, вся моя деловитость пропала, и я быстро убрал ноги со стула. Негоже вести себя так перед самим сатаной.

            - Приветствую тебя, Савл,- пробасил он. Я невольно поморщился.

            - Ах, да, я забыл, что ты просил больше не называть тебя так.

            - Да, уж больно много святости в этом имени, аж противно.

            Вопреки распространенному мнению, у сатаны не было рогов и козлиной бородки, к тому же он был совсем не ужасен. Чтобы соблазнить весь мир, нужно быть чертовски привлекательным, каким и являлся наш босс. Хоть он и умел изменять свой облик, но все же вид мужчины в расцвете сил ему нравился больше. Конечно, зачем себя уродовать, он ведь дьявол, а не какой-нибудь извращенец. Наш босс всегда носил изысканную одежду, в его отношениях была некая аристократическая учтивость. Ну, как же можно не пасть перед таким обаянием.

            Сатана был как всегда излишне тактичным и начал издалека. Он расспрашивал меня, как идут мои дела, как чувствуют себя грешники. У меня было свое поместье, где я с удовольствием проводил каждый божий день. Еще в конце первого века прошлого тысячелетия, по людскому летоисчислению, я покинул пост заместителя сатаны и ушел на пенсию. Теперь я занимался тем, что следил, чтобы у наших гостей не успевали остывать пятки, и чтобы черти не бастялись где попало, а занимались делом. Это ведь, в конце концов, ад, а не дом удовольствий.

            Когда официальная часть закончилась, босс перешел к делу.

            - Знаешь, Са... Ой, Азатот, - он виновато развел руками. – У меня есть небольшое дельце для тебя.

            - Да, и какое же? - удивился я.

            - Понимаешь, времена нынче трудные, непорочных людей становится все меньше и меньше, а план на пятилетку урезать нельзя. Скоро нужно составлять отчет, а у нас для завершения плана не хватает одного грешника. А ты ведь знаешь Бородатого, не уложимся, сократит к чертовой матери. Останемся без работы. Зачем Богу держать нас бездельников? Не справились, будтье любезны покиньте пост. А как же нам без ада? Неееет. Такого быть не должно. Не бывать этому! – сатана ударил огромным кулаком по столу, по моему столу. Я с сожалением наблюдал, как моя любимая ваза летит на пол и разбивается вдребезги.

            - Извини, - бросил он как бы между делом.

            - Ничего, ничего, – ласково проговорил я, а сам думал: «Вот дьявол, не мог прикинуться дряхлым старикашкой, так руку бы сломал о стол, а то моя ваза!».

            - И что же требуется от меня? – спросил я.

            - Да, нужно отправиться на землю и соблазнить какого-нибудь доброго или святого и всего лишь, - сказал он, отмахиваясь, словно это был сущий пустяк.

            Но для меня это не было пустяком.

            - Почему именно я? При всем моем уважении к вам, я вынужден отказаться. Я уже на пенсии, и слишком стар, чтобы заниматься такими делами.

            - Отказаться? Стар? Невозможно.

            Я продолжал:

            - Тем более у меня и тут дел хватает. Дровишек нынче маловато, так что грешники постоянно мерзнут. А черти! Черти вообще наглые пошли. Не слушаются, филонят, за ними глаз да глаз. Нет, не могу!

            - Но ты же лучший, - польстил сатана. – Помнишь, как ты прикидывался тринадцатым апостолом Христа. Здорово ты тогда всех одурачил! А? Я бы до такого не додумался. Теперь тебя почитают наравне с Петром. Вот смешно-то. Ты извратил все заветы их Учителя, а они купились и послушали тебя, стоило тебе лишь сыграть концерт с внезапным обращением.

            - Даааа, было время, - мечтательно сказал я.

            - Ты знаешь, что люди до сих пор ходят в церкви, и при этом поп зачитывает им строки Евангелия: «Храм Божий внутри вас». А всех, кто не ходит в церковь, они считают грешниками. Невеста Христа, кажется, так ты  называл церковь в своих посланиях?  Ты просто гений! А распятие? Они и ему поклоняются. Вместо того чтобы подобно Иисусу жить и нести жизнь, они тщетно проводят время, стоя на коленях перед этим символом его страданий и смерти. Представляешь, они говорят, что он пострадал за их грехи. Хитрецы, страданиями богочеловека, они захотели избавиться от своих грехов. Ловко ты ввел их в заблуждение!

            - Им не нужен был черт, - отмахивался я, - они бы и без меня обманулись. Слишком много в их среде рабов. А тех, кто не лижет пятки, народ не слушает.

            - А тирания, без тебя бы они не додумались превратить церковь в тирана. Сколько невинных погибло от ее беснования. Они взывали: «Боже во имя твое!», а Бородатый отправлял их мольбы прямиком ко мне. Верующие до сих пор снисходительно относятся к тем, кто не чтит их бога, будто Бог может быть только для них и для их церквей. Иисус учил их простоте, а они в глубине своего лживого сердца, шепчут: «Мы к тебе ближе, чем они, Господи! Они неразумны и не ведают, что творят». Здорово они научились признавать своего ближнего тупицей, чтобы отомстить ему за то, что он не сковывает себя их заповедями. Но давай не будем. Можно много говорить об этом.

            - Да, искренних и добросердечных становится все меньше и меньше.

            - Поэтому, дружище, мы очень скоро можем остаться без работы. Когда не будет того, кого можно было бы соблазнить, не станет и нас.

            - Они то будут. Даже, меня черта, возмущает человеческая лживость и несправедливость, не говоря уже о некоторых людях.

            - Да и что они могут? Разнести всех ничтожных в пепел и прах. Бог такого не одобрит. Нет. Давай оставим эти споры на досуг, а пока у нас очень мало времени. Так ты согласен?

            Нехотя, я согласился:

            - Да.

            - Ну и ладнень-ко, - сатана хлопал меня по плечу. – Я знал, что ты выручишь меня приятель.

            Ничего не поделать, пришлось согласиться, ведь он все-таки как никак босс, а главное – мой друг.

(продолжение следует)

                                             (диалоги-зарисовки)

                                                 (зарисовка 1)

Действующие лица:

Букер: обитатель форума.

Лестат: модератор, владыка клана вампиров.

Сатана: дьявол.

Азатот: один из демонов, близкий друг сатаны.

Форум вампиров, обычный осенний день. Indilhin восхищаясь Букером, называет его "прикольным кексом". Что же дальше:

Лестат скривившись: Прикольный кекс?! Лично мне это режет слух.

Букер: Можно было сказать и покрасивее, но все же это комплимент.

Лестат, ехидно ухмыляясь: Что ж... Я бы воспринял это не как комплимент, а как сравнение с некой булочкой.

Букер: Все выражаются по-разному.

Букер и Лестат уходят.

Входит сатана с Азатотом.

Сатана о Лестате: Ты слышишь приятель, Indi назвал Букера "прикольным кексом", а Лестату это режет слух.

Азатот: А причем здесь Лестат?

Сатана ухмыляясь: Наверно это режет ему слух, потому что так назвали не его?!

Азатот, закрывая сатане рот рукой: Тише босс, Лестат рядом и может услышать.

Сатана: Ну и пусть! Я ведь сатана и могу говорить, что хочу.

Азатот: Indi и вправду был немного груб, сказав так. И Лестата зря он называл инверзированным, хотя почтенный Владыка клана и не читал старину Фрейда, но может знать что это такое.

Сатана: Груб, груб! Разве сказать: "Мое почтение", по-Лестатовски склонив голову на бок, это выражение чувств? Ха, мы в аду не марионетки и не сковываем себя в выражении эмоций. Согласен, что для Indi такие выражения не характерны, но мне нравится его раскованность. Ведь что может быть веселее этакого вывертистого словосочетания. У нас в аду смеются даже грешники. Бросит какой-нибудь черт меткое словечко и все заливаются от хохота. Тогда и огонь не так жарок и грех не так тяжек. Вот это жизнь! Иногда к нам даже заходит Бородатый со своим сыном - Иисусом. Устают, понимаете ли. Праведники нынче пошли без чувства юмора, так что Иегова поначалу грыз себе локти со скуки, пока не забежал к нам на огонек. Вот! Так что не стоит пудрить голову.

Азатот: Ну, ладно вам босс кипетиться. Лестат во многом прав.

Сатана вскипая еще больше: А кто вообще в этом мире прав, а кто виноват?!

Азатот неуклонно: Само собой, МОДЕРАТОР.

Сатана: Даааа, времена. Ну и хрен с ними!

Азатот: Тише, так здесь не выражаются.

Сатана возмущенно: А что я такого сказал?

Азатот шепчет на ухо и сатана вскрикивает: Черт возьми, я ведь сатана!

Азатот: Культурные люди (пардон) вампиры говорят: "Ну и шут с ним" или "Ну и фиг с ним" Вот. А вы босс совсем разбостялись. Такое здесь называю флудом.

Сатана: А это чё такое?

Азатот доставая словарь: С языка чопорных это переводиться, как "выступать из берегов" или "хлынуть потоком".

Сатана: Так что ж здесь плохого? Что плохого в том чтобы выйти за приделы себя?

Азатот чеша затылок: Сам не знаю. Фигня какая-то.

Сатана довольно: Аааа, даже ты, лицемер, признаешь, что я прав.

Азатот напряженно думая: Угу.

Сатана хлопая себя по лбу: Совсем забыл. Мы ж сегодня играем против команды "Врата рая". Игра через час, хватит болтать, бежим быстрей!

Азатот на бегу: Можем продуть?

Сатана: Не боись, у них только Иисус здорово играет, а остальные просто "ошибка тренера".

Оба заливаясь смехом скрываются под землей.

                                                      (зарисовка 2)

Действующие лица:

Азатот: демон, друг сатаны.

Иисус: сын бога.

Сатана: дьявол.

Чистилище. Баскетбольная площадка. Разогрев перед матчем.

Азатот что-то горячо доказывает обитателям форума, а потом махнув рукой отходит.

Азатот Иисусу: Приятель, можно тебя на минуточку.

Иисус подходит, держа в руках баскетбольный мяч: Что брат?

Азатот: Будь любезен, скажи: "Имеющий уши, да услышит, имеющий глаза, да узрит!". У тебя это здорово получается.

Иисус изумленно: Зачем?

Азатот: Знаешь, что-то не так. Мы говорим одно, а люди слышат другое, и ничего нельзя с этим поделать. Они выхватывают знакомые слова из нашей речи, не воспринимая ее в полном объеме. Из-за этого возникают всякие недоразумения. Будь любезен, повели им слышать.

Иисус улыбаясь: Не могу. Неужели ты не знал, что такова природа всякой речи. Так задумал мой Отец. Мнение, что каждый видит и слышит то, что хочет слышать и видеть - ошибочно. Каждый видит и слышит то, что может видеть и слышать. Иначе, он бы просто не выдержал некоторых зрелищ и не перенес бы некоторых слов и звуков. Вот так, братишка.

Азатот вслед Иисусу: Ну, может хоть попробуешь? (сам себе) А ладно! Пусть будет все как есть, Бородатому виднее.

Азатот отходит от Иисуса и подходит к сатане.

