Даниил Хармс родился 30 декабря 1905 года в Санкт-Петербурге.

…отец Хармса, Иван Павлович, был сыном полотёра в Аничковом дворце. Увлёкшись идеями народовольцев, он вошёл в террористическую группу, готовящую убийство царя. Заговор провалился, террористы были арестованы. Вместе с шестью товарищами Ивана Павловича приговорили к смертной казни через повешение, которая была заменена пятнадцатилетней каторгой. Первые четыре года Ювачёв должен был провести в одиночной камере в Шлиссельбургской крепости. Здесь с ним произошёл духовный переворот: каждому заключённому выдавалась Библия, которая воистину стала для бывшего народовольца спасением. По возвращении с каторги он, помимо воспоминаний, написал несколько книг о православной вере. Своего второго сына (первенец Павел умер в младенчестве) Иван Павлович назвал Даниилом – в честь библейского пророка, чрезвычайно им почитаемого.

…детство Хармса прошло в окружении трёх женщин – матери и двух её сестёр. Отец по делам службы часто находился в разъездах, и маленький Даня знал его, в основном, по письмам. Это не помешало ему проникнуться к родителю почти благоговейным чувством: до самой смерти Ивана Павловича Хармс не смел сидеть в его присутствии.

…Даня Ювачёв был очень способным. Он имел абсолютный музыкальный слух, хорошо пел, играл на валторне, много рисовал, был смышлён и находчив. С детства Даниил обладал неуёмной фантазией, причём почти всегда мог убедить сверстников в реальности своих выдумок. В гимназии у него проявилась страсть к театрализованным мистификациям и экстравагантным проделкам. Например, он всерьёз убеждал учителя не ставить ему двойку – «не обижать сироту». Также мальчик частенько залезал на дерево и часами сидел среди ветвей, записывая что-то в книжечку.

…Хармс не смог получить ни высшего, ни среднего специального образования. В 1915 году он поступил в знаменитое Главное немецкое училище св. Петра (кстати, много позже там учился Иосиф Бродский), где в совершенстве овладел немецким языком и достаточно хорошо – английским. Доучиваться, однако, пришлось в Царском Селе. Продолжить образование Даниил решает в Ленинградском электротехникуме, который уже через год ему приходится оставить. «На меня пали несколько обвинений, – объясняет он в записной книжке, – за что я должен оставить техникум… 1) Неактивность в общественных работах. 2) Я не подхожу классу физиологически». Несмотря на явные неудачи на учёном поприще, Ювачёв-Хармс достиг блестящих результатов при помощи самообразования.

…у Даниила Ивановича было более 30 псевдонимов, которые он играючи менял: Даниил Иванович Дуконъ-Хармс, Гармониус, Чармс, Карл Иванович Шустерлинг, Шардам, Дандан, Даниил Протопласт, Даниэлъ Хаармсъ, Ххоермс, Д. Баш, Даниил Заточник, DCH и т.д. Но самый известным и устойчивым, конечно, был Даниил Хармс. Трудно точно определить значение этого псевдонима. Одни исследователи считают, что Хармс – это производное от французского «charm», что означает «обаяние», «чары» (так Хармса называла первая жена). С другой стороны, английское слово «harm» переводится как «вред», «ущерб», «страдание». Подтверждением тому, что Ювачёв знал о негативном значении выбранного им имени, служит дневниковая запись от 23 декабря 1936 года: «Вчера папа сказал мне, что, пока я буду Хармс, меня будут преследовать нужды». Тем не менее отказываться от псевдонима Даниил Иванович не собирался и даже в нарушение всех правил подписал в паспорте карандашом к своей фамилии «Хармс».

…Хармс, мягко говоря, не любил детей. Оба его брака были бездетными, и писатель всячески культивировал в себе образ детоненавистника. Известны его фразы, ставшие крылатыми: «Дети – это гадость» и «Травить детей – это жестоко, но что-нибудь ведь надо же с ними делать!». Возможно, негативное отношение к «цветам жизни» было у Хармса показным и составляло часть его эпатажного имиджа (ср. у Маяковского: «Я люблю смотреть, как умирают дети»). А может, писателю просто была невыносима «привязанность» к детской книге за невозможностью публиковаться в серьёзных литературных изданиях (детская литература была единственным источником хармсовского заработка). Зато дети обожали стихи Даниила Ивановича и его выступления. Ещё бы! – во время чтения стихотворения он мог вдруг вынуть из кармана пушечку и выстрелить из неё или неожиданно достать изо рта разноцветные шарики и как ни в чём не бывало продолжать беседу. Конечно же, всё это приводило ребят в неописуемый восторг.

