...останавливаемся мы с одной из моих дивных друзей, зеленоглазой Н., в школьном коридоре у зеркала. Рядом ходят всякие люди и вьётся стайка девочек-семиклассниц.
- ...ну и кому я буду нужна потом в Москве со ставропольским дипломом? - громогласно заканчиваю я свой длинный монолог, который эти стены слышат уже далеко не впервые.
- Вот человек стоит на распутье между жизнью и смертью, как ему себя вести? Пресеки свою двойственность, и пусть один меч сам стоит спокойно против неба, - преспокойно отвечает мне неподражаемая Н., подкрашивая губы розовым блеском.
Девочки-семиклассницы дружно заткнулись и не менее слаженно посторонились, провожая нас круглыми глазами.
Я обожаю своих друзей.

Он так красив в белой рубашке, а у меня раздолбанные кроссовки и шухер на голове.
Пьяный ритм - это не издевательство, а практически научный музыкальный термин.
Два дня подряд в городе было тридцать градусов тепла. Я носила короткую юбку, клетчатую рубашку и абсолютно ни с чем не сочетающиеся ярко-бирюзовые балетки, и мне было очень весело.
Я не умею петь, но от этого мне тоже очень весело.
Зато я умею играть кое-что из Белой гвардии.
Я с гитарой ехала на гитару, а рядом в маршрутке сидела женщина с маленьким ребёнком на коленях. "На остановке!" - попросила я. "На... атаовке, на атаовке, натаовке..." - с интересом повторил ребёнок. Поймав мой изумлённо-радостный взгляд, оборвал себя на полуслове ("Наатаов!"), умолк и схватился ручками за щёки. И смотрит, смотрит, кокетливым серооким взором из-под пушистых ресниц, щурится и смо-о-отрит... ой, не могу. Расхохоталась, пулей вылетела наружу, помахала ему в стекло и пошла дальше, улыбаясь, много.
Хочу быть фотографом.
Я столько кадров классных вижу каждый день.
Уточнение: хочу снимать людей. Цветочки-пейзажи меня как-то вообще не вставляют, даже не понимаю, что вы в них находите.
Идёт по улице человек два метра ростом. У него на плечах - девочка младшешкольного возраста с двумя пушистыми длинными хвостиками. У девочки лицо пирата-конквистадора, а хвостики гордо развеваются по ветру. Человек иногда подпрыгивает, чтобы девочке было веселее ехать. Стою и провожаю их взглядом.
Студентка-художница с совершенно нереальными рыжими, длинными и вьющимися волосами рисует панораму города. Её подруга, в свободной чёрной футболке и драных джинсах, сидит чуть в отдалении и смотрит на горизонт.
А у меня серёжки оранжевые на солнце сверкают, а на ходу подпрыгивают.
А в субботу выступает прекрасная Быстрова (от того, что я от неё ушла, она не делается менее прекрасной, да^^), и Наум согласился идти со мной на неё смотреть. Наум хороший.
Весна, весна, весна.
Мороженое!..

Знаете, когда я ребёнком ходила в гости, я любила играть в "горячо-холодно". Когда ищешь в чужой комнате какую-нибудь фиговину, а тебе орут: "Холодно! Холодно! Теплее! Тепле-е-ей!", и, как апофеоз, истошное: "Горячо-о-о-о!". Что-то в этом есть такое, не знаю.
- Я вам сейчас девочку пришлю, - говорила в трубку руководительница литстудии. - Ту, которая... ага, да, которая Светлана.
Я стояла тихонечко рядышком и стремительно начинала нервничать. Мои стихи переместились на дискету вместе со стихами ещё нескольких студийцев, дискета была вручена вместе с адресом, напутствиями и пожеланием удачи.
Ставропольский филиал Союза Писателей помещается ровно в трёх с половиной комнатах. Зато у них есть впечатляющая вывеска, железная дверь и необьятная мраморная лестница - на пару с адвокатской конторой.
Я потыкалась в кабинеты, перепугала нескольких адвокатов, потом нашла всё-таки нужную тётеньку и, подзаткнув свои драгоценные комплексы, сумела адекватно объяснить, кто я такая и что тут делаю. Услышав про литстудию, тётенька вздохнула тяжело и горько. Я её понимаю.
Главный редактор в краткой, но выразительной беседе, дала понять, что сдались мы этому Союзу, как собаке пятая нога, а ещё пригласила в четверг смотреть постановку студентов-актёров.
Я отдала дискету, объяснила где там кто и в четверг обещалась прийти.
Вышла на улицу и подумала вдруг, что юбку для такого случая лучше было надеть подлиннее. На улице было двадцать-с-чем-то градусов, много людей, и мужичок-охранник насвистывал хриплый, но увлекательный мотив.
А жизнь, зараза, упрятала где-то что-то хорошее и теперь покрикивает, видя, как я слепо рыщу в поисках. Холодно, Света! Холодно! А вот так теплей. А вот так опять холодно. Да-да, тепло, тепло.
Тепло.

