Собралась. Через пару часов поеду на вокзал.
Ужасно стыдно, ребят, но слишком впечатлительный птенец всё-таки не выдержал бесконечных маминых ахов и вздохов на тему: "Да как же ты одна, да ты не знаешь, как это страшно, да ты не знаешь, какие вокруг люди, и вообще ты наверняка попадёшь в купе с какими-нибудь кавказцами, и вообще Москва злая, так что кошмаааар!" и начал бояться. Мама сочла миссию выполненной и ушла, а я вот сижу, цепляюсь за кошелёк с ёжиком, который подарила Ася, и судорожно пытаюсь успокоиться. Пристыдите меня пожалуйста.
Кстати, мой телефон - 89614592560. Напишите кто-нибудь добрую СМСину, а?
Я презираю тебя, Галкина. Сиди дома и вышивай крестиком.

Водитель маршрутки сегодня - типичнейший анекдостистый кавказец, забавный до жути.
- На остановке, - несмело подаёт голос мальчик-подросток.
- Эй, какой остановка?! Я тэбя на Южном высажу!
- Ну давайте на Южном...
- Эй, тэбэ вэд Южный надо?
- Да всё равно.
- Нэ, парень, так нэльзя. Тут народ прямо к калитке просит довезти, а ты - на остановке!
Действительно, чего же это так.
- А мне на следующей, - говорит девушка.
- А давай вот тут за поворотом.
- Ну давайте.
- Вот! - довольно сообщает водитель, притормозив у обочины. - Вот! Выхады! Я тэбе афициально разрешаю.
Это уже почти конечная, кроме меня, в салоне никого не осталось.
- Как ты думаешь, она не абыделась? - задумчиво спрашивает он, проводив девушку взглядом.
- Не, всё нормально.
- Ну и харашо! Значит, всё правылна сказал! - радуется водитель, лезет за сигаретами и в следующую минуту предлагает остановить не тут, а вооон там, тебе же там на самом деле нужно, правда?
Я тут смотрю аниме, решаю всякие задачи и мучаю гитару. Надо бы песенок ещё каких-нибудь выучить. А завтра соберу сумку, сяду на поезд и поеду в Москву.
Прикиньте, как круто? :)

Мне уже в который раз немогукакплохо. Верней, могу. Верней, даже не плохо, а просто не_хорошо. А поэтому я пришла домой сразу после школы, забацала грандиозный омлет из четырёх яиц, взяла чаю и шоколадку и в который раз пересмотрела "Завтрак у Тиффани".
Одри Хепберн - это же... ну не знаю что, это же любоваться и не дышать.
"Через много лет, через много-много лет я вернусь сюда, я и мои девять бразильских детей. Они будут такими же смуглыми, как Хосе, и у них будут красивые зелёные глаза. Я привезу их сюда, потому что они должны увидеть это.
Я обожаю Нью-Йорк".
Она выпускает сигаретный дым и говорит без умолку, и теребит толстого рыжего кота, и сверкает глазами, и плачет, и смеётся. Она настолько живая, что страшно - сколько там лет этому фильму?

***

Над Нью-Йорком сегодня дождь,
В подворотнях гуляет ветер.
Я приручен тобой, ну что ж,
Значит, я за тебя в ответе.

А от этой чумной весны
Ты дика и чуть-чуть жестока.
Над Нью-Йорком сегодня сны
Бьются в хрупкость небесных стёкол.

Этот город совсем промок,
Он сейчас тебя ждёт и слышит.
Не спеши убегать, зверёк, –
Посмотри, как темнеют крыши.

Заготовлен давно маршрут,
В небе дым сигаретный тает.
Ты не плачь, темноглазый шут,
Мы вернёмся, моя родная.

Сколько бы не было судеб сюда положено –
Не убежать от уютной своей тюрьмы.
Город мой, мы разбиты и уничтожены,
Вырвавшись из когтей затяжной зимы.

