В ленте обсуждают.

Не зачем утопил, а зачем эта жуткая и малопонятная история детям  в пятом классе. Даже еще до того, как они про крепостничество узнали.

Почему оно прочно в школьной программме с советских времен  - понятно, обличение "жизни при царе" во весь рост. Почему так рано - думаю, очень просто, потому что про собачку. Детям будет жалко собачку и они невзлюбят крепостничество. И вообще, про собачек - это детям.

 

 

Я в свое время уже на эти грабли наступала. Моя дочь во втором классе как-то утром вдруг вспомнила, что рассказ заданный не прочла. Ну, это для нее типично, ничего страшного, читала она уже быстро, говорю:  пока я тебя буду заплетать, прочтешь.

А рассказ оказался "Лев и собачка". Доброго к детям ненасильственного графа Толстого. Ну, вы помните. Там не ту, неправильную собачку лев разорвал, потому что любил правильную. Через пять минут я имела полузаплетенного и безутешно рыдающего ребенка, совершенно непригодного к получению образования. Помянула незлым тихим словом и графа, и программу, и учительницу, и себя, что не посмотрела сразу, что она там читает.

 

А вы говорите - пятый классс. К нему у детей уже защитная смазка образуется, обильно выделяемая при столкновении с великой русской литературой. В виде хохмочек, шуточек и прочего обесценивания. Поскольку история про Муму - на самом деле очень страшная, то и фольклора защитного про нее особенно много.

Да что там дети - редкий взрослый захотел бы на досуге это перечитать.

И выносит от этого рассказа вовсе не потому, что про собачку. И даже не потому, что про крепостничество. 

 

Давайте я попробую объяснить, как мне видится.

 

То, что барыня была во многом списана с матери Тургенева, известный факт. И история похожая была, только там бедолага никуда не ушел. Все стерпел и остался верен госпоже.

Детям в школе про это рассказывают, а вот все подробности детства писателя благоразумно не сообщают.

А была там жуть жуткая, жестокое обращение на уровне истязаний. Мамочка была, похоже, психопатом эпилептоидного склада, и сама, видимо, посттравматиком, детей била за все подряд, и ни за что - тоже. Любимая забава была - наказывать, а за что -  не говорить: "Тебе лучше знать". Стратегии избегания не было - изобьют по-любому. На детей доносили все слуги, а мамочка еще любила в процессе экзекуции изобразить, что она так расстроена, что аж сердце болит, сейчас помрет, и потом в письме описывала, как трогательно пугался за нее сынок, которого она только что хлестала розгами. Защищать детей было некому, власть матери над ними была полной, другие привязанности не допускались.

То есть имел место самый тяжелый по последствиям сценарий насилия над ребенком:

тотальность (нет стратегии избегания, как ни хорошо себя веди, все равно изобьют,

амбивалентность (единственный человек, которого ты любишь, истязает тебя),

обвинение жертвы (неблагодарный, довел мамочку)

нет защитника, кроме самого насильника.

Короче, сука была та еще, не в обиду Муму будь сказано.

Старшего сына она полностью сломала, судя по его жизни, он был глубоко виктимным человеком. А Иван сопротивлялся хоть как-то, убежать хотел, но поймали и высекли до полусмерти. Кроме избиений, был тотальный контроль всех сторон жизни, постоянное психологическое насилие.

И вот в контексте всего этого история про Герасима читается как попытка осмысления своего опыта, нарративная практика самопсихотерапии. Написан рассказ был, когда Тургенев сидел под арестом,что само по себе создает условия. С одной стороны, есть триггер: ты опять в чьей-то власти. С другой, есть время, покой и достаточная безопасность. Самое оно.

 

Герасим - глухонемой богатырь, которого насильно привезли в дом барыни.

Это же метафора одаренного ребенка, который не мог выбрать, где ему родиться, который не имеет ни слов, ни прав, а главное - изначально искренне хочет быть "хорошим мальчиком", заслужить любовь матери (кстати, сам Тургенев был тоже богатырского сложения).

Ему очень тяжело, но он очень старается, проявляет преданность и усердие и долго надеется, что ему удастся стать настолько "достойным" (сшить кафтан), что ему разрешат просто жить, иметь свою тайную личную жизнь души, любить кого-то. А уж за ним дело не станет - он всегда будет верным слугой.

Сама Татьяна, тихая, кроткая, безропотная - это та субличность, на которую ребенок в такой ситуации надеется, как на спасительную. Если быть очень-очень-очень милым и послушным, то, может быть, не уничтожат , не выжгут в тебе все, пощадят.

"Как бы не так! - отвечает на это барыня-мамаша, - тайную жизнь души ему, любовь ему, накося выкуси!" - и устраивает мерзкую историю с якобы напившейся Татьяной и насильственным замужеством. То есть  отдает эту самую кроткую субличность на поругание, растаптывает ее, да еще обставив все так, что, мол, она сама виновата, дрянь такая.

И приходится с этой надеждой проститься. Этот путь оказывается закрыт. В ситуации такого насилия сохранить свою душу живой, любящей, развивающейся (могли же быть и дети) невозможно.

 

Ребенок все еще не сломлен, он не готов сдаться и превратиться в зомби, пустую услужливую оболочку без души, стать полным рабом.

Новая попытка - затаиться, ужать все свое живое и уязвимое до совсем малого, пренебрежимого размера - подумаешь, собачка, ну кому она помешает. Мелкая тварь, крошечный кусочек живого и теплого, лично значимого,  а так - я вот он, весь ваш покорный слуга.

Но нет, насильника не обманешь. Он спинным мозгом чует, где осталась зона свободная от его контроля.

Как в разговоре Уинстона с О, Брайеном: "Я не предал Джулию" - и ухмылка в ответ, почти сочувственная: предашь, дорогой, куда денешься. Все будет зачищено, до закоулочка. Они оба понимают, как это важно - даже крохотный уголок любви и привязанности в сердце стоит между тобой и Большим Братом, это последний оплот перед уничтожением души. Особая близость и полное взаимопонимание жертвы и палача.

 

Положение ребенка, который находится во власти жесткого родителя, всегда  еще хуже. Потому что он при всем при том любит насильника всей душой и мечтает о его любви - до последнего. И нет такой жертвы, котрую бы он не принес - не из страха, а просто потому, что до самой глубины души уверен, что так правильно. Он же ребенок, он принадлежит родителю по праву, и его душа тоже.

Вот этот последний крохотный кусочек надежды на материнскую любовь, зависимую  субличность безрассудно надеящегося на чудо и милость ребенка, Герасим и топит, а сначала заботится о ней, прощается и оплакивает. Как оно и бывает в терапии.

Теперь он может уйти, он больше не привязан - ни в каком смысле. И больше не ребенок.

 

В жизни, конечно, все сложнее

Знаете, что мамаша Тургенева велела написать над входом в дом, когда сыновья ушли из-под ее власти? "Они вернутся".

Такой риск всегда есть, виктимность тянет. Он  даже маленькую дочь старухе поручал на время, но потом опомнился.

 

Хорошо, когда удается осмыслить свой опыт в образах, выговориться, разыграть по ролям внутреннюю драму своей души. Тогда можно уйти, пусть с потерями и ранами, но все же освободиться. И прожить свою, непростую, не очень счастливую, но свою жизнь, со своими  чувствами и своими выборами.

 

Возвращаясь к детям и чтению  - "1984" мы дали ребенку читать в 14.

А "Муму" и в 14 рано, потому что семейные ужасы страшнее ужасов режима.

 

источник