Перепост записи мэйловского блога от 10.01.2009. Тогда пост получился довольно скандальным...

Говорят, что Мандельштамм, читая "Закат Европы", то и дело фыркал в негодовании: "Немецкий профессор!.." Может, и неправда, но я, надрываясь над оригиналом (!) "Парфюмера", действительно очень часто испытывал сильнейшее желание зафитилить богопротивную книжонку в какой-нибудь угол подальше и, конечно же, со словами "Немецкий писатель!.." - вкладывая в определение максимально возможный негатив, проистекающий даже не из ненависти более чем полувековой давности, очень естественной и даже, быть может, нужной в те времена, а из чувства ещё более древнего, ведущего происхождение из той поры, когда "немцем" на Руси именовали всякого западного иноземца. Замечая в нём только чванливую, заносчивую, самодовольную тупость, косность и однобокость...

Так вот, эту книжонку, "Das Parfum", я мучил больше года, правда, с перерывами. Да, признаю, немецкий у меня практически никакой; наверно, я проглядел бездну красок и оттенков в изысканном слоге Зюскинда (дифирамбы в его адрес, собственно, и побудили взять 471-й номер ГДРовской роман-газеты (Roman-Zeitung) в библиотеке...). И тем не менее, имею наглость считать, что при всём моём куцем немецком, я разглядел главную особенность этого отвратного сочинения: крайнюю скудость, засушенность описаний. (Вот поэтому и отвратного, а вовсе не потому, что в центре его находится такой отвратный тип...) Описание личности Гринуя мне живо напомнило комсомольскую характеристику - такая же убогость, однотипность, полное отсутствие изобразительного таланта. В характеристиках сотрудников РСХА в "Семнадцати мгновениях весны" Семёнова хоть какой-то шарм был ("... характер нордический... беспощаден к врагам Рейха..."). Остальные описания - это тоже, не литературная работа, а инвентаризация какая-то! Невыносимо затянутое и чудовищно плоское уподобление Гринуя клещу (Zeck, мужского рода, именно так у Зюскинда; литературное слово Zecke - женского рода). Такие метафоры могут быть только у немца (в худшем смысле слова; потому что, конечно, и другие немцы были и есть; блистательный, невероятно изобретательный Арно Шмидт, например).

Или взять прямое обращения автора к читателю в 19-й главе: "мы, сегодняшние люди, образованные в области физики..." - что-то в этом роде. Для авторов 19-го столетия это был бы нормальный приём; для исторического романиста 20-го века - это табу! Читатель должен быть погружен в эпоху, никаких напоминаний про современность, про сегодняшний день! Мне кажется, этой нормы уже придерживался Мережковский, работавший на рубеже позапрошлого и прошлого веков... А Зюскинд позволяет себе подобные чисто очерковые, никак не романные штучки не раз (и эту книгу ещё называли бестселлером столетия; увы мне, увы!..).

Другая "прикольная" история - про то, как Гринуй семь лет прожил в полном одиночестве в пещере. Да после этого он просто обязан был стать полным дегенератом! Разучиться говорить, понимать чужую речь, вообще просто связно мыслить... А у Зюскинда он просто отряхнулся, фигурально выражаясь, и вновь явил себя свету... В главе 35-й он даже сумел нафантазировать блестящее будущее девочки, чей аромат его так привлёк (и будущее это не состоится...), - это при его-то способности к отвлечённому и умозрительному мышлению. Герр Зюскинд, воля ваша, совсем неладно вы здесь написали! Не верю!

Сделав героя полуимбецилом, непомерное значение автор придаёт зато фактору обоняния. Гринуй не имел запаха, поэтому люди его не замечали, налетали на него в толпе. Ну что за дичь! (немецкий пис-сатель...). Нам всем приходилось пробираться через толпу, что, мы там принюхивались, чтоб ненароком не налететь на встречного? Да нет, просто доверяли своим глазам... Нарисованная Зюскиндом картинка "невидимости" Гринуя выглядит вдвойне фальшивой в свете тех сведений, которыми автор буквально начинает роман: люди 18-го века были крайне нечистоплотны, от них разило, как ... (смотрите в тексте). Да на таком фоне обонятельная способность у большинства населения должна была просто притупиться, вообще атрофироваться. И уж тогда важность наличия (или отсутствия) запаха у того или иного члена общества просто стремилась бы к нулю... Хотя мне вообще почему-то больше по душе, например, точка зрения покойного Крайтона, изобразившего в своём романе "Timeline" ("Стрела времени") людей эпохи Столетней войны в высшей степени чистоплотными существами.

Потому совершенно несостоятельна "ударная" сцена романа (какой это роман? конспект всего лишь...), казнь Гринуя, где все впадают в экстаз от божественного аромата монстрилы... Для начала объяснил бы Зюскинд, каким макаром Гринуй, которого обыскивали, подвергали пыткам, сохранил при себе свой волшебный флакончик. В те времена искусство тюремного шмона ещё, конечно, не достигло своих высот, о которых мы знаем из произведений Солженицына и Шаламова, но всё равно халатность надсмотрщиков выглядит какой-то неубедительной... Но более всего неубедительным выглядит сам этот коллективный экстаз, переросший в безудержную, но в общем-то совершенно ненасильственную оргию, - в толпе, которая жаждала растерзать Гринуя. В другой толпе, которая ничего подобного не жаждала, этот же аромат почему-то возбудил именно агрессивные чувства - Гринуя не только растерзали, но и съели... Очень остроумно. Вот опять же совершенно не верится, что, скажем, отец последней жертвы Гринуя мог так глубоко (и так надолго) подпасть под чары аромата серийного убийцы - опять невыносимая переоценка обонятельного фактора... (однобокий - немецкий, в худшем смысле этого слова, - подход)

Словом, я очень рад, что вся эта помесь комсомольской характеристики и инвентарной описи с пафосными, но совершенно несуразными вставками, осталась для меня позади. Обидно за тех, для кого этот немецкий очерк, стал неким образцом и примером. Оказавшись таким всемирно-популярным, Зюскинд сыграл с читательскими (и не только читательскими) массами злую шутку...