Мы убираем из жизней мечты и вымыслы,
Что остаётся, поделено пополам.
После реки, что, о камни ударив, вынесла
Станем сильней – ах, какой там по счёту шрам?

Стонет земля, и начерчены эпитафии,
Но не о нас, не о нас, не о нас с тобой!
Я улыбаюсь на всех своих фотографиях,
Ты, походя, осыпаешь меня листвой.

Но всё равно – расцветаешь ли, выжжен ли –
Ты не такой, не такая и я совсем.
Песнями, снами, слезами, мольбой – но выжили,
Ты расскажи мне, мой город хмельной, зачем?

Вот ляпни только в блоге, что хочешь к людям с чаем и гитарой - дык сбудется ведь!
Самое яркое впечатление, которое вчера - розовые тюльпаны. Розовые. Тюльпаны. Тюльпаны розовые. Они там везде. В придорожной траве, в каждом дворе, у любого дома. Красивые, сил нет.
- Мам, можно я на шашлыки?
(вздохнув) - Ну езжай, что с тобой делать.
- Мам, они в Рыздвяном.
(закашлявшись) - А нигде поближе не было?
Там ещё собака была, чёрная, лохматая и большая. Она скакала, как кенгуру, пыхтела, как паровоз и лезла на колени, как кошка - правда клёво?
Вы когда-нибудь видели курицу наизнанку? В мангал она, коза такая, всё-таки упала.
А сегодня... ах, сегодня! Сегодня зелёная трава, голубое небо, белая берёза, жёлтые одуванчики, вишнёвая гитара, джинсовый чехол, и мы на нём сидим с чудесным человеком. Садилось солнце, упорно при этом скатываясь куда-то вбок. Мы много и о всяком разговаривали, слушали Кино, бегали за пушинками дабы выяснить, откуда они взялись, собирали одуванчики - я плела потом венок, решали задачи СпбГУ, человек объяснял мне приёмы решения, а я даже пела песни, включая те, которые от меня никто никогда не слышал.
Вот вы там сидите и ничего не знаете, а я, между прочим, "Шелкопряда" выучила.

И, собственно, иллюстрация
(аааа, как меня штырит с этой фотки)

Меня всё это убивает, господа. Стихи - не так плохи, чтобы их прятать, но не настолько хороши, чтобы их показывать. Средненькое что-то, неважное, не_важное, фи. Из сердца может литься чувство, но в нужный момент его перебивает завязший в зубах литературный штамп, а из-под пальцев вместо гармоничной и завершённой красоты выходит искалеченная и убийственно несовершенная реальность. От-вра-ти-тель-но. Паэд, блин.
Зато сегодня в кафе вырубился свет, а было уже полдевятого, и мы пошли на улицу, а на улице начался дождь и пахло прибитой к асфальту пылью, я дрожала и выбивала зубами залихватскую дробь, а меня грели на груди под курткой и легонько целовали в висок. Да чтоб оно так всё и было, тьфу-тьфу-тьфу.
Таким образом, жизнь моя вполне в моём духе. Смахивать злые слёзы и летать от счастья - одномоментно.

***

Ты прятал её под курткой: не ранить бы ненароком,
Ещё бы – птенец, ребёнок, замёрзший, чужой и дикий.
Она ли теперь в восторге бросается в дождь из окон,
Скользит, задыхаясь, в танце и ловит губами блики?

Огонь её глаз смертелен – сжигает, но не согреться,
И все зеркала разбиты на сотни осколков-льдинок.
Колотят в решётки рёбер два ваших безумных сердца,
Вибрирует даже воздух – не танго, а поединок.

Не думай об этом, мальчик, а лучше – держи покрепче,
Не дай ей уйти сквозь небо, туманом растаять в пальцах.
Ваш танец красив, как солнце, ваш танец, как звёзды, вечен.
На вас засмотрелись боги – учите их восхищаться.

