В колонках играет - Дж. Фрескобальди. Исп. А . СеговияГаля, мы с ним поговорили. Я рад. Но встретимся мы только летом, если не я не приеду в Москву по случайной необходимости раньше.
Знаете, последнее время нахожу множество подтверждений того, что Гелескул не совсем точно переводит Лорку. Странно, раньше его переводы мне казались лучшими. Еще дальше от оригинала "женские" переводы. Недавно нашел интереснейшую статью, автор которой - П.Грушко - приводит новый вариант перевода "Неверной жены". В его интерпретации, и он находит этому весьма точные подтверждения, герой разочарован не обманной клятвой девушки в своей невинности, а от того, что она была замужней, а говорила, что холостая. Дело в том, что слово "musuela" (девчушка), переведенное Гелескулом по общим правилам как невинная, в Андалусиии, означает "незамужняя". В более раннем переводе Гелескула цыган сокрушается, что "она была мужней женою, а мне клялась, что невинна". Интересно иронизирует автор над старшим переводом: ниужели он (цыган), настоящий мужчина ("тому, кто слывет мужчиной нескромничать не пристало, и я повторять не стану слова, что она шептала...") не знал с кем он был и теперь расстроен коварным обманом и своим положением неопытного мальчика, который не может определить невинность подруги.
Удивительно, как одно слово или различные варианты его перевода могут изменить весь смысл текста.
Здесь привожу испанский текст Ф.Г.Лорки и две перевода - П.Грушко и А.Гелескула. Отмечу, что по мелодике стиха перевод А.Гелескула мне нравится больше.
Y que yo me la lleve al rio
creyendo que era muzuela,
pero tenia marido.
Fue la noche de Santiago
y casi por compromiso.
Se apagaron los faroles
y se encendieron los grillos.
En las ultimas esquinas
toque sus pechos dormidos,
y se me abrieron de pronto
como ramos de jacintos.
El almidon de su enagua
me sonaba en el oido
como una pieza de seda
rasgada por diez cuchillos.
Sin luz de plata en sus copas
los arboles han crecido,
y un horizonte de perros
ladra muy lejos del rio
Pasadas las zarzamoras
los juncos y los espinos,
bajo su mata de pelo
hice un hoyo sobre el limo.
Yo me quite la corbata.
Ella se quito el vestido.
Yo el cinturon con revolver.
Ella sus cuatro corpinos. Ni nardos ni caracolas
tienen el cutis tan fino,
ni los cristales con luna
relumbran con ese brillo.
Sus muslos se me escapaban
como peces sorprendidos,
la mitad llenos de lumbre,
la mitad llenos de frio.
Aquella noche corri
el mejor de los caminos,
montado en potra de nacar
sin bridas y sin estribos.
No quiero decir, por hombre,
las cosas que ella me dijo.
La luz de entendimiento
me hace ser muy comedido.
Sucia de besos y arena,
yo me la lleve del rio.
Con el aire se batian
las espadas de los lirios.
Me porte como quien soy.
Como un gitano legitimo.
La regale un costurero
grande, de razo pajizo,
y no quise enamorarme
porque teniendo marido
me dijo que era mozuela
cuando la llevaba al rio.
А.Гелескул: НЕВЕРНАЯ ЖЕНА
...И в полночь на край долины
увел я жену чужую,
а думал - она невинна.
То было ночью Сант-Яго -
и, словно сговору рады,
в округе огни погасли
и замерцали цикады.
Я сонных грудей коснулся,
последний проулок минув,
и жарко они раскрылись
кистями ночных жасминов.
А юбки, шурша крахмалом,
в ушах у меня дрожали,
как шелковая завеса,
раскромсанная ножами.
Врастая в безлунный сумрак,
ворчали деревья глухо,
и дальним собачьим лаем
за нами гналась округа.
За голубой ежевикой
у тростникового плеса
я в белый песок впечатал
ее смоляные косы.
Я сдернул шелковый галстук.
Она наряд разбросала.
Я снял ремень с кобурою,
она - четыре корсажа.
Ее жасминная кожа
светилась жемчугом теплым,
нежнее лунного света,
когда скользит он по стеклам.
А бедра ее метались,
как пойманные форели,
то лунным холодом стыли,
то белым огнем горели.
И лучшей в мире дорогой
до первой утренней птицы
меня этой ночью мчала
атласная кобылица...
Тому, кто слывет мужчиной,
нескромничать не пристало.
И я повторять не стану
слова, что она шептала.
В песчинках и поцелуях
она ушла на рассвете.
Кинжалы трефовых лилий
вдогонку рубили ветер.
Я вел себя так, как должно,-
цыган до смертного часа.
Я дал ей ларец на память
и больше не стал встречаться,
запомнив обман той ночи
в туманах речной долины,-
она ведь была замужней,
а мне клялась, что невинна.
П. Грушко: НЕВЕРНАЯ
Я думал, она холостая,
когда на берег со мною
она пошла, – а выходит,
что был я с мужней женою.
Та ночь была ночь Сант-Яго,
и это не я затеял.
Едва фонари погасли –
сверчки полыхнули в темень.
Ее дремавшие груди
на выходе из селенья
прянули мне в ладони
гроздями свежей сирени.
Ее крахмальные юбки
меня в тиши оглушали, –
словно бы десять лезвий
скользили по шелковой шали.
Стряхнув серебро, деревья
взмывали в небо, как свечи,
и лаял в тысячу глоток
глухой горизонт в заречье.
Продравшись сквозь ежевику,
сквозь камыши и крушину,
я выемку сделал – и принял
распавшихся кос лавину.
Я галстук снял, а она –
юбки свои и браслеты,
я снял ремень с кобурой,
она – четыре корсета.
Ни раковины, ни нарды
с ее не сравнятся кожей,
так и луна не мерцает
на окнах ночью погожей.
Бедра ее ускользали,
как спугнутые форели, –
то источали мерцанье,
то мертвенно цепенели.
По лучшей в мире дороге
скакал я из ночи в утро
без шпор и удил на крепкой
кобылке из перламутра.
Рассказывать я не стану,
о чем мне она шептала.
По мне, такое мужчинам
выбалтывать не пристало.
Ее от реки увел я
всю в поцелуях и в иле.
Под свежим утренним ветром
кувшинки шпаги скрестили.
Я вел себя, как мужчина
из цыганского рода, –
и подарил ей шкатулку,
атласную, цвета меда.
Но только в нее влюбляться
тогда у реки не стал я, –
зачем говорить ей было –
замужней – что холостая...
