Из переписки.

Ариадна Эфрон - Борису Пастернаку

28 августа. 1957 г. 

"Я в Тарусе, видимо, недалеко от того имения, о котором ты упоминаешь в своём предисловии, в той самой Тарусе, где прошло детство и отрочество маленьких Цветаевых, где всё прошло, кроме, вопреки пословице, окской воды. Собор, где кто-то из Цветаевских прадедов моих был священнослужителем, теперь превращён в клуб, в прадедовском доме артель «вышивалок», в бабкином — детские ясли , вместо старого кладбища — городской сад. Домик, в котором росли мама и Ася, — уцелел почти неизменный, там живёт прислуга и «обслуга» дома отдыха. До Цветаевых там жил - и умер - Борисов-Мусатов, мама рассказывала, что в комнате, отданной детям, долго ещё выступали после всех побелок и окрасок следы кисти Борисова-Мусатова: последнее время своей жизни он работал лежа, стены и потолок комнатки в мезонине служили ему палитрой. — Но в чём же дело? Почему именно река остаётся неизменной? Почему уже давно не та вода остаётся той самой рекой? Нет больше никого из живших здесь - никого больше! Ни Вульфов, ни Цветаевых, ни Поленова и Борисова-Мусатова, ни милого Бальмонта, ни милого Балтрушайтиса, ни многих-многих единственных! А река остаётся - и теперь я смотрю на неё, и, благодаря её неизменности, вижу, осязаю, пью из того источника, который оказался творческим для мамы. Вот это всё она видела впервые и на всю жизнь, здесь родились её стихи, родились, чтобы не умереть. Вот они, рябина и бузина всей её жизни, горькие ягоды, яркие ягоды. Вот и деревья, у которых «жесты трагедий», и река — жизнь, Лета, и всё равно жизнь".