Пронзительно, словно Моцарт на чуткой и нервной флейте.
Весь мир побеждён, расколот и вывернут наизнанку.
Взгляните в глаза друг другу и с лёгкостью одолейте
Холодную злую вечность своим бесподобным танго.

Ах, как я нынче была поэтична, божештымой.
Часов в восемь вечера из подъезда вывалился ненакрашенный и встрёпанный математик, бормочущий что-то про эр равно площадь делённая на полупериметр и надо было в пропорциях покопаться, авось что-то и получилось бы. Однако тихий, прохладный и пасмурный вечер сделал своё дело, и через несколько шагов я уже вполне пришла в себя и пошла гулять и за чипсами.
В плеере Флёр, которых я не слушала лет сто или двести уже. Нас друзья, убитые горем, со скалы развеют над морем. Мчатся по прериям дикие кони, дождю подставляю лицо и ладони. Милый, ты можешь спокойно спать, можешь выключить свет, ведь никого уже спасать больше не нужно, нет. В вечернем эфире вчера показали твой фильм о людях, попавших в шторм, о чувствах, лишённых глаз.
Я шаталась по району, под кроссовками пружинила влажная земля, трава радовала глаз буйной зелёностью, небо серело и вздыхало, а песочный вкус дешёвых чипсов почему-то идеально подходил ко всему этому.
А потом я нашла дивный неухоженный заросший дворик с качелями и одуванчиками, включила "Для того, кто умел верить", качалась, отталкиваясь ногой в кроссовке, и подпевала вслух, надеюсь, никто не слышал.
Давайте, у нас всегда будет такая погода?

***

В полусумерках так бесшумны и быстры кошки
И гроза не спеша собирается, но пока
В тупиковом дворе, где травой поросли дорожки,
Я сижу на качелях и слушаю облака.
Облака засыпают и ветер косматый рыщет,
Говорит, что сейчас в захолустной таверне пьёт
Тот, кто знает в лицо всех фальшивых портовых нищих
Вместе с тем, кто моря так легко переходит вброд,
И о той, что вплетает зелёную ленту в косы
И идёт ворожить, и звенит золотой браслет,
И осколки волны, налетающей на утёсы,
Собираются вновь через сотни холодных лет.
Про изнанку луны и про девочку у причала,
Про людей, приручивших драконов и диких сов.
Только все они ждут, со смирением ждут начала
Безымянной войны – без сражений и без врагов.
Оттого и живут, и слывут у людей богами,
И умеют теперь поворачивать реки вспять,
Потому что земля прогибается под ногами
И не держит уже, потому что нельзя отстать.
Ни саднящим глазам, ни разбитым своим коленям
Не давай отдохнуть, кто бы там ни кричал: постой!
Научился – лети, не умеешь – беги оленем,
Смертоносным клинком, чёрным волком, шальной стрелой.
Облака тяжелы и вот-вот изойдутся градом,
Ветер много историй услышал за целый год.
Я сижу на качелях, а мир примостился рядом,
Мы молчим, дышим небом и смотрим на горизонт.

Я получила электронное письмо, которое начинается словами "Вижу тебя как наяву". В письме вложенным архивом - задачи по математике и Пулман, ухтышечная, по словам отправителя, трилогия.
Перечитываю это письмо и очень остро чувствую, что жива.
Эльфёнок, я хочу к тебе в Москву.
Пустите меня на олимпиаду.
Взяла себя в руки и активно учусь готовить. Пока вершина моего кулинарного искусства - вполне пристойные блины.
А ещё никак не научусь дожаривать жжёный сахар, а не снимать в панике раньше времени.
Третий день решаю эту восхитительную задачу про трапецию. Кажется, путь есть, но хрен его разберёт.
Хочу в гости тёплой компанией любого размера, чтобы там пить чай, разговаривать и играть на гитаре. Хочу хороших фильмов, много. Хочу хороших книг, хороших стихов, хороших людей. Хочу наладить отношения с теми, с кем. Хочу в столицу, наконец.
Хочу, как ни странно, писем.
Пойду ещё чего-нибудь готовить поучусь.
PS Джейн, милая, с днём рождения.
PPS А вы ждали от меня связного и прекрасного?