…внешний вид Хармса полностью соответствовал его произведениям и был таким же эпатажным и необычным: писатель носил короткие серые гольфы, клетчатый сюртук и большую серую кепку. Из-за этого у Хармса частенько возникали неприятности: его принимали за шпиона. У писателя также была маленькая чёрная собачка по кличке Кепка, трость и множество трубок. Трубка вообще была необходимой составляющей созданного им образа (здесь Даниил Иванович ориентировался на Шерлока Холмса, о чём сам писал в дневниках). Хармс придавал ей сакральный смысл и очень много курил.

…вместе с Введенским и другими единомышленниками Хармс организовал авангардную литературно-театральную группу, утвердившуюся в конце 1927 года как ОБЭРИУ – Объединения реального искусства. В своеобразном обэриутском манифесте давались краткие характеристики творчества каждого из членов объединения. О Хармсе, в частности, было сказано: «Даниил Хармс – поэт и драматург, внимание которого сосредоточено не на статической фигуре, но на столкновении ряда предметов, на их взаимоотношениях. В момент действия предмет принимает новые конкретные очертания, полные действительного смысла. Действие, перелицованное на новый лад, хранит в себе “классический” отпечаток и в то же время представляет широкий размах обэриутского мироощущения». Интересно, что впоследствии Маршак скажет о Хармсе, что это был поэт «с абсолютным вкусом и слухом и с какой-то – может быть, подсознательной – классической основой».

…несмотря на то, что большинству современных читателей известна, в основном, проза Хармса, начинал он как поэт. В его драматургии 20-х годов (пьесах «Комедия города Петербурга»,«Елизавета Бам») также преобладают стихотворные реплики. Лишь в 30-х годах у Хармса возникает стремление к крупной прозе, и первым её образцом (правда, достаточно условно) можно считать цикл «Случаи» – тридцать небольших рассказов и сценок, расположенных в определённом порядке. В «Случаях»обнаруживаются важнейшие для хармсовского творчества сквозные темы обезличивания человека, автоматизированности бытия, замкнутости и ограниченности пространства и времени и др.

…последние годы жизни Хармса проходили в очень стеснённых обстоятельствах. Из-за «неблагонадёжности» его перестали печатать даже в детских изданиях. Достаточно привести лишь несколько дневниковых записей, чтобы понять, что писатель был в отчаянии:
«1 июня 1937 года. Сейчас в Детиздате мне откажут в деньгах. Мы погибли».
«3 октября 1937 года. Поели вкусно (сосиски с макаронами) в последний раз. Потому что завтра никаких денег не предвидится, и не может их быть. Продать тоже нечего. Третьего дня я продал чужую партитуру “Руслана” за пятьдесят руб. Я растратил чужие деньги. Одним словом, сделано последнее».
«25 марта 1938 года. Наши дела стали ещё хуже. Не знаю, что мы будем сегодня есть. А уже дальше что будем есть – совсем не знаю. Мы голодаем».
«9 апреля 1938 года. Пришли дни моей гибели. Говорил вчера с Андреевым. Разговор был очень плохой. Надежд нет. Мы голодаем, Марина слабеет. Мы гибнем – Боже, помоги!».

…Хармс обладал даром предвидения. Он предсказал блокаду (благодаря чему многие его друзья успели покинуть Ленинград) и то, что в первую же бомбёжку его дом будет разрушен.

…по отношению к близким Хармс был добр до самопожертвования. Мог, например, потратить последние деньги на билеты в театр и подарить их друзьям, соврав, что эти билеты достались ему бесплатно, а потом неделю есть суп из дешёвой рыбы.

…произведения Хармса известны нам благодаря его другу Якову Семёновичу Друскину. Во время ареста из дома писателя на Надеждинской улице (ныне дом № 11 по улице Маяковского) были изъяты письма, записные книжки и ценные вещи, но рукописи остались нетронутыми. Уже в годы блокады об этом узнал Друскин. В состоянии дистрофии он пешком отправился с Гатчинской улицы (на Петроградской стороне) на квартиру Хармса. Вместе с женой Хармса Мариной Малич они собрали все бумаги, которые удалось найти (среди них оказались также некоторые произведения Введенского, Олейникова и некоторых других писателей, благодаря чему они и дошли до нас), сложили в небольшой чемоданчик, и Яков Семёнович отнёс их домой. Больше 15 лет Друскин не прикасался к рукописям, надеясь на возвращение хозяина. И лишь когда стало окончательно известно, что Хармса уже нет в живых, начал разбирать архив.