Азатот Сатане, косясь на играющего Иисуса: Босс, а Иисус может ошибаться?

Сатана: Конечно! Он, что... не человек что ли?!

Азатот лукаво: Эээ не. Сказано, что Он - Сын Бога Живого!

Сатана, отвешивая Азатоту подзатыльник: Ты, что Библию не читал? В Евангелии ясно написано: Сын Человеческий!

                                                       (зарисовка 3)

Действующие лица:

Ledy Death: член клана вампиров.

Азатот: демон, близкий друг сатаны.

Йог-Сотхотх: другой демон, знаток психологии.

Собрание форума. Все слушают Ledy Death, которая говорит о том, какой является истинная вампирша.

Ledy Death: Настоящая Леди вамп - это та, которая просто следует своему внутреннему зову. Которая понимает и принимает все правила своей сущности. Которая будет биться не за себя, а за честь клана. Она сама по себе уже и есть холодная красота. Она безжалостна, когда это требуется, но может понять. Её мудрость растет с годами. Она совершенствуется. Она никогда не сомневается. Она все делает так, как считает нужным, как того требует сложившаяся ситуация. Она пьет кровь, но всегда может сдерживать свои порывы жажды, желания. Она беспощадно, безжалостно умна. И всё это делает её удивительно красивой. У неё есть любовь. И это делает её непобедимой. Но даже теряя, она обретает.

Азатот и Йог-Сотхотх слушают посмеиваясь.

Йог-Сотхотх Азатоту: Знаешь приятель, если бы я был немного глупее, я бы написал покрасивее, но моя мудрость, чтоб она провалилась, не дает мне оплевывать истину прекрасными словами. Ветер и больше ничего.

Азатот: Да, глубиной и познанием psihe здесь не пахнет. Ну, что поделать, ведь уважаемые вампиры, в конце концов, всего лишь люди. От преизбытка сердца двигаются их уста, говоря красивые речи. Кто-то выбирает истину и всю жизнь страдает, а кто-то выбирает сами страдания и вся жизнь его превращается в сплошную радость.

Йог-Сотхотх: Да, нужно обладать крепким духом, чтобы увидев истину обнаженной, не упасть в обморок. Ведь она не так красива как их слова.

Азатот: О, Великий Ктулху! Ты забываешься, мой друг. Истины нет. Каждый создает ее сам. Кто-то прекрасную как слова Ledy Deth, а кто-то сухую и серую как ты.

Йог-Сотхотх отмахиваясь: А, это всё игрушки. Меня интересует то, что за приделами каждой истины, ведь в их прекрасных речах много обмана. Обмануть других, а потом под их аплодисметы обмануть и себя. Вот как это называется!

Азатот: Несомненно! Но бежать от лжи, значит бежать от жизни, уж кому как ни тебе это знать, великий психолог и чтец человеческих душ.

Йог-Сотхотх: Все же такие красивые слова выглядят безобразно. Иногда хочется перевернуть этот мир с ног на голову вместе с его мечтами и ценностями, и может когда задеруться их юбки, они наконец увидят, что и в их красоте полно срама. Они слушают тех, кто говорит покрасноречивей, этаких Сованарол, а не тех, кто несет истину.

Азатот насмехаясь: А кого ж им слушать? Тебя что-ли?

Йог-Сотхотх: Не, это было бы глупо. Не знаю.

Азатот: Вот видишь, ты сам запутался.

Йог-Сотхотх: Это у них все просто и логично. Любовь - это любовь, ненависть - это ненависть и тому подобное. А на самом деле все сложнее. И не грех запутаться. Слишком человечными сдалал нас Бородатый.

Азатот: Тогда может по бокальчику вина?

Йог-Сотхотх: Было бы неплохо.

Азатот весело: Скажи, друг, разве не проницателен был сказавший: "Истина в вине"? Ведь  в нем теряются все маски. Стоит только кому-то напиться и все, что он прятал за своими убеждениями, за своей скромностью и своими страхами, вся его истинная сущность выползает наружу. А до этого он не бабочка, а лишь червяк в коконе.

Йог-Сотхотх загадочно улыбаясь: Многие скажут, что они искренни, и что нет у них никаких масок.

Азатот подигрывая: Ну, ну. Ну, ну.

"Чего вы пялитесь на нас? Глупцы! Думаете мы то, что вы видите! Прочистите глаза, станьте свободнее, чтобы научиться смотреть за нас и между нами. Вон, поглядите на того, как он красив и чист, но если бы вы смотрели пристальнее, то увидели бы, что он самый грязный и уродливый из нас. А тот, хромой, который валяется подобно свинье, весь черен и хрюкает от удовольствия. Приблизьтесь к нему, всмотритесь и вы увидите, что он самый прекрасный из нас! Наш облик почти всегда обманчив, и вы, кто не обладаете проницательным взглядом, всегда обманываетесь нами. Как детей, мы водим вас за нос, а вы и рады стараться. Вы думаете, что мы всегда одинаковы, но мы изменяемся, переходя из уст в уста. Увидев нашу форму, вы говорите: "Вот оно!". Но наш смысл всегда рядом, или внутри, или его вообще нет. Мы - родители всех ссор и недоразумений, но также и всего хорошего. Всмотритесь в нас, а не ползайте взглядом по нашей поверхности! Мы - слова, открыли вам свою тайну!"

                                                 (XXI век)

Уже второй день моросил дождь. Небо было затянуто тучами и казалось таким близким, что если протянуть руку, то можно потрогать его. В такие дни я любил бродить по улице. Весь город казался мне одной большой квартирой с крышей – небом. Мир казался таким тесным, таким маленьким и в этой мысли было очень много тепла и уюта.

Многие негодовали на дождливые выходные, а я, набросив плащ, отправился гулять.

Машины спешили куда-то, поднимая волны брызг, и те из нерадивых путников, кто не успевал отскочить в сторону, оказывались мокрыми с головы до ног. «Смешно бояться оказаться мокрым под дождем» - думал я, пока желтая волга не искупала меня самого. С этого момента я тоже начал играть в эту игру. Ожидая зеленого света светофора, я вместе с остальными отпрыгивал на почтительное расстояние при приближении автобуса или машины. В этой игре было что-то забавное. Она мне нравилась, а люди были полны недовольства и негодования на эти препятствия, замедляющие их бег к своим целям, заботам, а может даже и мечтам. Разве они что-нибудь понимают в жизни?

На проспекте было довольно людно для такой погоды. Как всегда у МакДональдса толпилась молодежь. Люди встречались, радовались друг другу и огорчались, веселились и плакали. Мимо меня пробежала парочка. Парень накрывал себя и девушку своей курткой, оба улыбались. Тротуар был похож на выставку ползущих зонтиков. Желтые, красные и черные они сновали туда сюда. Через большие окна центрального гастронома, я видел, как в кафе суетятся люди. Очереди, толкотня, музыка, разговоры. Разве в таком мире можно чувствовать себя одиноким?

Вдруг я почувствовал легкий толчок. Какая-то девушка, засмотревшись на витрину книжного магазина, нечаянно наступила мне на ногу и ударилась о плечо.

- Извините, пожалуйста, – немного растерявшись, сказала она.

- Ничего страшного. Я тоже виноват, – ответил я, указывая на злополучную витрину.

Мы улыбнулись друг другу и разошлись.

По пути я вдруг подумал: «А неплохо было бы купить какую-нибудь книгу на вечер». Достав кошелек и пересчитав деньги, я повернул обратно.

В книжном магазине было полно людей. К полкам с книгами было не подобраться. Длинной змейкой тянулась очередь от отдела, где продавались открытки. Я с трудом пробрался к стеллажу классики. Сколько книг! Я часто жалел, что люди не могут брать книги бесплатно. Что мы вынуждены покупать их за довольно немалую цену и тем самым ограничивать себя. А прочитать хотелось все. Каждая хорошая книга была отдельным миром и, казалось, что, читая, вмещаешь этот мир в себя, и тогда твой собственный мир становится полнее и богаче.  

Я искал книгу «Нарцисс и Гольдмунд» швейцарского писателя Германа Гессе. К моему восторгу здесь можно было приобрести любую книгу этого автора.  Среди зеленых обложек я увидел нужное мне название и, через несколько мгновений, книга была у меня в руках. Я удовлетворился ее описанием. Но как я не старался, ценника не обнаружил.

Вместе с книгой я отошел от стеллажей. Здесь было свободнее. Впереди я заметил работницу магазина и окликнул ее:

- Девушка!

- Девушка! – звал кто-то голос в голос со мной.

Работница что-то пробубнила и скрылась за дверью, на которой красовалась категоричная надпись: «Служебный вход».

Мне стало немного неловко. Я обернулся и увидел девушку, с которой столкнулся около витрины.

Она улыбнулась. Я улыбнулся в ответ.

- У вас тоже на книге нет ценника? – спросил я, чтобы как-то побороть замешательство.

- Что-то вроде того.

Я посмотрел на книгу у нее в руках.

- Ф. Ницше «Так говорил Заратустра» - прочитал я вслух. – Вы любите философию?

"Дурак! Что я делаю?"

- Да.

Снова милая улыбка.

- Я читал эту книгу.

- Это одна из моих любимых.

- Не каждый день можно встретить девушку читающую Ницше.

- А я вижу, у вас Гессе. Можно посмотреть.

Я молча протянул ей книгу.

- «Нарцисс и Гольдмунд». Я читала эту книгу.

- Вам понравилось.

- Не очень. Много печали и одиночества, много мужского пафоса.

Я потянулся за книгой.

- Я шучу, – она вернула мне Гессе. – Это замечательная книга. Но все же мне больше нравится «Сидхартха».

Я видел, что и она чувствует себя неловко, поэтому, когда появилась еще одна работница магазина, мы ухватились за нее как тонущий за спасательный круг.

- Девушка! – вновь сказали мы в один голос. – Можно узнать, сколько стоит эта книга?

- Подойдите к кассиру, он вам ответит.

Мы стали пробиваться к кассе. Очередь была небольшая, поэтому мы даже не успели обмолвиться словом друг с другом. Я пропустил мою спутницу вперед. Перед моим лицом были ее мокрые от дождя волосы. Я чувствовал цветочный аромат ее духов. Женщины!

Когда подошла моя очередь расплачиваться, и кассир, напялив очки, и порывшись в каталоге, назвала мне цену, я понял, что для покупки книги мне не хватает тысячи рублей. Признаюсь, я немного расстроился, и уже собирался отнести «Нарцисса и Гольдмунда» на место, как вдруг я вновь увидел мою случайную спутницу.

- Сколько вам не хватает? – участливо спросила она. – Я могу помочь.

- Да нет, что вы, – начал упираться я. – Не стоит, но все равно спасибо.

Внезапно в наш разговор вмешалась кассир:

- Молодой человек, вы будете брать книгу, или нет?

Стоящие за мной в очереди, начали паниковать. Послышались грубые фразочки в мою сторону. Вот она человеческая солидарность!

- Сколько ему не хватает? – девушка обращалась к кассирше.

- Восемьсот девяносто рублей.

Она протянула мне тысячу рублей.

- Будешь должен.