Как-то у меня в последнее время всё совсем хреново в жизни выходит.
Вот эту колыбельную часто бормочет мироздание, укладывая меня спать.

***

Эту долгую ночь – тебе, как спасенье от долгих дней.
Мир, устав от любви и лжи, обнажает свою изнанку.
Страшно, маленький? Не спеши, скоро будет ещё страшней.
Всё, что было до этих пор, это даже не раны – ранки.

Ты был очень хорош, когда не умел ещё жить всерьёз,
Задыхаясь, бежал в поля, чтоб дотронуться до заката.
Я мотаю на палец прядь непокорных твоих волос,
Я гадала по ним вчера – знаешь, лучше б ты стал пиратом.

Ты кидаешь вальтов и дам, а судьба, как всегда, туза,
Не посмел бы с судьбой играть – только слишком уж ты настойчив.
Я сажусь на твою постель и целую тебя в глаза –
Расскажи мне потом о том, что увидишь ты этой ночью.

Я-то знаю, кого ты ждёшь и чьё имя во сне кричишь,
Сколько долгих, чужих дорог исходил ты, босой и пеший.
Ох, не скоро конец пути. Ты не плачь, засыпай, малыш.
Завтра будет ещё трудней, если это тебя утешит.

Чернильный дождь укутывал город тьмой,
Бросался грязью, грубо стучал в карниз.
И не осталось больше дорог домой.

Катился шар-планета – всё вниз и вниз.

А ниже – бездна, в бездне чернеет дно,
А кто-то, стиснув зубы, прошепчет: «Пусть!».
Слепое небо бьётся в моё окно.

Мне страшно – я не знаю, чего боюсь.

И кто-то всемогущий, не зная сна,
Сплетает в узел жизненные пути,

И если завтра рухнет на нас война,
То я совсем никого не смогу спасти.

Зверёныш, всем искусавший пальцы и не дававший себя лечить – теперь он может играть, смеяться, плести браслеты, терять ключи, живёт теперь горячо и ярко, порой не думает ни о чём, и лучше нет для него подарка, чем ткнуться носом в твоё плечо.
Земля устала, земля промокла, сегодня вечер похож на век. А ты сидишь у окна, где в стёкла колотит поздний весенний снег. Мы помним: лето настанет скоро. Я так упорно топлю печаль в тройном созвучии ре-минора, и мне совсем ничего не жаль.
И полумрак не тревожить светом, и в тишину не бросать слова, уедем, милый, на край планеты – там тишь, безлюдье и острова. На островах зеленеет клевер, танцуют эльфы, шумит прибой. И если ты вдруг пойдёшь на север, я буду двигаться за тобой: идти след в след незаметней тени, беззвучней ветра, быстрее птиц. Мы за границей людских владений, мы там, где нет никаких границ.
Давай пошлём мирозданье к чёрту и сами выстроим новый мир! Чтоб стены с тропами были стёрты, оставлен тонкий, как нить, пунктир, чтоб денег не было, этой дикой, глупейшей выдумки для людей, чтоб там, где пусто – цвели гвоздики и тонкой нежностью пах шалфей, чтоб краски были для неба тоже – какой захочешь, такой раскрась... хотя, пожалуй, давай попозже, я здесь-то толком не обжилась.
Я закрываю глаза и вижу цветные сны о большой земле, а лето с каждой минутой ближе, и бисер – радуга на столе. Ты мой, ты здесь, приручивший птицу, не запрещающий ей летать. Легко довериться, покориться, тебе не стыдно при-над-ле-жать. Дышу от счастья как можно тише, не надо больше мне никого. Ты слышишь, господи? Если слышишь, я умоляю – храни его.

