Лебединая ревность, мой княже, поселилась в моей голове.
Обо мне всё, что надо, расскажет сумма циферок на рукаве:
То, как шла сверху донизу юзом, свои страхи кормила с руки,
Открывала замёрзшие шлюзы, глупой рыбой глотала крючки.

Причащалась тобой понемногу, на полвыдоха, год через два.
Собирайся спокойно в дорогу, сплюнь застрявшие в горле слова,
Встань спиной к опустевшему залу. Жест, улыбка и шрам через бровь —
Я их все на себя нанизала, вдоль разлуки себя распоров.
Небо полнится цветом коралла. Знаешь, если любовь есть война,
Я, конечно, давно проиграла.

Небо полнится цветом вина.

(с)

Ты давно не куришь, но выдыхаешь дым, горьковатую взвесь, ментоловую цикуту, сигареты идут отчаянно молодым, прожигающим пачками временную валюту. Ты давно не пишешь в блокнотике налету, но печатаешь так, что над ухом свистят пробелы, разучившийся разговаривать какаду, ты грустишь оттого, что не можешь сказать по делу, всё вокруг да около - здравствуй, старик Эзоп, что, оглох, проверяя временем силу слова? У Пегаса твоими баснями полон зоб, тяжело ему воспарить в золотых оковах.

Отсыревшие спички - классика, прошлый век, до скончания дней поселившийся в лёгких образ. Толерантность памяти - это вчерашний снег, прошлогодний дождь и, наверное, это возраст. Говорят, всё пройдёт - абстиненция, холод, пост. Если выдержишь, станешь чище душой и телом. Только ты не умеешь надежду тянуть за хвост и молчишь про любовь и веру остервенело... Ну и дальше по смыслу, невнятно и на бегу, про неровности ритма, особенности зимовья...

Тишина воспалённые буквы срывает с губ, ты не куришь, и это вредит твоему здоровью.

(с)

Едва земли касаешься... Едва ли.
Приходит снег. И нет ни одного,
Кто научился помнить, как назвали,
И забывать нечаянно - кого.

Приходит снег. И снег приходит снова,
Улавливая зреньем боковым
Циничную уместность неживого
Во всём, что представляется живым.

Приходит снег, и путаются мысли.
В непроходимо ясной тишине.
Такой невыносимой, будто мы с ней
Уже не помещаемся во мне.

А если и подумаешь о ком-то,
Приходит снег... Послушай, посмотри! -
Живому не хватает горизонта...
И слишком тесно мертвому внутри.

(с)

нет у судьбы ни путей, ни крыльев,
те, кто когда-то тебя любили,
стали бесцветными и сухими,
сброшенная листва,

ты же всё дышишь и жжёшь экраны,
чтобы проснуться не слишком рано,
чтобы успеть затянуться ранам,
тихими стать словам,

чувствуешь, как этот кнут слабеет,
руки становятся цепче, злее,
вера усиленнее, добрее
в собственную скрижаль,

словно теперь ты шатёр в пустыне:
ноги печёт, но внутри отныне
всё, что горело - тихонько стынет,
плавясь в тугую сталь.

знать бы тогда, что удастся выжить,
был бы ты столь обозлён и выжжен?
стал бы так яростно ненавидеть
чёрствые небеса?

шляться по барам и подворотням
тридцать три года как беспилотник,
чтобы понять: ты и бог, и плотник,
всё можешь сам,
ты всё можешь сам.

(с)

Постороннему В запретили входить в этот дом,
Постороннему В не мешало бы выйти сначала,
Он согласен, конечно. Он выйдет, хотя и с трудом,
Не возьмёт ничего. Только кол и немного мочала.

И когда он вернётся, скажу ему: здравствуйте, В!
Это Вы! Неужели? И, может быть, я. Неужели?
И вильну я хвостом, незаметно скрываясь в траве.
Если честно, мой В, вы до ужаса мне надоели!

Приходите потом, и потом приходите потом,
Хоть трава не расти, хоть капуста расти в огороде.
Постороннему В запретили входить в этот дом,
И поэтому он никогда никуда не выходит.

(с)

Дорог вдох и он же – выход в город.
Всё – вопрос обратной стороны.
Снег неслышно сыплется за ворот,
Эти дни мне бережно важны.
Это – снова с нулевой отметки,
С первых и отчаянных шагов,
Привыкая к линиям разметки,
Ветру, смыслу, силе голосов.
Это – я не знаю, что случится.
Что там, сквозь туманы? Впереди?
Но так сильно верю в небылицы,
И так жарко-сказочно в груди.
Город есть любовь. Москва. Декабрь.
Выход в город – здесь. Не пропусти.
Улицы, пойдя тончайшей рябью,
Сводят нас на избранном пути.
Так и будет – коротко ли, быстро.
Видишь? Здесь, у городских ворот,
Я вступаю с нижнего регистра
Слыша Do – как Dominus. Господь.