Я быстро расплатился, и мы пошли к выходу. Я не знал, что сказать. Зачем она сделала это? Когда мы оказались на улице, я повернулся к ней, и она сказала:

- Ну, вот и все.

- Спасибо.

- Не стоит. Это хорошая книга. Приятно знать, что еще читают что-то кроме боевиков, фантастики и дешевых детективов.

- Я верну свой долг, – вдруг сказал я. – Обязательно верну.

Она и я знали, что эти слова лишь формальность, и от этого было как-то неприятно на душе.

Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга, не зная, что сказать.

- Тогда пока, – вдруг осторожно сказала она.

- Счастливо, – ответил я, и мы, развернувшись, пошли в разные стороны.

Мне казалось, что я совершаю ошибку. Зачем ты это делаешь, дурень! Вернись! Но я продолжал упорно шагать вперед, шаг за шагом удаляясь от нее.

Вдруг я понял, что мне больше некуда идти. Я остановился. Книга по-прежнему была у меня в руке. Я аккуратно открыл первую попавшуюся страницу. На белый лист упала капля дождя, тотчас же расплывшись в большую кляксу. Потом еще одна и еще одна. Я закрыл книгу и, бережно положив ее в рюкзак, побежал обратно.

Я боялся, что не найду незнакомку. Но, пробежав немного, я увидел впереди ее белую куртку.

- Подождите! Подождите!

Она остановилась и как-то странно взглянула на меня своими большими глазами. Мне казалось, что она была немного удивлена.

- Здесь неподалеку есть банкомат. Путь к нему не займет много времени, а когда я сниму деньги, мы могли бы посидеть где-нибудь. Разве сегодня не замечательный день для прогулки?

Я увидел, как слегка заалели ее щеки. Она молчала, а я боялся ее отказа.

- Если у вас есть дела, то я не буду приставать со своими предложениями.

"Дурак! Что за чушь ты несешь?"

- Но мне было бы очень приятно провести с вами этот прекрасный осенний день.

Я протянул ей руку, и она положила в нее свою. В ее жесте была очаровывающая легкость. Я ощутил холодное прикосновение, но в нем было много тепла.

- Вам холодно? – спросил я.

- Немного, – виновато сказала она.

- Тогда вам просто необходима чашка горячего чая. Я знаю одно кафе, где повара творят воистину невероятные вещи.

Она не убрала своей руки, и мы шли, держась за руки, как дети.

                                 (Рукопись из другой вселенной)

Кто она такая и откуда приходит, не знает никто. Все зовут ее Марганой. Почему именно так мне неведомо. Возможно, чьи-то умирающие уста произнесли это имя, и кто-то запомнил, передав потом остальным. Честно говоря, это неважно. Того человека больше нет, и эту тайну он унес с собой в могилу.

Маргана... Сколько сладости в этом имени. Каждый из нас хотел бы увидеть ее, несмотря на то, что многие считают ее выдумкой. Но она существует. Я знаю. Когда-нибудь я встречусь с ней, потому что смерть приходит ко всем. А мы вояки всегда чувствуем ее дыхание у себя за спиной. Каждый день на этой проклятой планете мы гибнем сотнями, нет тысячами. И этому не видно конца. «Совет Федерации» приказал удерживать позиции, и мы, послушные дети войны, деремся до конца. И этот конец придет. Обязательно придет. Никто не выживет. Такова наша участь. Но я не боюсь. Ведь тогда я смогу встретиться с Марганой. Чего можно еще желать такому как я?

Ходят легенды, что Маргана является павшим в бою солдатам, перед тем как жизнь оставляет их. Она бродит по полю сражения и когда находит героя, то целует его. Легенды говорят, что она прекрасна, и если ты заслужил ее поцелуй, то уходишь вместе с ней. Мои друзья считают, эту легенду выдумкой, красивой сказкой, придуманной Советом, чтобы мы простые солдаты не боялись смерти. Вздор! Маргана существует. Я знаю. Я верю...

Когда уставший и грязный, я возвращаюсь с очередной перестрелки или атаки, то сажусь рядом с друзьями и обычно закуриваю. Мы все курим. Так легче забыться и почувствовать тепло. Тогда мои друзья смеются надо мной:

- Э, приятель, как же ты такой предстанешь перед Марганой? Она уколется о твою небритую щеку, когда будет целовать тебя.

Я смеюсь вместе с ними. Признаюсь, их шутки льстят мне. Я смотрю в их глаза, и мне кажется, что они смеются, чтобы побороть страх. И тогда я начинаю смеяться громче, чтобы и мой страх утонул в хохоте.

***

- Здорово, Лари! – Виллес, пригнувшись, протиснулся в землянку.

- Приветствую, Вили! – Ларр оторвался от своей ноги, с которой он возился и помахал товарищу.

- Что? Зацепило? – Виллес глянул на ногу.

- Пустяк, царапина. Что-то слишком тихо. Бой еще идет?

- Первую атаку мы отбили, и теперь «коричневые» молчат. Может, испугались и сдадутся? – пошутил Вили.

- Ага, – усмехнулся Ларр, обматывая ногу тряпкой.

Никто из них не верил, что война может закончиться. Они были солдатами «Совета Федерации». В шутку их прозвали «серыми» за то, что они всю жизнь носили только серые военные мундиры. Их жизнью была война. Именно для этой игры политиков, «серых» выращивали и готовили. Жизнь гражданина Федерации была всем, а жизнь солдата ничем. Считалось, что «серые» не имеют души. В армии им запрещалось иметь имена, и у каждого был свой номер. «Совет» всевозможными способами пытался сделать их менее человечными, и в реализации этой цели не пренебрегал никакими средствами. Такой же дешевой падалью были и «коричневые» - солдаты, воюющего с «Советом Федерации», «Свободного Союза».

Весельчак Ларр и молчун Виллес были друзьями с самого детства. Они даже не помнили, когда первый раз пожали друг другу руки. Всю свою жизнь они знали только дисциплину и войну. Через все невзгоды Ларр и Виллес шли вместе. Они не были героями. Война не знала их имен. Они были простыми рядовыми, делающими свое дело.

Вдруг лицо Ларра сделалось серьезным, и он спросил:

- Кто-нибудь из наших погиб?

- Да, - слова товарища прозвучали мрачно, как приговор.

- Кто?

- Элл, Мар, Казим, Томми, Йан, Ра...

- Хватит! Я больше не хочу этого слышать! – Ларр закрыл уши руками. – Эти сволочи думают, что мы куклы, что нас можно бросать вот так. Но мы ведь тоже люди! Мы люди!

У него что-то не получалось с тряпкой и он раздраженно отбросил ее в сторону.

- Мы люди, - шепотом сказал он.

Вили молча поднял тряпку и, сев на корточки, стал сам заматывать Ларру ногу.

-  Ты знаешь, приятель, я видел сегодня скверный сон. Не обижайся на меня. Мне кажется, я скоро умру. Я видел смерть... – Ларр, не отрываясь, смотрел в угол комнаты.

- Мы видим смерть каждый день и до сих пор живы.

- Мы видим чужую смерть, а я видел свою. Это было ужасно. Когда мы ползаем в грязи, а рядом рвутся снаряды, тогда я не испытываю страха, а во сне я боялся. Это плохой знак. Плохой знак, приятель, - Ларр достал сигареты и закурил. Его пальцы дрожали.

- Похоже, скоро я узнаю, есть ли Маргана на самом деле. Да, дружище и узнаю это раньше тебя.

- Ну, уж нет. – Виллес закончил с ногой и присел рядом. – Никогда.

- Знаешь, приятель, я вот что подумал. Вот мы сейчас сидим, говорим о смерти, шутим..., - Ларр на мгновение замолчал, а потом продолжил, - ...Боимся. А она рядом сидит и все слышит. Да, да. Может как раз сейчас она в том углу смеется над нами. Смеется и выбирает.

- Что?

- Кто умрет из нас первым.

Ларр выпустил несколько колец дыма, комната наполнилась ароматом табака.

- Вот, ты молчишь, Вили. Да ты неразговорчив, мой приятель, а иногда так одиноко и хочется поговорить.

- О чем?

- О чем, – перекривлял Ларр и, задумавшись, спросил. – Ты считаешь меня героем? Как, по-твоему, я герой?

- Все мы здесь герои, – убедительно заметил Виллес.

- Вот и хорошо. Успокоил. А то вдруг легенды не врут. Придет Маргана, а я вовсе никакой не герой. Она будет целовать тех, кто достоин, а я буду только смотреть. Неееет. Я так не хочу. Маргана... – мечтательно затянул Ларр. – Знаешь, а я уже захотел умереть. Прыгнуть под пули или под снаряд и все. Не «Федерации», не «Союза», не этой долбанной планеты, ничего кроме НЕЕ. Все я решил, я больше не боюсь. Ведь Маргана существует, правда?

- Конечно, приятель.

Но Лари будто не услышал и продолжал:

- К чему кому-то выдумывать такие легенды? Разве то, что видели многие, может быть выдумкой? Нет и еще раз нет. Маргана существует. Подтверди Вили. Вили?

- Я в нее верю также как и ты.

Ларр замолчал. Видно было, что он о чем-то напряженно думает. Прошло некоторое время и он, выпустив очередное кольцо дыма, сказал:

- Да, а жизнь все-таки хорошая штука!

- Да, неплохая, - Виллес как-то странно улыбнулся и его товарищ это заметил.

- Что смеешься, приятель? Я серьезно. А хотя, что ты понимаешь. Представь себе, что тебя может не быть. А? Каково? Страшно. Вот, говорим мы сейчас, а может через час кто-то из нас даже не сможет вспомнить этого. Нет, не смейся. Жизнь замечательна! Помнишь, как мы с тобой сбежали в город? Помнишь, тогда еще сержант чуть не лопнул от злости. Тогда мы здорово отдохнули. Сколько вина ты выпил тогда, приятель? Ну, скажи. Давай, давай.

- Не помню. Бутылки две, наверное.

- Тот то же. А Люси, помнишь? Маленькую девушку с роскошной грудью? Помнишь? А! По улыбке вижу, что помнишь. Сколько она тебе любви подарила тогда. И как после этого нельзя любить жизнь. Вот скажи, что ты любишь больше всего? Говори, не стесняйся.

- Я... – Вили задумался. – Я  люблю слушать, как шумят деревья, когда перед закатом дует ветер.

Ларр удивленно уставился на друга.

- И это все? Какие деревья? Какой закат? Я всегда думал, что ты со странностями, но не настолько. Да, приятель плохо ты разбираешься в жизни. Ну, ничего. Я научу тебя. Вот, кончится война, улетим с этой планеты, тогда обязательно сбежим еще раз в город на целую ночь. А плети и одиночки мы не боимся. Пускай потом делают что хотят. Правда, Вили? Ты со мной?

- Да.

Вдруг Лари хлопнул себя по лбу.

- Что это я? Я как никак умирать собрался. Нет, приятель, бежать тебе одному. Покути там вволю и за меня тоже.

Он замолчал, и Виллес не решился нарушить тишину. Так они сидели молча. Каждый  думал о своем, а в углу сидела смерть и смеялась.

Внезапно в землянку протиснулся еще один человек. На нем был мундир офицера и приятели вскочили, замерев, как  было положено по военному этикету.