Дорогие ставропольчане! Кто не видел сегодня радугу, тот дурак и козявка, потому что лично я такого ни-ког-да не встречала.
Она была идеальна - не какая-нибудь невразумительная красно-жёлтая половинка, а настоящая, абсолютная, полноценная дуга, упирающаяся одним концом в крышу дома на одной улице и другим концом в крышу дома на другой улице, семи цветов.
- Куда это вы, девочки, смотрите? - утомлённо осведомилась преподаватель подкурсов.
- Там радуга! - хором простонали Санёк с Алёной. Все подпрыгнули. Радуга и правда была. Висела прямо за окном. Народ ломанулся к окнам.
Из окон, как оказалось, был самый лучший вид, который только можно было выбрать. Повторяю - дуга. С двумя очень яркими и отчётливыми концами. Семи цветов, то есть всех, совсем всех, как дети рисуют. Как в рекламе конфет Скиттлс. Как... ну не знаю как ещё живописать.
Мы скакали по подоконникам и тормошили сумки на предмет фотоаппаратов. Мы истошно орали, высунувшись в окна, чтоб лучше было видно. Лично для меня это всё было очень похоже на бой курантов в Новый год, то есть момент абсолютного чуда, когда любой оказавшийся рядом - лучший друг и побратим навеки.
Радуга победно сияла в небе. Само небо пасмурно тяжелело у горизонта. На дорогах была грязь и слякоть, но это уже совершенно никого не волновало - люди на улицах стояли, запрокинув головы.
Гимн весне, гимн жизни, гимн красоте.
Аминь.

Столько всего поменялось, а, если вкратце,
Трудно нам будет дописывать эту строку...
Юность, капризная, горькая, колет пальцы,
Манит и дразнит, прерывисто дышит в щёку.

Хватит уже, заигрались, большие дети.
Будем учиться у хрупкости первой вербы.
Призрак дорог заблудился в фонарном свете,
Мокрый асфальт выдыхает усталость в небо.

В жизни моей всё так странно: там бьются двери,
Я же такой переменчивый, злой ребёнок.
Как же мне быть, если люди – всего лишь звери,
Радуга в лужах – дифракция тонких плёнок?

Звёзды запахли морем – ну что ж, ведите.
Мальчик ты мой, я, похоже, в тебя влюбилась.
Вот и сижу, растерявшись на сотни нитей,
И собираю, как бусы, ночную сырость.

Мы сегодня сидели в кафе и говорили про метафизику. А потом вспомнили фраевские "Гнёзда Химер", нашли стихотворение из эпиграфа, написали его чёрной ручкой на бумажной салфетке и спрятали салфетку в меню.
Сошлись на том, что из этого может получиться очень хорошая традиция. Было решено что-нибудь писать на салфетках всех кафе, в которых доведётся бывать.
А потом я декламировала стихи Ширанковой Светланы, а потом мы вбили их в телефон и отправили заболевшей Асе, а потом мы вышли на улицу, и воздух был мокрый и мартовский.

Первая волна сбивает тебя с ног,
И ты катишься, катишься, катишься,
Но не захлебываешься -
Даже если стараешься захлебнуться...

Вторая волна подстерегает тебя,
Когда пытаешься подняться на четвереньки,
И во рту становится солоно,
Но ты еще жив - даже если уже готов умереть...

Третья волна накрывает тебя с головой,
И ты думаешь: это и есть конец,
Потому что это на самом деле - конец...

А четвертая волна уносит тебя в открытое море,
И ты вспоминаешь, что всегда был рыбой.

Вот так.

Выкроить из чёртовой беготни час на встречу с Д., неделю не виделись, целая вечность, господи. Вцепиться в плечо, уткнуться холодным носом в кожаную куртку, сколько можно мотаться в эту свою Москву, не бросай меня, не бросай, не...

А девочка не поёт и девочка не поэт,
Чего-то всё ждёт и ждёт – зачем родилась на свет?
Ласкает кошачьим «да» и рубит коротким «нет»,
Ей целых шестнадцать лет.

Глаза, как крапива. Плащ, на шею – цветной платок,
Вперёд – в пелену дождя, вперёд – в переплёт дорог.
И ждёт, чтоб от этих лиц, от этих земных тревог
Хоть кто-нибудь уберёг.

А ты кареглаз и смел, ты лучше, чем свет луча,
Ладонь у тебя всегда спокойна и горяча.
И девочка так слаба вблизи твоего плеча,
Невечная, как свеча.

Ей каждая боль твоя безжалостно бьёт под дых.
Она не выносит слов, безликих, пустых, немых.
Она – серо-рыжий кот, который так странно тих,
Свернувшись у ног твоих.

