Мария Миронова рассказывала: «Сколько войн, начиная с войны 1914 года, прошло в моей жизни: и гражданская, и коллективизация (это тоже война), и Финская, и Великая Отечественная… Да можно ли было хорошо жить, когда при Сталине твои знакомые пропадали неизвестно в каком направлении! Кого—то расстреливали, кого—то сажали… Я никогда не была богатой. И к этому не стремилась. Моим богатством была моя семья. Семья — это все. В нее все упирается, даже политика. Семья, дом, дети — основа всего. Мы очень хорошо и дружно жили. У меня был прекрасный муж Александр Семенович Менакер. И прекрасный сын Андрей. Александр Семенович был замечательным человеком. И отцом был замечательным. То, что я — русская, а Менакер — еврей, никак не отражалось на нашей жизни. Александра Семеновича все любили. Он был очаровательным человеком. У него друзей было больше, чем у меня, потому что я, может быть, не слишком коммуникабельная. После его смерти его друзья стали друзьями моего сына. Например, Гриша Горин, который звал Менакера папой (при своем живом отце). Меня иногда спрашивают, как мне удалось выжить при Сталине без веры в коммунизм? Отвечаю: с меня никто не спрашивал этой веры. Мы тогда были молодые. У нас были идеалы. Только не те, что мы придем к коммунизму. У тех людей, с которыми я общалась, таких идеалов не было. Когда в те годы мы разучивали песню «Смело мы в бой пойдем за власть Советов и как один умрем в борьбе за это», то я спрашивала: стоит ли ходить в бой, если все умрут? Если все умрут, то кто тогда останется? Отец мой, кстати, сидел. Людей обычно брали после 12 часов ночи. У нас был дом в 4 этажа и без лифта. Когда приходили эти топтуны, все думали: если прошли выше, значит, пронесло. Портфельчик с зубной щеткой и бельем всегда стоял наготове. Все жили так тогда. Помню, после войны мы с Александром Семеновичем поехали в мой любимый Павловск. Его только что отреставрировали тогда. Все смотрительницы—старушки знали нас как облупленных и встретили чуть ли не колокольным звоном. Мы ходили по залам вместе с экскурсантами. И вот нас провели в парадную спальню, где стоит огромная кровать с балдахином. Какой—то человек вдруг выкрикнул: «Вот сволочи! Как жили буржуи! Ишь ты, какая кровать — пуховик. А золота—то сколько!» Я не выдержала и громко сказала: «Вы, гражданин, сказали глупость. Если бы цари не любили красивые вещи, то вам сейчас за деньги показывали бы только шалаш в Разливе». После этого Менакер схватил меня за юбку и мы через все эти анфилады понеслись кувырком. Потом запихнул меня в машину и — быстрее в Петербург. Так что, еще как боялись… Бабушка моя умерла в 117 лет. И то потому, что полезла в погреб и упала, спину себе сломала. Да, закваска была другая. А из хорошей закваски получается хороший хлеб, правильный. Теперь уж таких мало. Я не могла бы жить нигде, кроме России. И сын, когда его спрашивали, где бы он хотел жить, если бы не мог жить в Москве, отвечал: в Ленинграде. А на вопрос, какую фамилию хотел бы носить, если бы не был Миронов, отвечал: Менакер. Нет, не могла бы я жить нигде. Могилы родные здесь».