- М70 и М156 срочно собирайтесь, через пять минут я жду вас у машины.

- Куда едем капитан? - бравым голосом спросил Ларр.

Офицер ничего не ответил, и многозначительно глянув на Ларра, вылез из землянки.

- Приказ есть приказ, пойдем Вил.

- Имена отставить! У вас есть номер! – голова офицера просунулась в помещение.

- Слушаюсь!

- Так-то лучше.

Лари напялил сапог на раненную ногу и, схватив сумку, пробубнил:

- Пойдем, М70. У нас нет имен, только номера. Нас вообще нет. Будь это все проклято.

***

Наша машина продвигается вглубь зоны военных действий. Мой друг рядом. Я смотрю по сторонам. Кругом грязь, только далеко впереди виднеется лес. Небо черное от туч. По лицу бьют капли дождя. Почему-то это кажется приятным.

Навстречу нам едут машины полные раненых. Из них слышатся стоны, а мне так хочется тишины. Мы оставляем их далеко позади, а я продолжаю слышать их. Если бы можно было вырвать этот шум из головы, я бы сделал это.

Машина подпрыгивает на кочке, и что-то подпрыгивает во мне. Какое-то приятное ощущение, будто внутри кто-то щекочет.

Маргана... Я думаю о тебе. Наверно сейчас, ты ходишь среди тех, кто не попал в проносящиеся мимо нас машины и ищешь достойных твоего поцелуя. Мне печально. Я хотел бы быть там, на их месте. Я долго думал и решил, что люблю тебя. Если бы ты могла слышать меня, но ты слышишь только мертвых. Маргана!

...Почему земля такая черная? Почему такие же черные кровь и скрюченные тела, которые лежат здесь, в грязи? Почему такое черное небо? Почему даже ночью я не вижу луны и звезд? Что происходит? Почему весь мир стал таким?

Мой друг посмотрел на меня и, улыбнувшись, спросил:

- О чем ты думаешь?

Я прошептал:

- Что происходит?

- Нас везут в самое пекло, - усмехнулся он.

Почему-то от этого ответа стало вдруг так легко, словно тяжелый камень свалился с плеч. Лучше пекло, чем этот черный непонятный мир. Зажав винтовку между колен, я подставил ладони под дождь. Какой же он теплый и совсем не черный. Впереди меня ждет Маргана.

***

Это ловушка. Нас застигли врасплох. Под взрывы снарядов, мы высыпаем из машины и разбегаемся в стороны. Рядом взрыв. Что-то летит в меня, сбивая с ног. Боже, это чья-то рука. Я поднимаюсь и бегу дальше. Вокруг дым и, я, выпускаю пули наугад. Слышу какие-то крики, но они вдруг замолкают. Опять взрыв. Падаю в грязь, прикрывая руками голову. Хочу подняться, но рядом взрывается еще один снаряд и, я опять падаю. Лежать и не вставать? Нет. Поднимаюсь. Выпуская несколько пуль вперед и опять бегу.

Мне совсем не страшно. Не знаю почему. Я хочу заставить себя бояться и не могу. А в голове проклятый шум.

Где мой друг? Я зову его, но дым отвечает мне сотней голосов и, я не знаю куда бежать.

Вдруг все замерло. Странная тишина. Так хорошо. Крики и стоны где-то далеко. Останавливаюсь. Как же тихо! Неужели бой окончен. Неужели это конец.

Вдруг слышу какой-то свист. Он приближается откуда-то сверху. Что-то падает рядом, и я поднимаюсь в воздух. Резкая боль. Огонь. Черное небо. Дождь. Дым. Грязь. Тишина...

 

***

Почему так тихо? Я умер? Нет. Я вижу себя. Дым рассеялся, я вижу вокруг много мертвых тел и больше никого...

Кроме НЕЁ. Маргана, она здесь!

Словно маленькие звезды, над мертвыми пляшут желтые огни. А она словно призрак плывет среди них. Как же ОНА прекрасна!

Она в черном плаще с высоким воротом. Ветер поднимает его, и я вижу ее обнаженное тело. Маргана нежно берет огоньки и прячет их в складках своего плаща.

Вот ее взгляд устремляется на меня. В моей груди словно что-то тает. Она идет ко мне. Легкие шаги призрака и тишина...

Маргана склоняется надо мной и я вижу ее бледную грудь. Ее губы касаются моих, и я чувствую, как что-то теплое пробегает вдоль спины. Бешено колотится сердце. Я протягиваю руку к ее щеке, и она отвечает мне. Боже, как же нежна твоя кожа! Я глажу ее, а сам плачу. Не знаю почему, ведь мне хочется смеяться. Ветер снова поднимает ее плащ, открывая обнаженное тело. Я бросаюсь к ней и осыпаю ее бледную кожу поцелуями. Грудь, живот, ноги, а она гладит меня по волосам. Я обнимаю ее, боясь, что она исчезнет, а Маргана наклоняется и опять целует меня. Ее губы такие холодные, что я вздрагиваю. Я шепчу: «Не оставляй меня». Она накрывает нас своим плащом и мне становится тепло. Я чувствую ее запах. Так пахнет только осень. Что-то быстро начинает расти во мне. Будто в один миг чему-то стало тесно внутри моего тела. Я чувствую, как оно поднимается к груди. Один удар и моя грудь раскрывается как цветок. Я кричу: «Маргана!». Дальше пустота...

 

***

Пересекая поле недавней битвы, Ларр увидел Виллеса и, хромая, бросился к нему.

- Приятель! Вил! Ты жив! А я уж думал, что ты погиб! Эти гады устроили нам ловушку, но мы их всех положили. Вил, мы – герои!

Но, приблизившись, он остановился и замер. В груди Виллеса торчал осколок снаряда. Он как-то странно сопел и его взгляд был устремлен в небо.

- Вили! Как же это? – Лари упал перед товарищем на колени. – Вили!

В ответ молчание.

Он бросился к своей сумке и стал рыться в поисках аптечки.

- Ничего, приятель. Все будет хорошо. Вот увидишь. Мы тебя поднимем на ноги. Помнишь, ведь это я должен быть первым. Помнишь. – Ларр уже кричал.

Он приготовил бинты и мазь.

- Прости, братишка, но я должен вырвать у тебя эту штуковину иначе может пойти заражение.

Он знал, что все усилия бесполезны, но не желал верить в это. Схватив дрожащими руками осколок, он рванул его на себя. Брызнула фонтаном кровь.

- Маргана, - прохрипел Виллес и замер.

Лари наклонился к товарищу и понял, что тот умер. Он отбросил бесполезную аптечку в сторону и лег рядом. Проходили часы, тая в бесконечности, а Ларр молча смотрел на черное небо, и только слезы медленно катились по щекам.

Близился закат, дул ветер, было очень тихо, и только в лесу шумели деревья...

(Космическая эра)

Большинству фантастов двадцатого века, космическая эра казалась некой абсолютно новой эрой, где всю планету заселяет большая индустриальная цивилизация, похожая на один огромный Нью-Йорк или Токио начала двадцать первого века. Где все мужчины носят короткие стрижки, а женщины по-деловому укладывают волосы. Где каждый человек одет в комбинезон, где вся власть в руках закона, и в мире царит порядок, где у каждого есть свой автомобиль или аэромобиль. Мне становится весело, когда я читаю книги или смотрю фильмы про наше время. Меня умиляют эти выдуманные воздушные аэромобили, которые рассекают небо над городом.

            Но ничего не изменилось. По-прежнему полно нищих и голодных, по-прежнему люди замерзают на улицах и гибнут в жестоких войнах. По-прежнему на улицах, где полно самых обычных домов – коробок, можно встретить длинноволосых рокеров, панков и лысых скинхедов. Города пестрят от разнообразия одежд и стилей. По-прежнему молодежь пьет пиво, курит травку и любит смотреть футбол. Все также по дорогам носятся автомобили, которые хоть и стали намного лучше, но не летают по воздуху. По-прежнему люди ездят на поездах и летают на самолетах.

По-прежнему появляются книги о мире будущего, который видится современным фантастам таким, каким виделся его предшественникам двадцатого века. Ничего не изменилось. Мир остался прежним.

Я смотрю на людей, которые кутаются в плащи, укрываются под зонтиками или под навесами от дождя и понимаю, что вся их жизнь это непрерывная  спешка, их глаза полны забот, а лица серьезны до омерзительности. Никто из них не знает, что они живут во времени, о котором многие поколения только мечтали. Большинство из их предков отдало бы свою жизнь ради того, чтобы увидеть, как взлетает шатл или космолет. А мы слышим рев их двигателей изо дня в день и воспринимаем это так, как и должно быть, как одну из наших повседневностей, как звук проходящего поезда или шум проезжающей мимо нас машины. Ничего не изменилось.

А я? Я лишь частичка этого огромного мира. Я такой же, как они. Может быть, кто-то в этой огромной массе бредущих по своим делам людей, смотрит на меня и, видя мое серьезное лицо, думает то же самое.

Я чувствую себя одиноким. Я одинок в этой толпе одиноких. Иногда мне кажется, что все наше бегство, наши заботы и наша серьезность – это лишь бегство от своего одиночества. Я знаю, что многие из этих мрачных лиц, ползущих мне навстречу, не считают себя одинокими, у них хорошая семья, хорошая работа и друзья. Но они просто пытаются укрыться во внешнем мире от того, что следует за ними по пятам. Все мы беглецы. Мы открыли дорогу во вселенную, к новым мирам и планетам, а возможно и к новым цивилизациям для того, чтобы убежать подальше от Земли, подальше от себя. Все мы беглецы.

Но я верю, что можно прекратить этот бег, побороть страх и, остановившись повернуться и взглянуть в глаза нашему преследователю. Почему-то мне кажется, что тогда я не увижу за собой ничего и пойму, что бежал напрасно. Но это всего лишь предположения, а пока я один из множества беглецов.

Что мешает мне? Не поверите. Работа, родители, друзья.

Иногда бывают мрачные дни, когда за окном льет дождь и в квартире как-то ужасно пусто. Тогда я сижу у окна и, наблюдая за стекающими по стеклу каплями, думаю о смерти. Да именно о ней. Каждый может сказать, что когда-нибудь задумывался о конце своего жизненного пути. Но для многих смерть – это просто слово, думая о ней, они не понимают, что она когда-нибудь придет и за ними. Каждый умрет, вопрос лишь в том, когда это произойдет. Может через год. Может через неделю. А может завтра.

Смерть близких нам людей заставляет почувствовать дыхание нашей смерти. В мертвом теле, над которым мы проливаем много слез, мы чувствуем ее прикосновение. Когда-нибудь и нам суждено лежать вот так, а кто-то будет проливать слезы над нашим телом. В такие моменты, начинаешь ценить жизнь, любить каждое ее мгновение. Хочется гулять под дождем, завести кошку, растратить все накопленные с трудом деньги. Хочется совершить, что-нибудь запретное.

Невольно начинаешь задумываться: что ты оставишь после себя? Я перебираю свою жизнь и не нахожу ничего достойного. Я понимаю, что у меня еще все впереди: семья, дом, дети, дерево и все такое. Но все же.

