Сейчас почти все увлекаются психологией, наукой о человеке и его пребывании среди себе подобных. Попытки понять друг-друга и себя любимых часто заканчиваются абсолютно ничем. А может быть дело все в другом? В том самом русском характере, который веками был иным, сложным и непредсказуемым. Что ни биография русского интеллигента, ученого, писателя... то тоска о не так и не с теми прожитой жизни, строки о нищете и непонимании окружающих, печальный итог в конце. Отчего, почему? Уж кому, как не им, знать все закоулки человеческих душ, знать правду о любви, счастье, ненависти, горе? А может быть именно это знание о истинной сущности "человеков" и сделало их несчастными? Равнодушие убивает и рано сводит в могилу, знание о том, что все не вечно и даже память человеческая, не дают многим, думающим и ищущим, жить нормально... Сложная она штука, психология, сложная и коварная. Может быть проще без нее и быть растением? А ведь мы к этому уже идем...

Две судьбы, две даты сегодняшнего дня - 120 лет со Дня Рождения Марины Ивановны Цветаевой и 115 лет со Дня смерти Алексея Кондратьевича Саврасова. Две грустных весьма биографии. Два человека, которые в полной мере познали сущность человеческой психологии и от этого мучались всю свою жизнь. Могила Саврасова на Ваганьковском кладбище редко кем посещаема, даже государство и то, особо не озабочено ее состоянием. Оградку в свое время поставил один из благодарных художнику "человеков". Нет, не так... поставил благодарный Человек!  А так... так вечная тишина и все тот же отпечаток нищеты, с которой уходил некогда в последний путь Алексей Кондратьевич. Равнодушие! Вечное одиночество! Такова и жизнь Марины... равнодушие "человеков" заставило ее поставить последнюю точку... "Красною кистью Рябина зажглась. Падали листья. Я родилась...", - напишет она о себе. Так красиво и ярко начиналась ее жизнь, и ведь все могло быть иначе, если бы не вся эта психология, да русская накатанная колея, с равнодушием и желанием не замечать боли другого...

Марина Ивановна Цветаева и Алексей Кондратьевич Саврасов 

Расстрел царя

Возвращаемся с Алей с каких-то продовольственных мытарств унылыми, унылыми, унылыми проездами пустынных бульваров. Витрина — жалкое окошко часовщика. Среди грошовых мелочей огромный серебряный перстень с гербом.
Потом какая-то площадь. Стоим, ждем трамвая. Дождь. И дерзкий мальчишеский петушиный выкрик:
— Расстрел Николая Романова! Расстрел Николая Романова! Николай Романов расстрелян рабочим Белобородовым!
Смотрю на людей, тоже ждущих трамвая, и тоже (то же!) слышащих. Рабочие, рваная интеллигенция, солдаты, женщины с детьми. Ничего. Хоть бы кто! Хоть бы что! Покупают газету, проглядывают мельком, снова отводят глаза — куда? Да так, в пустоту. А может, трамвай выколдовывают.
Тогда я, Але, сдавленным, ровным и громким голосом (кто таким говорил — знает):
— Аля, убили русского царя, Николая II. Помолись за упокой его души!
И Алин тщательный, с глубоким поклоном, троекратный крест. (Сопутствующая мысль: “Жаль, что не мальчик. Сняла бы шляпу”.)

М. Цветаева 1918