Ты знаешь, Макс, за окнами ветер, птицы, а я ни жить, ни чувствовать не могу. Друзья мои все вместе летят в столицу и без труда поступят хоть в МГУ, а я... Но нет, не будем сейчас об этом, раз не сбылось, не вышло, не повезло.
Ты знаешь, Макс, мне новое это лето, как нож по горлу, сломанное крыло.

Весна, едва настала, проходит мимо,
А сердце обросло годовым кольцом.
Мне видеть солнце крайне необходимо,
Мне очень важно помнить твоё лицо

И так же без конца и упрямо верить,
Что все разлуки будут не навсегда
Что хлёсткий ветер с моря ворвётся в двери
И распахнёт огромные города.

И если круг замкнётся – начнётся лето,
А если нет – мы вырвемся из оков,
Пойдём встречать рассветы в далёком «где-то»,
Не вынимая крыльев из рюкзаков.

И будут ночи, полные звёзд и пыли,
Прибитой ливнем к жаркой седой земле.
Чтоб ветер был, как буря, и волки выли,
А по траве ступать, будто по золе.

И мы придём, упрямые, к книге судеб –
Она открыта всем, кто её нашёл.
И я рукой дрожащей пишу: «Всё будет»,
А ты, спокойно: «Всё будет хорошо».

Я всё могу стереть, но позволь оставить. Туман ночной дыханьем твоим согрет.
Ведь слишком мимолётна людская память – никто с утра не помнит ночных бесед.

Сколько можно мне сниться? Не надо, забудь, отпусти,
Мне так скоро и ветер, и солнце, и жизнь опостылет.
Стоит только уснуть – ты стоишь у меня на пути,
Долгий вдумчивый взгляд прожигает насквозь и навылет.

Я бегу от тебя, от укора сияющих глаз.
На чужом корабле ухожу с безнадёжно чужими.
Я бросала тебя, без сомненья, четыреста раз
И четыреста раз забывала короткое имя.

Я кидалась с небес, я бежала по лесу, как зверь,
И холодный туман, стервенея, цеплялся за плечи.
Где-то в сердце болят незажившие раны потерь –
Их на этой земле даже мудрое время не лечит.

Не подняв головы, замираю – уж слишком знаком
Этот пристальный взгляд в переплёте неломаных веток.
Я которую ночь хороню тебя в небе своём,
Прекрати оживать!
Но... приснись мне ещё напоследок?

Бывают дни, в которые помещается несколько жизней.

***

В зале, где у брата соревнования по карате, висит лозунг. Лозунг растянут на всю немаленькую стену и гласит: "Лучше дружная семья, чем". Чем что, я уже не вижу, а оборачиваться лень. Поэтому додумываю. Лучше дружная семья, чем карьера и друзья? Лучше дружная семья, чем рутина бытия? Или даже - лучше дружная семья, чем безмолвие и я?
Оборачиваюсь. "Лучше дружная семья, чем слиток золота".
Фигня какая-то, честное слово. Даже не в рифму.

***

Сидим у Д., я отчаянно зеваю и жалусь на свою разнесчастную судьбу, как я не высыпаюсь и как меня сильно надо по этому поводу жалеть.
- Вот выходные, а я два дня подряд встаю в полседьмого, как не знаю кто. А ложусь в час. Спать хочу.
- Ну так и спи. - Д. доброжелателен и невозмутим.
- Ы? - изумляюсь я.
- Ложись, говорю. Тебя когда разбудить?
- В три, - ошеломлённо-благодарно отвечаю я.
И ведь уснула ж, коза этакая. В гости, называется, пришла.

***

Над городом долго-долго летал сегодня воздушный шар (не шарик, а шар, с корзиной и горелкой), раскрашенный под радугу.