Мой сосед умер два года назад. Хороший был старичок. У него было все. Он построил дом, воспитал двух хороших сыновей и дочь, посадил на даче целый сад. И что? Теперь он мертв. Дачу продали. И уже никто не помнит его. Даже дети стали редко навещать его могилу. Как-то гуляя, я проходил мимо кладбища и вспомнил, что два года назад здесь хоронили моего старика. Я с трудом отыскал его заросшую сорняком могилу. Мне почему-то стало жалко его, и я прибрал место захоронения. После присев на лавку, я смотрел на фото моего соседа. Он улыбался мне с могильной плиты. В этом зрелище было что-то до боли тоскливое. Я вспомнил, как часто обращался к нему за инструментами или за советом, а он, выпуская дым из деревянной трубки, всегда смеялся и был рад помочь. Я не переносил запах табака, которым постоянно несло от старика, но я любил его. Мне хотелось верить, что он не впустую прожил свою жизнь. Мне очень хотелось в это верить.

Я слышал много пафосных идей о бессмертии, о том, что любая жизнь проживается не зря. Это красивые мечты. Во снах, я часто возвращался на кладбище, к могиле старика и рассказывал ему об этих идеях, пытался убедить в полноте его жизни. Каждый раз наш спор оканчивался ничем, потому что я не мог доказать того, чего на самом деле не понимал. Когда старик исчезал, я оборачивался и видел призраков. Все они смотрели на меня и будто чего-то ждали. Мне становилось страшно, потому что среди них я находил себя.

С тех пор, каждое утро, вставая с постели, я говорил себе, что с сегодняшнего дня начинаю новую жизнь. Но, сливаясь с  толпой,  я постепенно забывал о своем желании, и моя решимость медленно растворялась в дневных заботах, чтобы вечером вернуться вновь. Это происходило изо дня в день, и я не знал, как вырваться из этого зловещего круга.  

Нет! Христос должен был быть распятым, иначе не появилось бы такой прекрасной музыки!

Сатана

Я был квенди из третьего поколения. Мы называли стариками тех, кто родился до нас, хотя они и выглядели не старше нас. Эльфы вечно молоды. Но только внешне. Внутри же они стареют также как и все остальные. Не мне тебе говорить, ты и сам все знаешь.

            Старейшиной нашего селения был Эленихин. Он был одним из первых квенди. Все считали его мудрым и справедливым. Эленихин обладал недюжинной силой и яркими глазами. Все, кто встречал его первый раз, уносили с собой воспоминание о синих холодных, словно свет далеких звезд, и в тоже время ослепительно пылающих безднах. Старейшина имел очень большую власть над квенди. Одни его уважали, другие побаивались, но слушались все. Он старался быть добрым и приветливым, но в этой доброте и приветливости была некая жесткость. Когда я был еще очень маленьким, мы с другими детьми решили подшутить над ним. Найдя в лесу небольшую березу, мы выкопали ее и принесли к его дому.

Эленихин сидел и что-то мастерил. Я и еще трое мальчишек подняли дерево и начали раскачивать перед окном, изображая буйство ветра. Мы хохотали, представляя изумление старейшины. Но внезапно, я увидел, что качаю березу один, а пятки моих соучастников сверкают около озера. Я растерялся, а выскочивший на улицу Эленихин, схватил меня за руку и поволок в свой дом. Обливаясь слезами, я умолял его отпустить меня, а он, втащив меня в свою комнату, усадил на большой дубовый стул и заставил смотреть, как он работает. Его инструменты наводили на меня ужас, и я весь дрожал. А он молча делал свое дело, и от этого молчания становилось еще ужасней. Когда к нему заходили квенди, кто спросить что-то, а кто одолжить муки или соли, я жалобно смотрел на них, умоляя забрать меня отсюда, а они проходили мимо, словно я был лишь мебелью, тем стулом, на котором я сидел. Под вечер Эленихин отпустил меня. Я бежал домой, заливаясь слезами облегчения. После этого, я долго обходил дом старейшины стороной. Я боялся встретить его и всегда сворачивал, когда он появлялся впереди. Мой мучитель часто приходил ко мне в кошмарах, и в темноте мне казалось, что его руки тянуться ко мне. Но я подрос и забыл о своем страхе.

Наше поселение тянулось вдоль большого поля. Летом оно было усыпано цветами, а зимой превращалось в белоснежное море. Когда смотришь на эту белесую гладь, она всегда манит. Хочется взрыхлить ее непорочность. Хочется купаться в ней. Мне всегда нравился, скрип, которым отзывался снег на прикосновение обуви, я любил смотреть, как блестит наст, играя со звездным светом. Когда ветер был не так колюч, а мороз не столь беспощаден, мы с друзьями раздевались догола и, вспенивая снег босыми ногами, бежали вперед. Когда кто-то из нас проваливался по пояс, мы смеялись. Бывало, не удержишься и упадешь, скрывшись с головой, а потом, вскочив, падаешь опять. Тогда под хохот товарищей лепишь снежок и кидаешь его в кого-нибудь. Вот, чей-то улыбающийся рот давится снегом, и теперь смеешься ты, и все лепишь и бросаешь, лепишь и бросаешь. А потом, набегавшись и наигравшись, мы валились в снег и, расставляя руки в стороны, смотрели на небо. Пролетали вороны, закрывая своими крыльями звезды, дыхание и биение сердца были настолько быстры, что, казалось, еще немного и тело взорвется, и из груди вырвется птица и устремится в небо. Я всегда лежал молча, а мои друзья довольно кряхтели. Рядом со мной лежало волосатое тело Хонаро. Я всегда удивлялся, почему он такой волосатый. У меня и других квенди волосы росли только под мышками и на голове. Он же был полностью покрыт жесткой щетиной. Грудь, живот, спина и ноги были щедро усыпаны черными волосами. Лишь только его лицо было гладким, как у остальных эльфов. Мы часто шутили над необычностью Хонаро, а он никогда не обижался. Более того, он гордился своими волосами и утверждал, что именно таким должен быть настоящий мужчина. Когда мы валялись в снегу или резвились как волчата, его тело покрывалось маленькими сосульками. Это выглядело очень забавно, и мы любили дергать за них во время борьбы.

            Мы делали вид, что одни, но на самом деле из окон поселений за нами наблюдало множество пар глаз. Квенди считали нас безумными и в то же время принимали наши выходки как проявление силы воли. Когда я видел, как в окнах появляются лица, говорил Хонаро:

            - За нами наблюдают.

            А он улыбался и отвечал:

            - А тебе то что. Зачтется. Может, какая молоденькая квенди приметит тебя.

            И тогда я старался бежать быстрее, прыгать выше и бросать снежок точнее. Мы говорили друг другу, что делаем это для себя, так и было отчасти, но только отчасти. Со временем, мы начинали представлять лица, следящие за нами, выдумывать их мысли, вздохи и восторги, которые в эти мгновения касались только нас. Сколько же надуманности и лицемерия было в нашей выходке. Но мы были счастливы.

            Належавшись в снегу достаточно, так что ноги и руки начинали неметь, мы шли в селение. Ступни были словно деревянные, а мы раздвигали пошире плечи и чувствовали себя героями. Девушки, в теплых кожаных куртках, улыбались нам, а мы делали вид, что не замечаем их, что полностью поглощены нашими ощущениями. На самом же деле, мы думали только о них. Эти улыбки мы принимали, как лавры победителя и если бы не они, наше удовлетворение было бы не столь полным.

            Тогда я встретил Йавинелле. Она была прекрасна и смела. Она единственная не побоялась подбежать к нам и, схватив меня за голову, поцеловать в губы. Помню, как тогда хихикали ее подруги, а я уже был не победителем, а побежденным. Я смотрел на ее розовые щеки, на ее улыбающийся рот и не мог оторвать глаз. Тогда, она потрепала меня по голове, словно ребенка и сказала:

            - Чего молчишь, или язык проглотил.

            А я не знал, что сказать и потому сказал, что люблю ее.

            С тех пор мы были вместе. Йави, так я звал ее, была нежна и таинственна. Я был без ума от нее. Мы боялись расстаться даже на минуту. Вечером, когда ее родители, ложились спать, я пробирался к ней через окно. Мы старались говорить шепотом, но когда я смешил ее, она забывалась и начинала хохотать. Из-за этого, я несколько раз чуть не попался старому Ильвэ, если бы вовремя не спрятался под кроватью. А утром, я легонько целовал ее в щеку, боясь разбудить, и уходил.  

 

…Иду по каменным коридорам Норготронда. Вокруг царит приятный полумрак, легкий ветерок поигрывает с еще мокрыми волосами. Прикладываю руку к каменной стене, чувствую холод и слабое постукивание, будто где-то далеко бьется чье-то сердце.

Тук-тук, тук-тук.

Закрываю глаза и ощущения усиливаются; мое сердце и сердце мира начинают биться вместе, хочется целый день слушать эту мелодию. Провожу легонько рукой по камням, словно поглаживая их, и иду дальше.                                                                  ***

У двери в залу я не встретил стражи, значит сын Финарфина пришел один. Я вошел внутрь. Финрод сидел в кресле, рядом с огромными многоэтажными шкафами, забитыми книгами. Лучи утреннего солнца проникали в книжную залу через два отверстия в стене. Правитель поздоровался и, указав на соседнее кресло, предложил мне сесть. Глаза его лучились светом и теплотой, величие было в его жестах, рядом с ним я чувствовал себя ребенком. Он улыбнулся и сказал:

            - Я долго знаю тебя Эарен сын Сулимэ. И от меня не укрылась твоя способность читать в сердцах живых существ. Когда другие нолдор запирались в своих кузницах и мастерских, чтобы творить украшения и оружия, ты отправлялся в лес.  Я видел, как ты руководишь эльфами, знаю, как ты внимателен и умен, а главное мне кажется... – Финрод наклонился ко мне. – Что ты слышишь его. Ты слышишь, как бьется сердце Арды? 

            Я хотел возразить, но повелитель жестом остановил меня:

            - Не отговаривайся. Я тоже очень хорошо знаю эльфов и умею читать в их сердцах.

            - Но я... Я не знаю что это. Иногда я слышу это в камне, иногда в воде, иногда я различаю это в пении птиц или  вое ветра. Оно звучит по-разному, но я чувствую, что это одно и тоже.

            - Это оно. Ты слышишь его! Такое встречается редко. Даже не всем валарам это подвластно, хотя их судьбы и связаны с судьбой мира.

            - Нет. Я не слышу его. Моя тоска, мой страх обманывают меня.

            - Не отрекайся от дара, который имеешь. Он еще понадобиться тебе и послужит Нарготронду, а может даже и всем нолдор. Ты знаешь, что в восточных лесах появились адан, чьего прихода мы давно ждем. Я встретил их.

            - Я слышал это от Фалмариона и Сорона.

            - Я хотел бы, чтобы ты отправился обучать их. Они родились недавно и знают слишком мало, а главное могут выбрать неверный путь. Их век краток, и потому им надо успеть многого достигнуть. Я хочу, чтобы ты подарил им все наши знания. Я чувствую в них силу и красоту, которая затмит со временем эльфов и валаров. Людям даны великие дары, но сразу после рождения их посетила тьма, посеяв в их сердцах неведомые мне семена. Я боюсь за адан, боюсь, что плод будет ужасен, что он уничтожит их. Но я также боюсь ошибиться, ведь тьма несет в себе много силы и красоты, а не только страх и гибель.

