Путешественники, выезжающие за рубеж, рассказывая об увиденных в других странах диковинках, с удивлением упоминают большое количество встреченных инвалидов на улицах, пандусы, специальные парковки и прочие приспособления. В этих странах люди с ограниченными возможностями не только не отвергнуты обществом, но и ведут активную социальную жизнь.

Возникает закономерный вопрос: почему у нас такого нет? Люди не сведущие отвечают на него просто: видимо, у нас меньше инвалидов. Мы этих людей не видим, и часто даже не догадываемся об их существовании и о жизни, которую они ведут.

За границей, кстати, термина «инвалиды» не существует. Этих людей называют, возможно, более громоздко, на зато более точно: «люди с особенными потребностями» или «альтернативно одаренные».

Почему же мы не встречаем этих людей так же часто, как за рубежом? Почему в интернатах столько инвалидов - социальных сирот – детей, так остро нуждающихся в материнской любви и заботе и оставленных родителями на попечение государства? Почему появление на улице или в храме человека в инвалидной коляске по большей части вызывает у встречных какие угодно негативные чувства: от брезгливого любопытства до агрессивного неприятия и даже страха? Да, инвалид у нас прежде всего вызывает стойкую ассоциацию: грязный, дурно пахнущий попрошайка в метро, с испитым лицом. Явно закоренелый грешник. А ребёнок- инвалид, по мнению большинства, может появиться только в асоциальной семье алкоголиков—наркоманов-проституток.

Эти афоризмы написаны восьмилетним ребёнком, девочкой, больной аутизмом. Когда случайно обнаружилось, что эта девочка умеет писать, мы поняли, что были бы беднее, если бы не узнали благодаря ей, что

СТЫД - это огонь, выжигающий грех из души человека.

ДУША - это место, которое человек заполняет Богом или сатаной.

ПТИЦА - это воплощённая мысль Бога о песне и полёте. 

Если учесть состояние матери в первый год жизни ребёнка и шок от диагноза, когда она не знает, что делать, как помочь своему ребёнку, можно понять, почему от детей–инвалидов отказываются так часто. Этот путь кажется единственным выходом в подобной ситуации. Однако, огромное количество родителей не согласны с решением, к которому подталкивает государственная система. И если им оказать хотя бы небольшую поддержку, рассказать об их правах, познакомить с активными семьями, успешно преодолевающими подобные проблемы - значительная часть мест в гос.учреждениях для таких детей оказалась бы свободной.

Вторая проблема - отсутствие психологической поддержки. И здесь роль Церкви могла бы быть просто незаменимой. Ведь простое человеческое участие, доброе слово, сказанное искренне и с любовью, может помочь лучше всяких лекарств как родителям, так и самому ребёнку. С чем сталкивается мама в лечебных учреждениях? Даже при грамотном лечении- чаще всего с равнодушием, а то и откровенным хамством врачей. У нас немало так называемых «отказников» детей, которых просто отказываются лечить с убийственной формулировкой: «зачем, всё равно он у вас необучаемый». Первое время не знаешь, к кому первому бросаться помогать - к ребёнку или матери, после подобных формулировок находящейся в глубокой депрессии. Что самое удивительное - «необучаемый» в кавычках ребёнок при элементарных упражнениях вдруг начинает прогрессировать.

Из той же сферы психологических проблем: родители детей–инвалидов, устав бороться за своего ребёнка и отчаявшись, даже если не отдают его в интернат, просто перестают выходить из дома. Буквально. Бывает, что далеко не самыё тяжёлые дети годами (!) не покидают своей квартиры. И потому, что родители стесняются своего, непохожего на других, ребёнка, и потому, что очень часто это физически почти невозможно сделать. Прогулка с инвалидом–колясочником напоминает скорее экстремальную игру на выживание. Трудности начинаются сразу за порогом квартиры, а то и в самой квартире, в которой при планировке не предусмотрена жизнь в инвалидной коляске. Коляски не входят в лифт (если он ещё есть в доме), потом – битва с дверями подъезда, локальные сражения с бордюрами, ямами на мостовых летом, и льдом или сугробами зимой. Далеко не во всех храмах есть приспособления для инвалидных колясок. Надо ли рассказывать, что при этом чувствуют ребёнок и его родители, особенно если они проделали неблизкий путь.