***

Чтобы получить листовку на моб, надо признаться агенту в любви.
- Давай придумывай.
- Почему я?
- Потому! Давай, начинай...
- О Василий!..
- Лучше: "О Иннокентий!".
- О Иннокентий!
- Гы.
- Хотя нет, давай без имён. Коротко и ясно - о сударь!
- О сударь, я люблю вас.
- О сударь, вы прекрасны.
- О сударь, ваш взгляд прожигает во мне дыру.
- Ничего так, да?
- А там точно будет мальчик?
- На форуме написано: "ЕМУ!".
- Смотри мне! Итак: о сударь...
- ...мои дети так похожи на вас, они скучают, о сударь!
- И ещё - позвольте подарить вам букет. Вон, цветочков пошли нарвём.
- И ещё - позвольте я прочту вам стихи.
- Что прочтёшь?
- Цветаеву! Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес, оттого, что лес - моя колыбель, и могила - лес...
На стихах мы решили, что наше признание идеально и отправились за листовкой.
А на агентуре сидела девочка.

***

Крокодил!
Ручеёк-ручеёк-ручеёк!
Синхрофазотрон!

***

Сегодня был чудесный день. Спасибо всем, кто.

Вот это нижеследующее один хороший человек изрёк сегодня совершенно серьёзным, вдумчивым и немного укоризненным тоном:

- Я тут вдруг подумал, что русский язык совершенно не подчиняется второму закону термодинамики...

И хоть убей.

Вместо красивого и нежного опять получается какая-то неудобоваримая депрессивная херня. Достало уже, ну честное слово.

***

Он говорил: «Девочка ты моя, мы убежим в солнечный Суринам, там корабли в бухтах своих стоят и мотыльки бегают по волнам. Там иногда папоротник цветёт, хочешь себе целый букет нарвать? Время течёт тихо, из года в год, так хорошо – можно не умирать».
Он говорил: «Девочка, не молчи. Видишь, луна – тонкая, словно шёлк? В пальцах твоих тают её лучи, да, я с тобой, тише, я не ушёл. Лодку я сам выточил из былин и потому не налечу на риф. Мир наш, увы, соткан из паутин, может быть, он поэтому так красив?»
Он говорил: «Девочка, жди весны. Это недолго, не навсегда, поверь. Лучше скажи, что за мечты и сны в доме твоём светлом живут теперь? Я принесу запах вечерних гроз, жаль, он уже многими позабыт. Очень хочу солнца, луны и звёзд – здесь у меня вечно туман стоит».
Он говорит: «Девочка, как же так?». Твёрдым комком в горле гудят слова. В доме пустом ходит немой сквозняк, горький апрель входит в свои права. Надо бежать, чтоб не сойти с ума, душу до дна выкричать, не тая...
Он всё смотрел в пасмурные дома и повторял: «Девочка ты моя».

Город увяз в мелких ссорах, словах, изменах...
Шаг за окно, и без разницы, вверх ли, вниз.
Глупый флейтист, что ты высмотрел в этих стенах?
Здесь тебя слышат лишь дети и стаи крыс.

Брызги в лицо, океан – и чужой, и чей-то –
Рвётся из сердца. Мы приняли этот бой.
Ветер и ночь. Крысолов вынимает флейту.
Стой, я иду! Я не жив уже, я с тобой!..