            - Как? А Моргот? Тьма – само зло.

            - Брось. Ты ведь не веришь в это. Так думают ослепленные гневом и жаждой мести, но не ты... Не я. Вспомни, когда мы родились, разве было что-нибудь прекраснее тьмы. Помнишь черное небо, усыпанное звездами. Благодаря ей, мы смогли увидеть их. Мы любили ее, а она учила нас. Многие это забыли. Но я помню, – последние слова Финрод произнес очень тихо, но я услышал.

            И тогда, то, что я долго боялся сказать, хлынуло из меня неудержимым потоком.

            - Я тоже помню! Тьма лишила меня зрения, и я научился слышать, она лишила меня слуха, и я обрел зрение. Тьма наделила меня моим даром. Родители меня нарекли сыном Тьмы – Морионом, за то, что я любил беседовать с ней, но потом из страха перед валарами изменили на Эарен. Меня пытались заставить забыть все, но я помню. Я помню!

            Правитель смотрел на меня, и огонь плясал в его глазах.

            - Я знал это! Именно поэтому мой выбор пал на тебя...  Исполнишь ли ты мою просьбу?

            - Да. Но я не обещаю, что смогу помочь им. Говорят, они грубы и невежественны.

            Финрод улыбнулся:

            - Может показаться и так. Но у тебя более тонкое зрение, ты сможешь увидеть в них то, чего не заметили другие.

            - Но чему мне учить их? О Эру, о валарах, о Арде? Но истинны ли наши знания? Имеем ли мы право навязать наше миропонимание людям?

            - Ты глубоко мыслишь Эарен. Я не сожалею, что выбрал именно тебя. Думаешь, я не думал об этом? – правитель встал и подошел к отверстию в стене.

            Я мог различить лишь его фигуру, одетую лучами утреннего солнца.

            - Заставить их принять наши истины? Это жестоко и неразумно. Адан – другие и они сами должны выбрать себе путь.

            - Но ты ведь говорил, что, уча, я должен уберечь их от злого пути! А что если их путь связан со злом? Что, если их сущность – зло?

            - Ты неправильно понял меня nildo. Я говорил, что людей нужно уберечь от неверного пути. Их путь может быть любым, но это должен быть именно их путь! Я хочу, чтобы ты понял их, проникся их мыслями, познал их сердца. Я хочу, чтобы ты освободил их от всех границ мышления, от всяких чужеродных истин, вернул их к себе. Тогда узнав себя, они откроют свой путь!

            - Но как  у эльфов, у каждого человека может быть своя истина.

            - Да и ты должен дать им лишь путь, ведущий к свободе, чтобы, пройдя им, каждый мог бы сделать свой выбор.

            - Извини правитель, но это задание мне не по силам. Я не знаю, что такое свобода. Я сам узник. Как томящийся в темнице может учить о свободе?

            - Осознание своего рабства – это первый шаг на пути к свободе! – Финрод повернулся к окну, подставив свое лицо теплому свету.

            Я встал и, подойдя к нему, тихо произнес:

            - Свободы нет.

            Мне стало страшно за свои слова. Хвала Эру, что я произнес их шепотом, чтобы не испугать те великие мысли, что родились в этой комнате.

            Финрод повернулся ко мне и в его глазах я не увидел гнева. А я ждал его. Я хотел, чтобы он накричал на меня, поругал за неразумие и глупость, привел массу доводов в пользу свободы, только бы те слова, что я произнес, были забыты, уничтожены. О, Великий Манвэ! А он по-прежнему улыбается, а в глазах великое спокойствие. Что же может вывести тебя из себя. Я восстаю против твоей идеи, а ты молчишь.  Я свожу все твои стремления к нулю, а ты спокоен. Не молчи, скажи что-нибудь!

            - Свободы нет, правитель. Это великая идея, но только идея. Не больше. Никто не может быть полностью свободен. Мы всегда зависим от чего-то. Всегда! От природы, от окружающих нас эльдар, от валар, от нашего тела, от наших идей. Свободы нет.

            Финрода ничуть не смутили мои слова.

            - Ты прав той свободы, о которой ты говоришь, нет. Но она и не нужна. Ведь она привела бы любое существо к исчезновению. То, что ты подразумеваешь под свободой – это отсутствие зависимости, небытие.  Но быть свободным можно даже тогда, когда твои руки и ноги сковывают цепи. Смотри! – он указывал мне на что-то за окном, - Видишь ястреба! Видишь, как он парит над миром! А ведь он тоже зависит от мира, ему тоже надо добывать пищу, чтобы не умереть. Я не смогу тебе объяснить, что такое свобода. Мы взялись выразить то, что нельзя выразить словами. Смотри! Смотри и ты поймешь, о чем я хочу сказать.

            Я посмотрел туда, куда он  указывал. Теплые солнечные лучи согрели лицо, внезапно налетевший легкий ветерок стал играть с моими волосами... Он был прекрасен. Расправив крылья, ястреб, словно владыка, гордо скользил по ясному небу. Мир замолчал. Молчало и мое сердце. Куда все исчезло? Кто я? Вокруг синяя пустота. Вокруг чего? Ведь меня нет. Что за легкость. Я небо... Ясность. Тишина. Где-то запел соловей. Где? Во мне. Зажурчал ручей. Тоже во мне. Шум волн, музыка дождя, чей-то плач и смех, крики и шепот: все это я слышал из себя – из тишины. Я почувствовал чью-то боль; кто-то был счастлив и я почувствовал радость. Что такое? Что твориться со мной?  Я растворился. Я Арда или Эа? Все звуки и видения складывались в тихую пустоту, которой был я. На языке вертелось долгожданное слово, словно вольная птица в клетке, оно било могучими крыльями, но я не решился произнести его, боясь, что видение исчезнет.

            - Что ты видишь? – Финрод говорил шепотом, будто боясь прогнать что-то хрупкое, что может испугаться даже самого легкого звука.

            Я хотел ответить, но не смог подобрать слов. Nildo, зачем ты гонишь от меня ЕЕ своим голосом. Молчи, пожалуйста. Молчи...

            Он посмотрел на меня, и мудрая улыбка вновь озарила его лицо. Он знал. Он тоже видел. В его глазах я увидел отражение вечности...

            Когда я покидал читальную залу, Финрод сказал мне:

            - Знай Эарен, что идешь ты к людям не только учить, но и учиться. Они не так невежественны, как кажутся. Возможно, адан дадут тебе знаний больше, чем ты им. Теперь ступай. И не забывай о своем даре, не забывай, что можешь слышать... свое сердце.

Их сон соединен любовью

За гранью бесконечности,

Где пляшут даже звезды,

Под тихую музыку вечности...

Бьется сердце! К жизни и безумию взывает оно. В гибели своей оно видит избавление от себя, в муках и страдании предвидит свое счастье. Где те крылья, что унесут меня от себя самого, где те шипы, что причинят мне боль? Ведь крови жаждет сердце мое. Напиться хочет и напоить жаждущего. Где те сосуды, что разделят со мной огонь моей крови? Где те, кто в любви своей будут скрывать себя от меня? Ибо сердце мое жаждет тайны. Как же я устал ходить протоптанными дорогами, по терну и камню скучает нога моя, на неизведанные горы хочу я взобраться и там петь песнь свою и танцевать. Пресытившись толпой и одиночеством, к третьему стремится душа моя, и трепет чувствуется в ее стремлении.  Страха полна храбрость моя, слабость движет силой во мне. От того, что люблю больше всего, убегаю я, пытаясь в печали найти наслаждение. Тайну люблю я и потому удаляюсь от того, что хочу любить. Насколько же коварнее счастье, чем страдание. Оно являет мне все сокровища, в поиске которых обретал я блаженство, так что мне приходится прятать их, чтобы потом искать. И в этом безумство и мудрость моя.

Не для того, чтобы плакать, пришел я, но для того, чтобы смеяться. Смеяться над своей болью, над своим счастьем, над своей любовью и ненавистью, как отец, взирая на шалости своих детей. Не убежище для меня безумие, но полет, полный опасности и свободы. Силу желает излить сердце мое, и для этого нужна опасность, оно желает гореть в огне любви и страсти, и для этого необходима свобода.

Уже вижу я дорогу мою, сквозь туман страха просматриваются ее очертания. Не только ввысь ведет она меня, к моим звездам, но и вниз, к моим демонам, ибо не существует верха и низа. И падая в бездну, я поднимаюсь на гору. О жизнь, как безумна и загадочна ты, и именно за это я люблю тебя. За битву и танец обретаешь ты поклонника во мне, потому что скучен мир без сражения и веселья. Смертью своей высказываю я почтение тебе, ибо ты восхищаешься теми, кто склонен умирать; как женщина, вожделеешь ты больше того, кто не раб красоты твоей. И за это я люблю тебя, за твою женственность, за твою страсть к непокоренным тобою.

Фалмарион знал, где искать Эарена, поэтому Финрод поручил ему позвать его. Не долго думая, он отправился к Квильдэ – маленькому горному озеру – где его друг всегда встречал рассвет.

            - Aiya nildo! – приветствовал он друга.

            - Ai! – одежда Эарена аккуратно сложенная лежала на траве, сам же он не спеша, плыл к берегу.

            - Тебя зовет повелитель. Он просил передать, что будет ждать тебя в книжной зале, после восхода солнца.

            - Передай, что я приду, – у берега он остановился и перевернулся на спину.

            Звезды тускнели, уступая место новому дню.     

- Ты не знаешь, зачем меня вызывают? – спросил Эарен. Фалмарион, что-то ответил, но он не услышал. Вода заботливо несла его тело. Он любил это озеро, любил постоянно царивший здесь покой. Любил отдаться ему, лечь, расставив руки и ноги и наблюдать, как исчезают звезды, и занимается рассвет. Да чего же прекрасен мир, лежать бы так вечно, забыв о войне, доверится воде подобно кленовым листьям, что плавают рядом, и плыть, плыть.

- Финрод не сказал. Но мне кажется, тебя отправляют в Дортонион. – слова друга вырвали эльфа из размышлений.

            Фалмарион сидел на берегу, длинные черные волосы перетянуты серебреным обручем, черные жгучие глаза обращены к небу, за спиной добротный меч, в гордой осанке чувствуется великая сила и вечность -  истинный Нолдо.

- Я слышал, там появились адан, – он бережно сорвал маленький цветочек и, оторвав взгляд от неба, принялся разглядывать его, - Тебя наверно отправят к ним.

            Перевернувшись на живот, Эарен поплыл к берегу.

- Может быть.

- Твое равнодушие пугает меня, - в голосе Фалмариона слышалась тревога – Nildo, что с тобой?

- Я устал,– сказал Эарен, ступая босыми ногами по прибрежной траве, - Я устал.

            Когда его друг ушел, он поднял брошенный им маленький цветочек и присев на влажную от росы землю, смотрел, как восходит солнце.

