МИХАИЛ ЗОЩЕНКО: ИСТОРИЯ ОДНОЙ БОЛЕЗНИ

ЛЕЧЕНИЕ В СТИЛЕ ФРЕЙДА

С чего начать? Ну, родился в Санкт-Петербурге, на Петербургской стороне, дом 4 по Большой Разночинной улице. Записан в метрическую книгу храма Св.Мученицы царицы Александры.

Отец — Михаил Иванович Зощенко, дворянин из Малороссии, с Полтавы. Художник-передвижник. Мать — Елена Иосифовна Сурина, русская, дворянка, сочинительница рассказов из жизни бедных людей, постоянный автор газеты “Копейка”.

Михаил у них — третий из восьми ребенок, и первый сын. В памяти сами собой стали всплывать картинки из детства…

Вот отец, чем-то похожий на Петра Великого, возвращается из своей мастерской — мать устраивает ему сцену ревности.

Старшая сестра — Елена — шепчет на ухо: “Все женщины сходят с ума от папы, это чересчур расстраивает маму”.

Вот приехал из Полтавы дедушка, и мама сказала про него: “Он никого не любит. Он вроде твоего отца. У него закрытое сердце”. “А у меня тоже закрытое сердце?”, — спросил Миша. — “Да”, — отвечает мама. “Значит, я тоже не буду никого любить?” Мать сквозь слезы говорит: “Да, наверное, и ты будешь таким. Это большое несчастье — никого не любить”.

Вот его первая любовь — Ксения. Взявшись за руки, они бегут по саду. Миша оборачивается — позади вода, много воды, ручьи бегут откуда-то с поля. Как-то невзначай потеряв руку девушки, припустил к дому.

Ксения сказала потом: “Убежать первым! Бросить женщину! Все кончено между нами”…

Годами пришлось доказывал себе, что он — не трус. Идти добровольцем на германскую войну. Рваться в атаки. Получить за мужество пять орденов, чин штабс-капитана, а вот здоровье потерять. Теперь в памяти стали всплывать совсем иные картины…

Его охватывает сладкая удушливая волна, и вместо того, чтобы сразу натянуть противогаз, он кричит своим гренадерам: “Газы!.. Маски!..”. Для того, чтобы крикнуть достаточно громко, в легкие нужно набрать побольше воздуха, а воздух отравлен. Люди бегают вокруг, заматывая свои лица марлевыми масками, и у Миши от их мельтешения сильно кружится голова.

У костра становится легче. Огонь поднимает газы, и они проходят, не задевая людей. Часа через четыре начинает светать. Он берет бинокль и наводит на немцев: те методично качают смертоносный газ из баллонов. От этого отвратительного зрелища Мишу рвет. Придя в себя и оглядевшись, он замечает, что у костра все, кроме него — мертвые, и сотни дохлых воробьев упали на дорогу…

Добравшись до лазарета, Миша просит у сестры милосердия Клавы спирта и жадно пьет. Дурнота возвращается, сознание гаснет. Потом он видит лицо доктора, склонившееся над ним: “Я впрыснул вам камфору.

С вашим пороком сердца нельзя пить ни капли!” — “У меня никогда не было порока сердца”, — шепчет Миша непослушным языком. — “Теперь есть. Вы же были отравлены газами”...

Что было потом? Февральская революция, “пышная должность” коменданта почт и телеграфа в Петрограде — ему причитались лошадь, дрожки и номер в “Астории”. Потом — должность секретаря полкового суда в Архангельске.

Потом — снова Петроград, уже послеоктябрьский. Он, Миша, сидит на низеньком табурете в подвале напротив Академии художеств, с чьим-то потрепанным сапогом на коленях, подметкой и рашпилем в руках. Как ни странно, эта работа ему страшно нравится.

Потом — снова война, гражданская. Миша в Красной армии, его брат Владимир — в белой… Потом по болезни Зощенко комиссовали, он переменил десяток профессий: от инструктора по кролиководству и куроводству, до старшего милиционера в Лигово. Бывало тяжело, бывало и опасно.

Например, когда он, безоружный, больной и щуплый утихомиривал бугая-военного, по пьяной лавочке размахивавшего шашкой во дворе дома Мурузи. Но никогда и ничего он не боялся так остро, как тех ручьев, льющихся в сад с полей.

Впрочем, тот случай был слишком похож на мучительный сон, который снился Зощенко с детства: он бежит по полю от черной воды, чувствуя, что к его плечу сзади тянется рука, в которой зажат нож. Ему даже не надо оглядываться, чтобы узнать эту руку — она принадлежит нищему, который часто стоит на паперти церкви Св.Мученицы царицы Александры.

Что-то подсказало ему: чтобы избавиться от ипохондрии, нужно просто разгадать этот сон! Так, кажется, учил доктор Фрейд? Вот только Зощенко был не уверен, что в каждом элементе сна стоит искать сексуальный подтекст.

Возможно, вода осталась отзвуком того ужаса, который он испытал шестилетним мальчишкой, когда у него на глазах в размытой паводком придорожной яме утонул соседский юноша.

Нищий — это, конечно, страх перед нищетой, охвативший Михаила после смерти отца, в дни безуспешных хлопот матери о пенсии. Нож тоже вполне объясним: не даром на его теле остался пожизненный шрам. В два года Миша порезался, ранка загноилась и началось даже заражение крови, и местному врачу пришлось делать операцию спешно, без хлороформа, и Миша видел, как хирургический скальпель рассекал его плоть…

Что же значат рука? Зощенко “расследовал” свой сон, как некогда расследовал преступления в Лигово. И, кажется, докопался до разгадки.

Дело в том, что мать очень долго кормила его грудью, а когда в два года и два месяца Мишенька начал лепетать стишки, решила, что это уже неприлично, и стала мазать грудь горькой хиной, и заслонялась отводила его тянущиеся ручки своей решительной рукой.

Так что страшная рука из его сна вполне могла означать руку матери, лишавшей его еды… К тому же Зрщенко понял, почему он не может есть: двухлетним крохой он убедился, что есть — плохо, что за еду его неминуемо накажут.

Удивительно, но, выявив все “раздражители” собственной психики и раскрыв их символический смысл, Зощенко действительно почувствовал себя здоровым человеком. Никаких приступов тоски, прекрасный аппетит и лошадиный сон при любом шуме!

Дошло до того, что Михаил вернулся к жене и зажил относительно нормальной семейной жизнью. Казалось, теперь его ждет одно только безраздельное счастье!

МИХАИЛ ЗОЩЕНКО: ИСТОРИЯ ОДНОЙ БОЛЕЗНИ
ЛЮБОВЬ В ОФИЦЕРСКОМ СТИЛЕ



..