И всё же следует сказать, что, несмотря на все трудности, родители детей–инвалидов в один голос говорят, что их дети внесли в их жизнь что-то новое, особый свет и любовь. Даже самые тяжёлые дети обладают таким неизбывным запасом любви и терпения, что кажется, они одним своим существованием уравновешивают нашу жёсткую и суетливую жизнь. Они хотят и могут учиться, и достигают, если оказать им поддержку, значительных успехов. Большинство родителей, которые изо всех сил тянут таких деток сами люди невероятно порядочные, отзывчивые и готовые на помощь. Невольно, когда общаешься с ними, вспоминаются строки: 

Если сделать небольшой шаг им навстречу, мы очень много приобретём. Во многих приходах сейчас встал вопрос, чем занять активных молодых людей, да и просто желающих как-то помогать церкви. Нужно ли говорить, сколько душевной пользы они могут приобрести, помогая семьям с детьми- инвалидами. Просто привезти на службу, помочь поднять коляску, помочь с прогулкой или принести продукты, - и вот уже малыш и его родители не чужие, не изгои, они ближе и понятнее. А уж если кто-то хоть раз увидел благодарную улыбку ребёнка, в чьей жизни и так не слишком много радости, тому наверняка захочется помочь ему снова и снова. И появится ещё один светлый островок любви и радости, ещё одна живая свечка веры. Потому что Господь обещал: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них».

Сегодня тема цензуры -- одна из самых обсуждаемых в России. И одна из самых неплодотворных в смысле результатов. В русской истории это благородное по замыслу начинание проводилось в жизнь большей частью образованными и достойными людьми. Но некоторые цензоры дорабатывались практически до сумасшествия и начинали бояться собственной тени. Постепенно любые формы цензуры стали вызывать такое противодействие общества, что только возмущали против правительства.

Гомера охраняли

Цензура -- фундаментальное свойство человеческой культуры. В древних Афинах была выработана специальная комиссия, которая утвердила и охраняла правильный текст Гомера

Итальянская открытка времен Первой мировой войны. На штампике «Проверено цензурой»

Комитет против Солнечной системы

«Русская цензура до 1828 года была неупорядочена и действовала иногда по вдохновению, иногда по произволу, -- считает историк и публицист Александр Архангельский. -- Первый цензурный устав 1804 года разрешил почти все, но не оговорил критерии, по которым нечто дозволяется, а нечто запрещается. Когда Министерство народного просвещения и духовных дел возглавлял князь Голицын, была одна цензурная идеология, а когда на его место поставили Шишкова -- другая. Все зависело от вкуса цензора».

Это, впрочем, не относилось к духовной цензуре, у нее были более четкие правила: Синодальный комитет просматривал все публикации, где хоть отдаленно затрагивались вопросы веры или упоминались духовные лица. Известно, что он запрещал научный журнал Академии наук при Ломоносове за статьи про Коперника и множественность миров. Заворачивал геологические статьи за противоречие Книге Бытия.

Самые острые конфликты возникали, когда духовная цензура касалась беллетристики. Цензор нередко попирал авторскую индивидуальность и придирался к мелочам. Так, раздражение члена Комитета духовной цензуры архимандрита Иоанна (Соколова) вызывали встречавшиеся в авторских рукописях фразеологизмы и разговорная речь: водить за нос, хлопать ушами, бабий народ, плут, пьяница, мальчишка и т. п., которые он всегда признавал «неприличными к печати».

С собственно церковными книгами также возникало множество вопросов. «После Отечественной войны 1812 года Александром I были учреждены Библейские общества, и свт. Филарету (Дроздову) было дано поручение возглавить труд переводчиков на русский сначала Евангелий, Деяний апостолов, а после этого -- Ветхого Завета. Перевод Нового Завета вышел и прошел духовную цензуру, а вот у перевода Ветхого Завета возникли цензурные препоны, -- рассказывает Александр Архангельский. -- После смерти Александра I Министерство народного просвещения возглавил адмирал Шишков, и он потребовал сжечь русский перевод Пятикнижия. Во-первых, было распространено мнение, что переводить надо Септуагинту без оглядки на древнееврейский оригинал, а митрополит Филарет призывал учитывать и первоисточник. А во-вторых, считалось, что Ветхий Завет, став доступным широкому кругу людей, породит своевольные толкования, смуты, нестроения, секты...