            …Мы опаздываем на день рождения нашей знакомой. Я иду, держа мою любимую за руку. Мы  шутим, смеемся. Я счастлив, ведь ОНА со мной. Какое это блаженство быть с НЕЮ рядом! Как прекрасен мир подле НЕЕ! Я люблю ЕЕ… У меня нет слов, чтобы описать мою радость. Как же изворотливо наше счастье, что его труднее поймать, нежели страдание. О последнем всегда можно говорить, писать. Для счастья же, у меня никогда нет слов. Из говорящего я превращаюсь в слушающего, упиваясь мелодией, исходящей из моего сердца. Я безумно счастлив! 

            Вот подходит наш троллейбус, мы бежим, чтобы успеть на него. Я шучу, и ОНА смеется. Как же сильно я люблю ее смех! Люблю, когда из-под пухленьких губок показываются остренькие зубки, люблю поющие карие глаза. Словно идолу, готов я поклоняться ЕЕ улыбке, броситься на колени и целовать ноги, лишь бы ОНА улыбалась вечно. Вечно, мне одному!

            Мы едем. Она молча смотрит в окно. Неужели опять грустит, неужели печаль снова сомкнула ЕЕ уста, приказав улыбке убираться прочь. Нет, не надо! Это самое страшное для меня – видеть ЕЕ такой. Смейся любовь моя. Неужели ты не знаешь, как убивает меня ТВОЕ молчание. Мое сердце желает наполниться твоим смехом, твоим весельем и радостью. Не оставляй меня больного любовью.

            Я пытаюсь вызвать у НЕЕ улыбку, поднять ЕЙ настроение, но безуспешно. Меня начинает раздражать мое бессилие. А ОНА молчит. Как же холоден ЕЕ взгляд теперь; погруженная в свои мысли, ОНА забывает о моем голодном сердце. Как ОНА жестока в эти мгновения. Я хочу схватить ЕЕ за плечи и потрясти, остановить проникновение этого ужасного холода, но вовремя одумываюсь. Что я делаю? Думаю только о себе. Я чуть не сошел с ума. Чуть не сотворил нечто непоправимое. Прости меня моя любовь. Я должен быть сильнее, и не давать всяким глупостям выводить меня из себя. Собравшись, я заставил себя улыбаться снова. Я готов на все, лишь бы моя любимая была счастлива.

            Мы приехали. Я снова заговорил с НЕЙ, как ни в чем, ни бывало. Кажется, ОНА не заметила моей внутренней борьбы. Тем лучше. Я снова принимаюсь за шутки, пытаясь заглушить недавнюю боль, причиненную ЕЕ молчанием.

            Мы пришли. Все гости уже почти собрались. Из присутствующих, я не знаю почти никого. Опять мне приходится изображать радость, чтобы не обидеть именинницу. Я ненавижу это. Ненавижу слабость, что из боязни обидеть кого-нибудь, заставляет меня скрывать свои чувства. Меня повели снять обувь и поставить сумку. Моя любимая уже за столом, вновь веселая. Гостей ОНА знает всех, не то, что я. ОНА смеется с каждой пустой шутки, которыми плюются ЕЕ знакомые. Это немного задевает меня. Я вспоминаю, как пытался внести веселье в ЕЕ молчаливую грусть и те холодные взгляды, которые ОНА бросала на меня при этом. Мне становится больно. Неужели я опять за свое. Слабак. Успокойся. Возьми себя в руки.

            ОНА садится через одного человека от меня. Неужели, я чем-то обидел ЕЕ, что ОНА не хочет быть со мною рядом. Все вокруг веселятся, радуются друг другу. Это унижает меня. Я всегда чувствую свою неполноценность, когда вижу таких счастливых людей, когда слышу их воспоминания о совместных радостях жизни, когда слышу, как они шутят между собой, смеются над понятными им одним вещами. Моя жизнь больше похожа на жизнь кочевника. Я всегда переходил из одной компании в другую, но такой крепкой постоянной у меня не было. Мне стыдно признаться, но я смущаюсь. Боюсь сказать лишнее слово. Я будто чужой среди своих, и от этого мне становится ужасно скучно. Я хочу сделать что-нибудь гадкое, хочу вызвать всеобщее негодование, чтобы хоть чем-то отличиться в этой компании. Когда ко мне обращаются, мне приходится играть веселого, довольного человека. Это раздражает меня. Как же мне хочется заставить их побыть в моей компании, почувствовать боль моего одиночества. Я хочу сейчас побыть один, хочу побродить вдоль реки или по парку, лишь бы вдали от этих счастливых, удовлетворенных людей. Не хочу, чтобы они меня помнили или знали. Хочу быть один. Даже веселье моей любимой оскорбляет меня. Я, наверное, схожу с ума. Я встаю и выхожу из-за стола. ОНА спрашивает, куда я иду. Я отвечаю, что в туалет. Я выхожу из комнаты и иду на балкон. Даже свежий воздух не приводит меня в чувство. Голова начинает кружиться. Я закрываю глаза и полностью предаюсь этому круговороту. Изредка боль дает о себе знать. Открыв глаза, я перегибаюсь через край. Сердце начинает стучать быстрее. Я улыбаюсь, торжествуя победу больного разума над телом, полным страха. Да, именно тело боролось за мою жизнь, оно под влиянием страха не давало моему сердцу толкнуть себя вниз.

            Постояв еще несколько минут, я снова вернулся в комнату. Гости достали гитару и начали петь. Эти песни проворачивали кол в моем сердце. Я вспомнил, что скоро мой день рождения, и мне стало противно. У меня было жуткое желание унизить себя, и я начал разговаривать с воображаемыми собеседниками, представляя их присутствующими гостями. Они будто говорили о моем дне рождения, а я кричал, что это недостойный праздник, проклиная эту мрачную дату и себя самого. Была в этой дискуссии и моя любимая, это делало меня еще более жестоким к себе. ОНА просила меня одуматься, а я говорил, что она будет счастлива, если я сдохну. Мои мысли немного успокоили меня, дав некоторый выход моей злобе. Я снова попытался влиться в коллектив, чтобы не расстроить ЕЕ. У меня не получается. Это раздражает меня. Я не хочу, я не могу веселиться. Где луна? Я хочу выть, потому что теперь вижу в себе волка, а не человека. Одинокого, потрепанного, старого волка, который жаждет бежать навстречу своей смерти. Где ты?..

            Мы едем домой. Моя любимая в хорошем настроении. ОНА смеется, шутит. Я не могу присоединиться к ней. Что-то ужасное затуманило мой разум. Я чувствую, как болит сердце. Я не знаю, что со мной… Я вылетаю из троллейбуса и иду не знаю куда. Мне хочется кричать. ОНА идет за мной. Спрашивает, что со мной. Я ничего не отвечаю. Наконец на мосту я останавливаюсь. ОНА смотрит мне в глаза. Не помню, сколько раз она покоряла меня этим взглядом, отметая прочь все обиды и тревоги. Но не теперь, боль слишком сильна. Я отворачиваюсь и закрываю глаза. Вновь начинает кружиться голова. На миг я представляю себя птицей, летящей над бескрайними просторами океана. Шум волн манит меня. Бушующая поверхность будто зазывает мое бушующее сердце.  Я складываю крылья и падаю вниз. Если бы птицы умели смеяться, я бы смеялся. Вот я уже совсем близко. Слышу, как кричит моя любимая. Мне конец! Я проклинаю себя и этот мир. Катитесь вы все к черту, счастливые! Прощай, жизнь, здравствуй, смерть, моя милая спутница. Не знаю, почему я плачу, в этот момент. В момент моей смерти, моего освобождения. Я умру назло всем вам! Назло тебе, моя любовь! Прощайте! Я тону! Я утопаю!…

Очень темно. Жутко. Я ничего не вижу. Иду осторожно, ногами прощупываю каждый клочок земли. Где-то воет ветер, играя свою ужасную мелодию на развалинах зданий. Под ногами хрустит галька. Я стараюсь ступать как можно тише, но у меня не получается. Каждый шумок для меня подобен грому. Мои руки, сжимающие оружие, предательски потеют. Где я? Кто я? Целые сутки я бродил по развалинам, выискивая оставшихся в живых. Помню плач, слезы и много крови. Голова раскалывается от усталости. Я давно ничего не ел и хочу спать. Если бы не мой страх, я бы сегодня сошел с ума, но он заставляет меня держать себя в руках, потому что если меня найдут… О нет, лучше не думать об этом. Лучше умереть сейчас.

Мои глаза привыкают к темноте. Я уже вижу, как вхожу в помещение, которое когда-то было детской спальней. Вижу обломки детской кроватки, обугленные розовые обои на стене, множество каких-то игрушек на полу. Когда-то здесь резвилось дитя, видя чудовищ лишь в своих кошмарах; теперь они стали реальностью, кошмаром наяву. Здесь темно и сыро. И еще какой-то знакомый запах. Он не дает мне покоя. Я не могу вспомнить, откуда я знаю его. Сердце бешено колотится, я чего-то боюсь. Что-то там, в углу. О боже, только не это! Только не это!.. Оно не шевелится. Я навожу на ЭТО свое оружие и начинаю приближаться. В голове пульсирует боль. Вот, я уже рядом, касаюсь его дулом своей винтовки и…

Рев разрезает тишину, словно кричит животное. Он кажется мне очень громким. Я испытываю страх.

Существо не шевелится. Я вглядываюсь и вижу плюшевого медвежонка. Слава Богу! Это всего лишь игрушка! Один глаз оторван; ткань, бывшая некогда яркой, теперь вся в грязи. Я осторожно беру эту игрушку и подношу к лунному свету, чтобы лучше рассмотреть. Судя по швам, медвежонок когда-то улыбался, теперь его рот был разорван, и оттуда торчал поролон. Я кладу его себе в сумку и собираюсь идти дальше, как вдруг вижу в противоположном углу, около двери, еще что-то. На этот раз оно оказалось больше. Я не рискую подойти, а стараюсь разглядеть ЭТО со своего места. О господи! ЭТО когда-то было девочкой, она мертва. Весь угол в крови. Рядом с телом лежит оторванная рука. Глаза широко раскрыты от ужаса, на губах запекшаяся кровь. Нет! Верхняя часть головы удалена, там, где должны быть волосы, зияет огромная дыра. Я не могу больше видеть это! Не могу! Я еле сдерживаюсь, чтобы не закричать, нет! Ужас…

Я вскакиваю, сбрасывая с себя мокрое одеяло. Где я? Я здесь, у себя дома. Я закрываю глаза. Опять эти кошмары. Что со мной? Нет, все же надо завтра пойти к психиатру. Так больше продолжаться не может. Я сойду с ума. Смотрю на часы. Пять утра. Что делать? Надо успокоиться. Вспомнить, как учила в детстве мама. Не могу. Почему я не помню? В попытке уснуть я провалялся до восьми часов.

                                                                      *  *  *

На улице была замечательная погода. Если бы не мои кошмары, я бы подумал, что жизнь прекрасна. В такие минуты, когда видишь вокруг счастливых людей, когда чувствуешь снисходительность природы, посылающей солнечный день, то кажется, что мир совершенен.