А ты всё равно уйдёшь, ты это давно решил,
В тот город, где сотни лиц, в тот город, где ни души,
Оставив ей мир, весну и все небеса... гроши!

Спи, девочка. Не дыши.

Только через десять минут после начала спектакля до меня дошло, что я смотрю не "Лев зимой", как намеревалась, а вовсе даже дивную испанскую пьесу "Дон Сезар де Базан". На входе по этому поводу висело объявление, но птиц тормоз.
А пьеса на самом деле вау. Гитарная музыка совершенно восхительна, танцы зажигательны, актёры хороши. И главная героиня - она даже как-то слишком хороша, чтобы я ей верила, ну да не мне судить.
В следующий раз пойду с цветами - меня после каждого спектакля сильно тянет кем-нибудь восхищаться и кого-нибудь благодарить.

***

В глазах испанских женщин ликуют бесы,
Огнём летит подол и стучит каблук.
По мне уже никто не отслужит мессы:
Я тоже бес, я тоже хочу на юг.

А путь в полмира часто короче шага.
Я мог летать, но шёл в твой сырой трактир.
Я тоже зло смеюсь и сверкаю шпагой,
Как чашу, пью до дна этот чёртов мир.

Вино и кровь – и бейся до боли, сердце!
Забыть, забыться, плакать, шагать на лёд,
Чтоб стать огнём и бешено разгореться
В глазах у той, которая так поёт.

(Ах, чёрт, опять от мужского лица! Ну что ты будешь делать).

Получила в подарок духи, цветы и конфеты. А ещё нашла дома колечки, милую неношеную кофту с вот такущим декольте и нашейный платок, чтоб как-то прикрыть сие безобразие. Сижу и чувствую себя нормальной девушкой. Странное такое чувство.
Я как-то и не заметила, что весна. А тут смотрю вдруг - тепло, можно надеть наконец жёлтые кроссовки и старую любимую рыжую куртку. Мама косится на куртку, как на личного врага - Свет, ну давай тебе новую купим или пальто такое, я вот видела... А нафиг, спрашивается?
Ходила сегодня, искала себе рюкзак, такой чтобы яркий, красивый и не стоил, как маленькая нефтевышка. Разумеется, не нашла. Еду домой (естественно, в маршрутке!), жмурюсь на солнышко, смотрю на людей, даже плеер выключила.
И заходит в маршрутку девочка маленькая в канареечно-жёлтой курточке (вооот, думаю, такой рюкзак мне и нужен был), за ней молодая мама, красивая и какая-то очень светлая.
Ну, ребёнок как ребёнок. Отворачиваюсь к окну, втыкаю в стекло носом, за стеклом много цветов и какая-то старушка продаёт вербу.
- А сейчас я приеду к дедушке Вове и бабушке Оле, - разносится по салону радостный детский голосок. - и возьму игрушки, и покажу им кукольный театр! - на последних словах так и звенит от полноты чувства.
(Девочка выговаривает "р", но мягко так, по-детски, так что "театр" прозвучал скорее как "теа-а-атыл!")
Я поспешно оборачиваюсь на этого юного ангела. Ангел сверкает чёрными глазами и возит пальчиком по стеклу.
- Маа-а-ама! - вдруг вопит ребёнок истошно. - Мама, там белые кораблики!
Я стекла под кресло лужей чистого варенья. Мама поспешно наклонилась к дочке, и они тихо, дружно и весело защебетали что-то про облака.
- А я знаю песенку про белые кораблики, - наконец заявила девочка. - Белые кора-а-аблики, белые кора-а-аблики, по - не - бу - плы - вут! Белые кораблики, белые кораблики...
Так и сидим. Вся маршрутка затаила дыхание, водитель для отсутствия пробок едет как-то слишком неспешно, я улыбаюсь от уха до уха, мама ангела смотрит ласково и горделиво.
Девочка умолкла.
- Блин! - заявила вдруг едущая напротив женщина с двумя пакетами, большой сумкой и грандиозным букетом цветов. - Не будь руки заняты, похлопала бы.
- Да! - согласилась я.
Сегодня полгорода было с цветами.
Сегодня везде была мимоза и на каждом углу пахло тюльпанами.
Я видела мужчину в оранжевой шапке, который нёс в руках пакет, где плавала золотая рыбка. И классную, чёрную, лохматую собаку, дрыхнущую на ступеньках университета. И вообще много кого.
Дорогая золотая рыбка! Если это и есть нынешняя весна, то я, пожалуй, согласна. Только сделай, пожалуйста, так, чтобы я поменьше делала людям больно.