За что ещё я очень люблю тёплое время года - это за маячащих на каждом углу уличных музыкантов. Однажды, пройдясь вверх по Карла Маркса, насчитала четырёх гитаристов. Вчера, спеша по тому же маршруту, одну, зато скрипачку. Мелочь в карманах стремительно тает.
Сегодня спустилась в переход возле ЦУМа - любимое место всех музыкантов абсолютно - и нашла там совершенно прекрасного мальчика. У мальчика была гитара, голубые глаза и восхитительный сильный голос, вследствие чего он оказался неотразим. А посему судьба мне такая - оставлять у таких вот монеты и свободное время.
Мальчик офигительно пел, пел Сплин, Арию, Цоя и всякие незнакомые мне песни, слегка рисовался поначалу, но это быстро прошло. Потом я решила, что пора бы начать терзать его всякими заказами и спросила, знает ли он Мельницу. Мальчик гордо сообщил, что он вообще-то фанат и глупые вопросы задаёте, барышня. (Последнее вот такими буквами было написано на бледном одухотворённом лице). Я сокрушённо покачала головой - рыбак рыбака, вот уж точно.
Играть Мельницу он, впрочем, отказался с возмущённой формулировкой: "Я её, что, боем играть буду? Тут электруха нужна!". Правильно мыслит молодой человек, не для этих песен ваши плебейские бои. ^__^
Но дела всякие зовут, пришлось уйти. Я шла домой, напевала "Штиль", а в спину жарило солнце, пахло травой и какими-то цветами.
(Мальчика, кстати, Вова зовут. Или Сэд, как он доверительно сообщил).

Сегодня было хорошо, сегодня был ветер, дым и шашлыки.
В том, чтобы вставать в воскресенье в шесть утра, есть что-то прекрасное и умиротворяющее.
В том, чтобы проворонить нужный автобус и уехать маршруткой, которая довезла тебя за двадцать минут туда, куда автобус ехал бы час, есть высшая справедливость.
Были люди, восхитительные, малознакомые поначалу и страшно родные под вечер.
Было счастье.
Не было солнца, но обгорели щёки и обрадованно засияли веснушки.
Была гитара, и я уже почти не смущаюсь и не вздрагиваю, когда просят сыграть, но страшно трясусь во время песни, хотя видимых причин вроде бы нет.
Был лес.
Лес, лес, лес.
В лесу синие цветы. Я заложила один за ухо, а через десять метров - ещё один, и ходила, гордая, с рыжими прядями и синими цветами в волосах.
Я научилась нанизывать мясо на шампуры.
Мы кормили собак костями, а они, глупые, дрались за каждую, хотя костей было более чем предостаточно. Мы забились вдесятером в маленькую комнату с двумя кроватями и слушали гитарную испанскую музыку.
Мы танцевали на площадке у дома, лезли в окна и на чердак.
Мы бежали по лесу вниз с крутого холма, радостно крича, лавируя между деревьями, перепрыгивая брёвна и поваленные стволы, а под ногами шуршала подстилка из палой листвы, которая здесь ни-ког-да не исчезает.
Было небо.
Я пропахла дымом и ветром.
В фотоаппарате много прекрасного. Завтра покажу.

Приходит брат ко мне в комнату, лезет в монитор любопытным конопатым носом, попутно обтрогивая гитару и перелистывая нотную тетрадь. Я бьюсь над легато и динамическими оттенками, а должна учить билеты по литературе.
Откуда-то из глубин квартиры раздаётся знакомая с детства музыкальная заставка.
- Иди, брат, у тебя там "Спокойной ночи, малыши" начались, - без малейшей иронии напоминаю я.
- Что-о? - подрывается ребёнок в ужасе. - Откуда?! Я выключать!
Я провожаю его недоумённым взглядом.
- А, - возвращается повеселевший Вова, - это не у меня.
И, косясь в мою сторону хитрющим карим глазом:
- Это у папы.

За что я люблю игру по нотам - не остаётся времени для собственных глупых мыслей. Мучительно таращишься на чёрные кружочки и палочки, лихорадочно хватаешься за гриф (на ощупь, на ощупь!) и путаешься во многочисленных до и редких ля. Зато когда посидишь целый вечер, потыкаешься жалобно в струны, разучивая требуемые пять пьес длиной в две строчки каждая, а потом, разуверившись во всём на свете, берёшь гитару и играешь их все подряд безошибочно и мелодично - вот тогда хо-ро-шо.
Шла сегодня с занятия вниз по улице пешком, за неимением плеера насвистывала - ох, лет сто уже не свистела, аж челюсть онемела. Когда она отказалась уже повиноваться моим манипуляциям, отказалась от этой идеи и стала просто напевать.