Мой психиатр – это высокий худощавый мужчина лет сорока. Седина и серьезное лицо придают ему некоторую суровость. Так что на первых сеансах я чувствовал себя неловко под его пристальным взглядом. Но со временем я привык к нему. Он оказался довольно милым человеком и хорошим семьянином. Я уважал его образованность и рассудительность, но когда он предложил лечение гипнозом, я категорически отказался. Я не хотел, чтобы кто-то лез ко мне в голову. Наслышанный про последствия гипноза, я боялся. Но Виктор Андреевич (так звали моего психиатра) всячески упрашивал меня, говоря, что это эффективный метод и он практикует его давно и всегда без дурных последствий. Я попросил время, чтобы обдумать это предложение. И вот сегодня, после очередного кошмара, я согласился.

Меня уложили на кровать, создав успокаивающую обстановку, и попросили следить за блестящей штуковиной, которую разместили у меня перед глазами.

Виктор Андреевич начал громко:

-- Вы чувствуете свое дыхание, чувствуете, как воздух, проходя через нос, горло и легкие, стремится к вашим ногам. Ваше тело расслабляется, ноги тяжелеют, у вас нет мыслей…

Постепенно голос утихал, пока я не почувствовал, будто остался один во тьме. Вокруг было тихо и пусто. Я погружался в эту пустоту, я исчезал…

Я очнулся в кабинете психиатра. Причем мой врач сидел на стуле и улыбался.

-- Вы просто молодец. Мы почти решили вашу проблему.

-- Что? Как? – я еще не до конца пришел в себя.

-- Сегодняшний сеанс я записал на кассету, поэтому можете прослушать.

Он нажал кнопку «play» на магнитофоне, который стоял на тумбочке недалеко от кровати, и я услышал его голос:

-- Вы чувствуете свое дыхание, чувствуете, как воздух…

-- Извините, – Виктор Андреевич подошел к магнитофону, – это стадия погружения в гипноз. Она длится около двадцати минут. Если вы не против, я перемотаю ее.

 -- Да, конечно, – я до сих пор не мог прийти в себя после сеанса. Уставившись в потолок, я пытался восстановить последние события.

Психиатр защелкал кнопками на магнитофоне. По прошествии нескольких секунд он вернулся в свое кресло и, положив мне руку на плечо, тихо сказал:

-- Слушайте.

Я оторвался от созерцания потолка, чтобы сесть. Тишина. Ни звука. На мгновение мне показалось, что мой врач забыл нажать play, как вдруг из динамиков раздался его голос:

--Вы слышите меня?

--Да, – и мой за ним.

--Кто вы?

--Я – Алексей Львов, рядовой свободного ополчения, – мой голос был вялым, словно отвечал лунатик.

--Ополчение? Вы военный? За что вы сражаетесь?

--За свою жизнь.

--Против кого?

Молчание.

--Против духов.

--Кто такие «духи»? – психиатр старался придать своему голосу монотонность.

--Они упали с неба, вместе с астероидом. Они бесплотны, но чтобы есть, им нужно тело. Они воспроизвели его у нас на Земле… Нам не спастись.

--Какую угрозу представляют «духи» для вас?

--Они питаются нашей болью, болью людей и животных, - в моем голосе чувствовалось волнение. – Человеческое тело им не нужно, они забирают лишь мозг. Духи не дают ему умереть, заставляя чувствовать боль, и питаются этой болью. Это хуже смерти для нас… Они уничтожили практически все, их голоду нет предела. Их оружие сильнее нашего… От людей остались лишь горстки, прячущиеся в разрушенных городах… Мы голодаем… Мы боимся спать, опасаясь, что нас найдут…

--Как вы боретесь с «духами»?

--У нас оружие, что осталось от военных, многие из нас – бывшие солдаты. Мы уничтожаем ИХ тело, делая на время дух бессильным, пока он не создаст себе новое.

--Где ты сейчас?

--В одном из зданий на развалинах Витебска. Мы боимся разжигать огонь. Нас могут обнаружить. Спим по очереди. Смерть близко… Ее запахом пропахла наша одежда и наши тела. Мне холодно, руки дрожат. Сегодня я видел много крови…

Тишина.

--Алексей, - послышался голос психиатра.

Молчание.

--Алексей.

Виктор Андреевич встал с кресла и выключил магнитофон.

--И что это значит? – спросил я.

--Ответ близко. Материал для работы есть. Завтра я представлю вам мой доклад, - врач улыбался, будто решение проблемы было у него в кармане. – А на сегодня вы свободны.

Я встал с кровати и начал собираться.

--Ах, да. Возьмите с собой эти тесты и попытайтесь ответить на предложенные вопросы.

Я взял кипу бумаг и, положив ее в свою сумку, направился к выходу. У двери я обернулся, чтобы попрощаться:

--До свидания.

--До скорого, - психиатр уже сидел за столом и что-то оживленно писал.

                                                                           ***

На улице по-прежнему было солнечно. Пели птицы, придавая яркому дню еще больший колорит. В песочнице играли дети, что-то крича и громко смеясь. Молодые мамы сидели неподалеку на скамейках: кто читал книгу, кто нянчил малыша в коляске. Город был полон радости и веселья. Повсюду висели разноцветные лампочки, которым предназначалось превратить город в тысячи разноцветных огоньков. Видя эту красоту, видя мир радующимся и поющим, я забывал о своих кошмарах. Возможно, это и было моим лекарством. Не врач, не новейшие методики лечения, а маленькое видение счастливого мира. Я остановился и, закрыв глаза, попытался впитать в себя хоть немного этого лечащего счастья. Я почувствовал, что падаю…

--Просыпайся… Алекс… Алекс…- чья-то рука беспощадно трясла меня за плечо.

Я резко вскочил, схватив в руку свою винтовку и озираясь по сторонам. Увидев, что рядом только Вова – мой однополчанин – я успокоился. Я стою на грязном бетонном полу. Вокруг темно. Только лунный свет. Рядом – проем в стене, бывший некогда окном, а теперь ставший бойницей. На полу какие-то тряпки. Я лежал в них до этого. Зачем? Спал.

--Опять видел хороший сон? – Вова старался говорить тихо.

Я ничего не ответил, лишь кивнул головой.

Мой напарник лег туда, где до этого лежал я, и, положив под голову винтовку, закрыл глаза, пытаясь прогнать страх и заснуть. Я же занял его место у окна. Потерев руками глаза, чтобы окончательно сорвать пелену сна, я стал наблюдать за местностью, одновременно прислушиваясь к каждому шороху. Завтра мы собирались покинуть Витебск, потому что запасы пищи, которые мы здесь обнаружили, истощились. Нужно было искать новые.

Я вспомнил свой сон. Сон о том мире, в котором я жил до пришествия «духов». Вспомнил приснившийся мне солнечный день, красочный праздничный город. Потом взглянул на развалины и на серую луну, что начала прятаться за тучами, и заплакал.

 

(Европа, средние века)

Я стою. Не знаю, откуда у меня еще хватает сил. Ноги опухли и посинели от многочисленных ран, превратившись в сине-красное месиво. Ужасно болят сломанные пальцы. Сколько прошло уже времени? Боль превращает в вечность каждое время. Наверно благодаря цепям, прижавшим меня к столбу, я все еще держусь на ногах. Я боюсь умереть теперь, умереть раньше ЕЕ. Оставить ее одну с этой болью, с этими безжалостными палачами, с этими жестокими людьми. Нет! Не дайте мне умереть! Я не смог защитить ее. Как же это жжет мне сердце. Эта боль еще невыносимей, чем та, что причиняют мне мои раны. Ведь ради моей любимой жил я, ее красоту, словно художник, хотел сделать вечной. Дыханием жизни была она для меня. Куда привела нас любовь моя! Неужели тот милосердный бог, в которого так сильно верят собравшиеся здесь люди, бросил нас. Где он кровожадный, веру в которого утверждают нашей болью, страданиями и нашей смертью?! 

Она рядом. Я слышу слабый стук ее сердца. Несколько раз пытался взять ее за руку, но не смог пересилить боль. Пусть мою душу заберет дьявол, пусть я навечно буду проклят, и останусь в аду, лишь бы она обрела покой, лишь бы райские ворота раскрылись перед нею. Ей хочу я подарить последнее желание мое, ей хочу посвятить последний вздох груди моей. Сквозь опухшие веки, я могу видеть, как она плачет, вижу ее слезы, которые падают на окровавленные ноги. Какими ангельскими кажутся мне эти слезинки. Забрать с собой за приделы смерти хочу я хотя бы одну из них, на память о моей любимой.

            Священник подходит ко мне. Что-то говорит о боге и покаянии. Я слышу угрозы, предупреждения об адских муках, но ничего не могу ответить. Пытаюсь, сквозь боль, найти ее руку. Сейчас я должен быть с нею. Вокруг гудит толпа, где я вижу лишь одно презрение и жажду крови, даже в глазах тех, которых когда-то любил я и тех, что звались моими друзьями. У меня кружится голова. Я не вижу больше людей, сборище вампиров окружает меня, которые собрались, чтобы выпить нашу жизнь. Их смех наносит мне раны, но я стараюсь забыть о боли. Когда-то я любил слушать как смеются мои друзья, теперь же мне противно. Из ангелов в демонов обратились близкие мне. Неужели так велика зависть и злоба, что тех, кто в небе она затягивает под землю? Не бросила меня только любовь моя. Она рядом и за это я проклинаю себя. Ее в последнюю очередь хотел бы я видеть теперь рядом с собою. Ее муки тысячекратно увеличивают мои страдания. Если бы я мог вырвать сердце и купить ей жизнь своей кровью?! Если бы я мог прогнать ее, тем самым потерять, но спасти, я бы принял эту жертву. Где ее рука? Я нужен ей! Подошли палачи и начали жечь хворост у наших ног. Я понял это конец. Скоро, очень скоро она обретет свободу, крылья, чтобы лететь над всей этой болью, над этими мерзкими людьми с их кровожадным богом, туда вверх, к своим звездам, туда, где она, наконец, обретет покой.

О нет! Как же жжет ноги. Если бы я мог, я бы закричал. Где ты любовь моя? Я прошу у боли сил, чтобы найти ее. Помоги мне, последняя спутница моя. Помоги!… Она сжимает мою руку. Несмотря на боль, я в раю, ведь я с ней. Последний раз я чувствую ЕЕ…  Я с тобой, моя любовь. Я с тобой…

            Все кончено. Она спасена. Я вижу, как легкое облачко уносит душу моей любимой к небу. Я жду моей смерти, жду моего ада…

           

(Ад)

…Вокруг муки, страдания и боль. Тысячи душ стенают в поисках своего спасения. Плачь слезы и бесконечная злоба. В этой уставшей и измученной земле, среди крови и людских страданий, демон находит маленький цветочек. Что это? Чье погибшее сердце посмело вырастить его здесь, в самом центре ада? Удивленный бес хочет растоптать его, но вдруг замечает как, что-то блестит в самом центре его соцветия. Склонившись на колени, он видит маленькую человеческую слезу…

 

...Не спишите восставать против этой книги, прочтите, вдумайтесь и вы найдете в ней отражение вашей сущности, а потом сожгите ее, чтобы освободиться от ее плена.

Moristimar (Познавший Тьму)