Я пыталась убежать, но от себя не убежишь. Даже когда едешь в машине и смотришь на горизонт, даже когда приезжаешь в маленький, но дивный городок, где на половине остановок висят плакаты "Мы любим наш город!", а на другой половине - жизнеутверждающие плакаты типа: "Не падай духом, всё получится". А ещё три дня кряду живёшь в чудесной семье, где кормят и слушают такую же музыку, как ты любишь. А ещё там живёт угрюмый кот, которого страшно жалеть.
Я сидела, свернувшись калачиком в кресле, и читала Фрая, Агату Кристи и воспоминания об Анне Ахматовой, играла с детьми, рисовала им драконов: зелёных, жёлтых, красных и фиолетовых, училась жонглировать, смотрела старые записи КВН и таяла от приступов ностальгии, покупала воздушные шары, каталась на колесе обозрения, слушала ночью плеер, рыдала под "Увертюры белых рек" и давилась волной нежности, тоски и жалости, от которой так хотелось убежать...

***

Таких не бывало на свете, я думала, вовсе и нет – чтоб волосы вились, и ветер в них впутывал солнечный свет, такое весёлое сердце, спокойный, внимательный взгляд. С тобой очень просто согреться, мой небом дарованный брат.
Зима ведь, как море, безбрежна, а сумрак упрям, как прибой. Я в памяти бережно-нежно храню разговоры с тобой – так дети, чьи светлые души ещё не изведали страх, воруют незрелые груши в зелёных соседских садах. А я рисовала драконов, писала плохие стихи, и мы не учили законов, не помнили наши грехи, кормили собак с голубями, смеясь, говорили про сны, безбожно сорили словами, и было два дня до весны.
Но что-то по сердцу да плетью – я больше тебе не сестра, и стала вдруг маленькой смертью весёлая свежесть утра. А время всё ходит по кругу. Суметь бы, не выказав слёз, отдёрнуть дрожащую руку от вьющихся русых волос.
Мгновенье – и выросли дети, и градом побиты сады, и тускло, пронзительно светит осколок упавшей звезды. Летят холостые патроны, в полях крапива и репей. Зелёные злые драконы срываются с тонких цепей.
Грызу в исступлении пальцы и нежностью прежней давлюсь – зачем я училась прощаться, зачем обещала «вернусь»? Я кошкой, не знающей скуки, приду – накорми меня с рук.
Не надо мне этой разлуки, я много видала разлук.
Не надо мне этого неба, не надо сверкающих льдин. Мой мальчик, ты был или не был?
Пожалуйста, не уходи.