(с)

Чертишь круг - и его обязательно разорвут.
Вырываешься сам из чьего-то чужого круга.

Мы живём, как земные хоть раз на земле живут: друг о друге, но обязательно друг без друга.
В стенах города, в сцепке бетона и кирпича, в одиночестве писем, туманными вечерами
Мы умеем терпеть, как пронзительно в нас молчат все такие, которых мы сами не выбирали.
Подыши за двоих, и да будет тебе светло. Не желающий счастья любимым - с собой лукавил.

Чтоб тебя обрести, как свободу, не нужен взлом.

Я могу тебя слышать эхом сердечных камер.

(с)

Юной снежной принцессе королева застилает кровать,
Каменные сфинксы ёжатся, потягиваются львы,
Зима — такое время, когда вместо жить приходится выживать
Даже маленьким обитателям моей большой головы,

Они начинают буквы хватать и их не на место класть,
Задумываться об эмиграции, собирать запасы рома и коньяка,
И, как обычно, смотрят в окна, выглядывают из глаз,
Беспокоятся, а снаружи ночь и сплошные снежные облака,

Что же будет мёдом, если снежинки — пчелиный рой,
Складываешь "вечность" — получается только "часть",
Девочка просыпается в середине зимы, говорит: "Мой папа король?",
Мама отвечает: "Король, но знать бы, где он сейчас",

Здесь он, где буквы не похожи на зверя, а он сам не похож на ловца,
Стоит посреди зимнего мегаполиса — без шапки, без особых примет.

Герда, не отвечай, пока не дослушаешь музыку до конца,
Неважно уже, победного или нет.

(с)

Всё, что есть у нас - ломкий звук да короткий миг,
цифры номера, отпечатанные на пальцах.

Только час на любовь, чтоб услышать себя самих, стать людьми, а не эхом пустых телефонных станций.
Всё, что есть у нас, кроется так глубоко на дне, что невидимо миру, сомкнувшему нас снаружи.

Тихий смех, сеть помех, пропадающий абонент.

И часы ожидания голоса, что так нужен.

(с)

Столько всего вокруг,
столько всего во мне.

Нежности не берут те, кто других важней.
Нежности не хотят - отдёргивают ладонь.
Всего-то один пустяк - не оставляй следов.
Не оставляй ключей, времени, цепких слов.
Снова иди ничей, ничьим не родясь теплом.
Ничьих не касаясь рук. Ни в чьём не сбываясь дне.

Столько других вокруг.
А нужного рядом - нет.

(с)

Аккуратно пожать плечами: а был ли мальчик?
Если не было, то зачем же беречь его?
Я скажу не тебе: ничего не будет как раньше,
А тебе скажу: раньше не было ничего.
Но когда так летит магистраль от нельзя до можно, –
Соскользну в туман по невидимой полосе.
Объяснимая недоверчивая осторожность –
Недоверие к голоду выбирающего десерт.
Мне – лететь по следам созвездий, бежать по следам ручьёв,
Чем больше сердце – тем больше оно ничьё.

(с)

Помню, как я тайком срезал прядку твоих волос,
Паутинку легчайшую, нежную нёс в ладонях,
Как в стакан опустил, всыпал пепел от папирос,
И кагора добавил - казался стакан бездонным
(Это твой поцелуй, это вечность - глаза в глаза).
Я, зажмурившись, пил. За окном началась гроза.

Сон и явь расплелись парой светлых небрежных кос -
Ты во мне проросла, ты опутала дни и ночи.
Я лишь кокон теперь, я сосуд для метаморфоз.
Изнутри что-то трётся так, будто трава щекочет.
И когда ты захочешь выйти, шепнёшь: "Теперь" -
Мне останется только лезвием сделать дверь.

(с)

согретый твоим дыханьем табачный дым,
со вкусом твоих прохладных и тонких губ.

я буду смотреть, и ты станешь таким простым, настолько со мной, что больше нас не солгут.
смеяться вполголоса, не нарушая ночь, в которой всё звонко - так воздух осенний чист.
потом замолчать, замереть и смотреть в окно - и, кажется, слышать, как сердце твоё стучит.

танцующий дым, кольцам пепельным по рукам позволивший виться, ныряя под рукава.
я буду молчать. наклоняясь к твоим вискам, по очереди их касаться и целовать.