Raise your hats and your glasses too
We will dance the whole night throught
We're going back to a time we knew
Under a violet moon

Когда я слушаю блекморов, очень хочется танцевать ирландские танцы. Уговариваю себя - не сейчас, не сейчас, экзамены, экзамены-ы!
Половину пути до дома прошла пешком и имела кучу возможностей убедиться, какие на свете живут клёвые люди.
А я, кстати, всё-таки научилась играть вот эту песню, не фонтан, конечно, но для кухни с чаем самое то.
Неподалёку от нашего дома есть дом с открытым окном, куда ветки цветущей вишни буквально лезут. На улицах много людей с собаками.
А ещё я простудилась.
Хочу вкусного чая.

- Ты, наверное, наконец-то сошёл с ума,
Раз сидишь здесь один и упорно чего-то ждёшь.

- Я, конечно, сошёл, но не больше, чем ты сама.
Знаешь, наши миры – это дым и сплошная ложь.

- Но зато, согласись, их так сладко сжигать потом.

- Соглашусь. Я пришёл, чтоб тебя с собой увести.

- У тебя есть моря, у меня есть мой сад и дом.

- У меня есть моря, у тебя – все мои пути.

- И на что мне твои дороги, хоть все бери,
Я из них вечерами вяжу шерстяной платок,
Вышивая на нём стрелы, звёзды и фонари.
Ты ведь мёрзнешь, поди, на своих кораблях, пророк?

- У тебя до сих пор смех, как скрежет, и взгляд-стилет,
А прищуришься – сердце, дрогнув, идёт ко дну.
Сохрани этот взгляд. Ты идёшь?

- Безусловно, нет.
Утомил ты меня. Ох, допросишься, прокляну!

- Ты уже проклинала – всей силой, что только есть,
А браслеты твои предсказали мне вечный сон.
Ну давай, ворожи – всё равно я останусь здесь,
Собирая с твоих запястьев их гордый звон.

Она нервно ломает пальцами диск луны
И бросает его в бокал, словно кубик льда.

Он молчит и рисует в блокноте чужие сны.

А она, торопясь и сердясь, отвечает: «Да».

Во что ты, дура, выросла – в это чудо, что не выносит мейлы и ай-си-кью?
И говорит: «Я часик ещё побуду», и виновато просит: «Давай, спою?».
(А петь не может вовсе, ещё при этом гитару носит гордо, как красный стяг).
Но любит думать: стану совсем поэтом, и всё, конечно, будет совсем не так.

Ещё три дня и всё, и апрель наступит, завертит время тысячью веретён.
Тебя вообще так мало народу любит, ну есть и есть, а нет – да из сердца вон.
А кто любил – так всем уже надоела гитарой этой, рифмами и нытьём.
Родиться, девочка, это ещё полдела, и цель была, как видишь, совсем не в том.

Сейчас программа-максимум – выжить к лету и убедиться в том, что была права.
Ох, как же одинаковы все советы, что люди очень любят тебе давать.
Да ты не злись, mon cher, ты сама такая, да и вообще не слушай, нашла кого.
Ты видишь журавлей золотую стаю и ненавидишь всех их до одного.

Ори, размазывай по конопатой роже слепые слёзы, бей кулаками в пол,
Ну сколько можно, боже, одно и тоже, который вечер так вот уже прошёл.
Ты можешь выбрать правильную дорогу и можешь жить так круто, что просто ух,
Но только вот боишься ты очень много, и злишься, если это сказали вслух.

А, впрочем, смысл бессильных твоих истерик – не быть закрытой, запертой, ни-ког-да.
Тогда копи отмычки и бейся в двери, а остальное – полная ерунда.