Итак, высовываю голову из вынужденного затворничества и сообщаю: жива. И себе заодно напоминаю. Это, правда, не жизнь, а черти что, но уж как есть, и я, в общем-то, согласна и довольна. А объявилась я тут потому что хоть и сказать нельзя, но и молчать, как водится, невмочь. И сказать на сей раз захотелось вот про что.
Мне никогда не дарили цветов. Верней, вру. Во втором (третьем? первом?) классе на восьмое, кажется, марта я получила потрясающую орхидею в коробке. Шикарный розовый цветок, поставленный во флакончик с какой-то специальной жидкостью, чтобы не вял, очень-очень красивый и похожий почему-то на бабочку, для восьмилетней пигалицы, выросшей в военных городках, был чем-то совершенно неземным. Печальный даритель, кареглазый мальчишка с соседней парты, и сам прифигел со своей щедрости. И с тех пор первая ассоциация с днём восьмого марта - это много солнечного света и терпкий запах орхидеи. Люблю весну.
На этом тема букетов от лиц противоположного пола наглухо закрылась. Даже больше: долгое время я вообще ничего не получала, и завидев раскрасневшуюся от счастья какую-нибудь девочку, бережно держащую букет каких-нибудь тюльпанов, завидовала чёрной завистью и вспоминала орхидею. Рядом кто-то был, но цветы подарить никогда не додумывался, а ведь так мало надо, чтоб меня приручить - дарите цветы, носите на руках иногда и я ваша навеки, ах! (Может тебе ещё и шнурки погладить, непременно съехидничала бы сейчас моя хорошая подруга, чтоб я без неё делала, честное слово).
Ну так вот. Однажды, а если быть точным, в этот четверг, 21 числа, договорились мы встретиться с другом Y. Друг будет не по имени, а просто Y - я в который раз убедилась, что про людей нель-зя напрямую писать в блоге, не испросив на то их согласия. Так вот, немного потупив, мы всё-таки согласовали свои учёбы и сошлись на том, что в два, возле универа. Ситуация осложнялась тем, что мне там, как раз в два, на тестирование записываться. Это значит ходить из кабинета в кабинет, подписывать какие-то неопределённые бумажки и стоять в очередях за какими-то непределёнными печатями, мрак и ужас.
Друг Y сжалился над моим бюрократическим кретинизмом и предложил помощь - подождёт возле первого из череды кабинетов, а дальше мы вместе отправимся за получением заветных пропусков. Чтоб я без тебя делала, восхитилась я и положила трубку.
И вот, выхожу я уже из этого кабинета, а тамошний компьютер не захотел вписывать меня в базу данных, а принтер заглох и отказался печатать договор, доведя полкабинета до исступления, выхожу я, взмыленная и неадекватная, закрываю дверь, вижу Y - ну хоть здесь повезло! - делаю шаг навстречу и...
И у него в руках розы. Белые с красной каёмкой, длинные стебли, тёмные листья. Улыбается радостно - он умеет, отдаёт розы мне, я на них смотрю растерянно и чувствую, что мне снова восемь лет. Пахнут горько. Розы. Белые. Три.
Блею что-то благодарственное. Мучительно размышляю, по какому же это поводу. Восьмое марта вроде далеко, день рождения и того дальше, а с днём защитника отечества меня вроде поздравлять не положено. Кажется.
Y вдоволь нагляделся на мою обалдевшую физиономию, засмеялся, коротко и ёмко пояснил причину (просто так!) и повёл за пропусками на тестирование. Как я вваливалась в кабинеты, в одной руке держа всякие документы, а другой прижимая к себе шуршащий, яркий, горький букет, светясь к тому же неуместной жизнерадостной улыбкой - это отдельная история, более идиотского зрелища выдумать, честно говоря, невозможно. Управились мы с Y, кстати, довольно быстро. Ходили потом по завьюженному городу, в книжный забрели, в кафе посидели, потом я поехала в театр смотреть спектакль о любви и было мне счастье.
Сейчас розы стоят в вазе, четыре дня уже стоят, причём одна заметно порозовела, другая покраснела, а третья обволоклась таким нежным румянцем, благоухают на всю комнату и гордо стареют. Эта гордость так красива, глаз не оторвать. Смотрю и думаю - отмщена. За все школьные годы отмщена, за всех неудачных кавалеров. Потому что вот оно, это самое, ради которого и надо было ждать.
Судьба моя всё-таки очень мудра.

Вспоминается всякое - вот я, летом или осенью в сентябре, иду на гитару записываться, такая вся загорелая и радостная, к некой Быстровой, кто такая, да ну неважно. И за компанию со мной идут мои любимые человеки, девчонки и Миша. И Миша торжественно снимает с руки напульсник, "Гражданская Оборона" на напульснике написано, и отдаёт мне со словами: "Медиатор сунешь... да, и не забудь, что Гражданская Оборона - это группа такая". Обижаешь, начальник. Не слушала я ГрОб, но уж осведомлена была вполне, а не слушала потому что лентяйка и не ищу записей.
Но "Всё идёт по плану", как положено всякому человеку разумному, слышала сто раз, ну или разве что на самую малость поменьше.
Границы ключ переломлен пополам, лето, лето, лето, солнце, гитара - МОЯ, наконец-то моя, играет Миша, ну да для Миши не жалко, она только его и слушается как положено. А наш батюшка Ленин совсем усоп, а мы в переходе, люди идут, кидают мелочь, всё идёт по плану.
Ты ведь конечно слышала, да? Эльфёнок вернулся с летней школы и стал совсем панк, и присылает запись, неважную, но живую, слышно всё, слышно, и всё идёт по плану, да...
И вот совсем уже недавно, дня три, четыре назад, мне в глаза буквально бросается здоровая такая афиша: "Гражданская Оборона". Едут, оказывается, в Ставрополь. В филармонии выступают, прямо как Мельница, ух ты. И столько их, этих афиш, я обижалась (а у Мельницы столько не-е-е было!) и размышляла, а не купить ли мне билетик (да что там забыла, возмущается внутренний голос, ты сколько их песен наизусть знаешь? Ага, то-то же!). Не купила.