ссыпавшийся пепел, скрип пола и тихий треск твоей сигареты, твой выдох - и дым кружит...

и я буду просто молчать с тобой и смотреть,
как в пепельном танце моя происходит жизнь.

(с)

А я пыталась придумать имя,
назвать все запахи, каждый звук -
для нас, холодных, как будто иней, для нас, которые наяву
молчат о том, что скучают громко, живут по сердцу и по звонку.
Для поцелуев, татуировкой запечатлённых вдоль тёплых скул.

А я всё верила, мы - живые: тепло дыхания, близость душ.
Но едкий дым сигаретный выел тебя из легких, и я не жду,
что я останусь в тебе хоть чем-то. Так точен был твой отсёкший взмах.

Два обессловленных абонента,
сходящих от немоты с ума.

(с)

Привычка видеть тебя подобна привычке верить твоим словам. Ты проявляешься так подробно, что можно даже не рисовать. Мы состоим из звонков и писем, людьми надёжно окружены. И каждый дерзок и независим от огнестрельных и ножевых. Живём деталями и штрихами, как будто время не смотрит вслед. Я так умею тебя стихами, что разрешается не взрослеть, смеяться громче, у самых кромок стоять на цыпочках – высота! Моих колец и татуировок, не прикоснувшись, не сосчитать. И наша осень – мороз по коже, такая резкость и глубина. Мы так отчаянно не похожи, что бьётся символом каждый знак. Тебя почувствовать, петься, длиться – теплом в мерцающей глубине…

Когда я переверну страницу, не останавливайся во мне.

(с)

Он насовсем свободен, совсем открыт -
толку-то, всё равно никуда не деться.
Крыша, пропажа, стража. Он говорит:
думай о моём сердце.
Даже не дом - то, что казалось им,
вращается вокруг солнца.
Кожа, поклажа, кража. Мы говорим:
прощается, продаётся.
Даже не дом - дом-то неуязвим.
Не улетает бабочка-раскладушка.
Даже не дом - то, что случилось с ним.
Стыд. Дым. Всё, что уже не нужно.
Надо было раньше меня ловить.
Ты из наших, да я уже не из наших.
Надо было больше меня любить.
Всю эту простуду, посуду, сажу.
Он бессмертный. Невидим, неуловим
на уголке вне старости возле детства -
думай о нём так, чтобы вместе с ним
думать о моём сердце.
Думай о нём, пока оно здесь живёт,
думай о нём, пока оно не шагнёт,
пока оно не проснётся.
...мог бы уже взлететь, а чего-то ждёт
в растворе двери, в вечернем дозоре солнца.

(с)

Oxeniya,

Приходила девочка, говорила слова,
просыпАла их, словно просо в медную миску...
Приходила девочка, русая голова.
Опускалось солнышко, низко-низко:

за твои подсолнухи, маков цвет,
за люпины, кисельного цвета мальвы...
Нашивала маленькая занавеси из бед,
и звенели бусинки: ветер играл на арфе.

Приходила девочка, нанизывала стекло:
то ли камешек, то ли — красносмородка...
Истекало сердце, и солнце в тарель текло;
обескровленное, кротко-кротко.

Приходила девочка, говорила слова:
ничего не помни, а просто —
лови и слушай!

в речке вымокнет буйная голова
солнце высушит
выберешься на сушу

(с)

Уезжать из огромного города, делать вдох -
просто выскользнуть из его слишком цепких пальцев.

Отключать телефоны и не оставлять следов. Просто выйти, чтоб освободиться и надышаться.
Всё упрямо не так, собирается пустота, словно капли в ладони, холодные, дождевые.
Мы так живы друг в друге, но каждый из нас устал, что миры между нами не делают нас живыми.

Вот бы осень и лес, мшистый запах в шершавой мгле,
звёзды, падая, гаснут во тьме догоревшей спичкой.
Всё бы бросить, уехать, на грудь тебе молча лечь.
Знать, что этого времени больше никто не вычтет.

Осень красит листву в кисло-ягодный красный сок. Я пытаюсь дойти вдоль по осени до вокзала,
чтобы ехать к тебе и твоё целовать лицо. Чтобы просто общаться улыбками и глазами.
Уезжать из огромного города, быть собой, а не кем-то, чей мир на любовь усечён и сужен.
Нам так сложно сбываться внутри, принимая боль, что мы так же не можем сбываться с тобой снаружи.

Помолчим это всё. Только руки мои держи. Мир - страницы, я - лист, сухо вложенный между ними.

Я уеду из города, чтоб начиналась жизнь
там, где ты наконец-то шагнёшь ко мне и обнимешь.

(с)

rozaklara,