***

Сегодня была метель, ревущая, огромная, необъятная, пронизывающая и совершенно бескрайняя метель. Теряюсь в этом снежном море, утыкаюсь практически носом в забор... содрана афиша, вон рядом такая же, тоже содрана. Красно-белая, простая, остались какие-то обрывки букв, гр, фил, тел.
Внизу, по сугробам, мотается бело-красная скомканная бумага.
Не спел в Ставрополе. Не спел. Не успел.

***

День всё равно идёт своим чередом, что ему, дню, сделается. Мне на занятия надо, прихожу в класс, а там
тюльпаны
жёлтые.
Жёлтые-жёлтые такие, гордые твёрдые стебли, светло-зелёные листья, в вазе стоят и пахнут. Нет, они не пахнут, они ПАХНУТ. Одуряющей весной, какая бывает на всякие цветочные весенние праздники. Их ещё такие в вазы ставят и резиночкой чёрной схватывают, чтобы раньше времени не осыпались. И стоят тюльпаны - жёлтые! пахнущие! - на мёрзлом подоконнике и иронично так отражаются в стекле окна, а за окном в своё удовольствие беснуется метель, швыряется иногда в окна колючим снегом.
А тюльпанам всё равно. Они из какого-то ненашего мира, где наступит весна, и где не будет этой суеты перерождений, и
там наверное вообще не надо будет умирать.
Летов жив.
Слышите?
Летов жив.

В пятый раз за пять минут батюшка сказал, что мы все умрём.
"Не верю", - в пятый раз за пять минут не согласилась я и вопросительно посмотрела на свечку. Свечка трескнула и выпустила облачко чёрного дыма.
Самое красивое в церкви - это церковные свечи, потому что нигде больше нет такого мягкого, тёплого, золотого, медового пламени. Особенно когда их много и рядом. Особенно, когда они все разной высоты и потрескивают периодически, одна за другой. Если закрыть глаза, будет музыка. Если открыть глаза, видно, как пламя отражается в полированном, как зеркало, распятье и тогда хочется плакать.

***

- Ты никогда не покупала журнал "Сто великих людей"? - спросила мама недавно утром. - Замечательный, говорят!
Через пару часов журнал был куплен. Даже два, Эйнштейн и Леонардо Да Винчи. Я отдала Леонардо маме и вцепилась в Эйнштейна.
То, что у всякого физика должно быть врезано намертво. Е равно эм це квадрат. Ага. Меня всегда поражало - такая короткая формула и объясняет вообще практически всё. И даже то, почему мы не умрём.

***

Батюшка объяснял, что смерть это обязательно, но нестрашно. Я смотрела на свечки и думала - куда они деваются, когда догорают?
Подумалось, что, наверное, переплавляются в новые, не пропадать же добру, да? Ссыпаются все в одну большую чугунную ёмкость, растапливаются, смешиваются и становятся новыми свечками. Новая жизнь длиной в час или-сколько-там-они-горят, ещё одна, и ещё, и ещё много. За столько жизней уже насквозь пропитаны тем, что царит в церкви. Запах ладана, слёзы, радость, молитвы, молебны, красивые низкие голоса.
Свеча горела на столе, свеча горела. Ещё одни руки, ещё одно дыхание, кто держит тебя на этот раз, зачем он пришёл, что он чувствует - всё хранится.
Е равно эм це квадрат. Закон сохранения свечей. Amen.

***

С людьми-то всё абсолютно точно также. Мы были всегда. Мы никогда не умирали. И никогда не умрём.
Я верю Эйнштейну.
И свечкам.

- Так и вижу, - говорит Наум, взъерошив стриженые кудрявые волосы, - как мишки Тедди стройными рядами идут порабощать человечество.
- Ага, - подхватываю я. - Отлавливают людей и с наслаждением вгрызаются им в черепа.
Просто он, как и я, не любит день Святого Валентина. И Катя его не любит. И Макс. Фальшивый какой-то праздник. Глянцевый. В блёстках. Напоказ.
Восьмое марта хоть чуточку искренней - в него верят дети и старательно поздравляют мам.

***

У меня дома растёт маленький кареглазый неформал. Уважает Мельницу, тащится от Люмен, очарован Наутилусами, а недавно сижу я, смотрю квартирник Сургановой (Эксайл, огромное тебе спасибо), радуюсь, подпеваю, фыркаю. Человек шести лет подходит и с любопытством смотрит на экран.
- Что тебе, мой хороший? - интересуюсь я.
- А это кто?
- Сурганова. Нравится?
- Ага. Я посмотрю?
- Смотри.
Три раза уже смотрели. Ежевечерне просит, радуется, подпевает. Для шести лет неплохой музыкальный вкус, я думаю. Горжусь.

***

А ещё я, ничего не подозревая, довольно долгое время общалась с прямым потомком брата Льва Толстого в восьмом колене по материнской линии.
Это, товарищи, полный трындец.

Из любимого. Коэльо, "Вероника решает умереть".

— ...Вы видите, что у меня на шее?
— Вы имеете в виду ваш галстук?
— Очень хорошо. Ваш ответ — это логичный ответ, типичный для совершенно нормального человека: «Галстук»! А вот сумасшедший сказал бы, что у меня на шее разноцветная тряпка, смешная и бесполезная, завязанная сложным образом, затрудняющая движения головы и требующая дополнительных усилий для того, чтобы в легкие мог входить воздух. Если я отвлекусь, находясь около вентилятора, то могу умереть, поскольку эта тряпка меня задушит.
Если бы сумасшедший спросил меня, для чего нужен галстук, мне бы пришлось ответить: абсолютно ни для чего. Даже не для украшения, поскольку в наше время он превратился в символ рабства, власти, отчужденности. Единственная польза от галстука в том, что можно прийти домой и снять его и получить ощущение, будто мы свободны от чего-то, сами не зная от чего. Но разве чувство облегчения оправдывает существование галстука? Нет. И при этом — если спросить у сумасшедшего и у нормального человека, что это, — здоровым будет считаться тот, кто ответит «галстук». И не важно, кто из них ответит правильно. Важно, кто из них прав.

(Прочитав впервые, долго и уважительно молчала. Перечитывая книгу, с каждым разом молчу на этом абзаце всё дольше и всё уважительней. Потому что находить сложным задачам такие простые и изящные решения - это надо уметь)

Полный сюр, в общем.
Никогда не писала таких длинных стихов.

***

- Дорогая, ты слышишь? Молчишь? Ну молчи, молчи.
Только мне ли не знать, что ты тихо дрожишь от боли...

Минуты, дни, часы - летят, летят, летят, настоящее сузилось до шестнадцатых долей мига и вихрем проносится мимо, становясь безнадёжно прошлым. Это неплохо, но времени действительно жаль, куда оно девается, ну куда, скажите мне? Ношусь по городу маленьким тайфуном, сшибаю недотаявшие сугробы и очки с прохожих. Ночами решаю практикумы по математике. Учу на ходу конспекты по гитаре. В аське не бываю совсем.
Кстати да, гитара. Учусь нотной грамоте и упиваюсь классностью, стройностью и логичностью всего изученного. Один хвостик - восьмая, два хвостика - шестнадцатая, ноты на добавочных линейках - это уже малая октава, ре диез, ля бемоль, тон, полутон, вау! Гитара на самом деле на октаву ниже, но мы же не будем учить басовый ключ для трёх нот, так что возьмём и просто переставим их наверх. А в пятницу наконец начинается практика. "И не смей сама настраивать гитару, не смей! И нотную тетрадь купи".
Сегодня была у катка и долго-долго смотрела, как красивые грациозные дети учатся фигурному катанию. Трогательная темноглазая малышка кружится так, что сливается вся в сплошное яркое пятно. Другая девочка, с нахальной чёлкой и в оранжевой футболке, разгоняется, прыгает, падает, встаёт, сдувает с лица волосы, слушает тренера, и вновь, упорно, смело, сердито, режет лёд коньками. Дивные дети, не помню, была ли я такой же.
Люди разнообразны и по-прежнему прекрасны, все, совсем все. Кто-то бесконечно умён и при этом настолько наивен, что хоть плачь. Кто-то красив. Очень. Кто-то играет на фортепиано, кто-то добрый, кто-то смотрит с классным ироничным прищуром серых глаз, да так, что просто ах.
Вот я и восхищаюсь. А ещё мучительно наскребаю тему для доклада, ложусь далеко заполночь, додрёмываю в маршрутке и учусь не лезть в чужую жизнь, разве что очень попросят.
И время, время... а куда, интересно, деваются уже прожитые секунды, не могут же они просто так исчезать в никуда?