Поэт А.С. Пушкин (с супругой) и его личный цензор император Николай I. Художник Е.А. Устинов. Графика. 1938 г.

Выбор Пушкина

«Стыдлив, как цензура» -- так Пушкин в одном из своих неоконченных произведений посмеивался над ханжеством одного из героев. С легкой руки Марины Цветаевой утвердилось убеждение, что Пушкин «царскую цензуру только дурой именовал». «Но Пушкин был -- за цензуру! Ошибка происходит от того, что на него переносят представления о писателях более позднего времени, которые были вынуждены заискивать перед властью или искать способы ее обмануть. Пушкин находился куда более в независимом положении. Поэт сам не хотел, чтобы под его фамилией из печати выходило что-то недозволенное», -- говорит литературовед-пушкинист Андрей Лисунов. Например, «Сказку о попе и о работнике его Балде» Пушкин даже не пытался напечатать -- она вышла только после смерти автора в редакции Жуковского (в 1840 году), переделавшего попа в купца: «Жил-был купец Кузьма Остолоп по прозванию осиновый лоб».

Государь Николай I объявил себя личным цензором Пушкина, выдал солидный аванс (5000 рублей, что равнялось примерно 12 годовым окладам офицера в действующей армии) и ограждал от нападок. Например, когда по выходу 7-й главы «Евгения Онегина» «Северная пчела» Булгарина обрушилась на Пушкина с критикой, Николай I предложил газету запретить.

«У Пушкина была возможность обращаться и в обычную цензуру, общим порядком. Мы не можем твердо сказать, какую цензуру он предпочитал: «цензуру царя» или «цензуру псаря». Когда дело упиралось в личные вкусы Николая I , Пушкин начинал думать, что лучше бы было иметь общую цензуру, -- замечает А. Архангельский. -- Например, Николай I посоветовал переделать “Бориса Годунова” в роман наподобие Вальтера Скотта, и это Пушкина возмущало». В «Медном всаднике» государю, например, не понравились строчки «о воле роковой», «уздой железной Россию поднял на дыбы», не согласился он с «горделивым истуканом» и выкинул обращение к памятнику «Ужо тебе!» и далее еще 15 строк. Учесть эту правку Пушкин не смог, и при жизни поэта «Медный всадник» так и не вышел. Некоторые свои произведения Пушкин отсылал одновременно и царю, и в общую цензуру (возможно, чтобы быстрее получить от кого-нибудь разрешение на публикацию). «Один эпитет из поэмы, запрещенный царем, Пушкин, видоизменив, вставил в стихотворение “Пир Петра Великого”, -- рассказывает Андрей Лисунов. -- Это вызвало протест теперь у рядового цензора А. Л. Крылова, который и не знал о царских замечаниях. В поэме Петр характеризуется как “строитель чудотворный”, а в стихотворении – “чудотворцем исполином”. Современникам Пушкина это резало слух -- ведь творить чудеса могут только святые, а к ним трудно отнести Петра».

Сошел с ума на работе

«В XIX веке русская цензура контролировала, например, медицинскую рекламу. Нельзя было обещать вечную молодость посредством капель из валерианы или нарзана, -- рассказывает Н. Котрелев. -- Я сам читал запрет цензора на рекламу тогдашнего “сетевого маркетинга”: “Вы получите всего за рубль эти золотые часы в том случае, если продадите по рублю 6 золотых часов”. Или простое дело конца XVIII века: “Книжка напечатана не может быть по количеству имеющихся в ней ошибок правописания”. Цензура защищала человека от многих бед: от безграмотности, от обмана, от посягательств на честь и достоинство -- и оберегала общенародные ценности».

Издательское дело становилось все более прибыльным, число выходящих книг и тиражи росли в геометрической прогрессии. Цензору приходилось все труднее. Он понимал, что, даже если он умрет на работе, опасные идеи будут так или иначе проникать в общество. Педантичный человек на этой должности рисковал душевным здоровьем. Характерен пример А. И. Красовского (в 1826-1828 годы -- главы Цензурного комитета, а потом руководителя Иностранной цензуры). Даже во сне, судя по его дневнику, он видел заседания комитетов, бумаги и начальников, которые делают ему внушения. Всю иностранщину Красовский ненавидел. И. С. Аксаков характеризовал период его надзора как «30 лет почти полновластного над Русскою и Европейскою литературою беснования этого маньяка, одержимого свободобоязнью и какою-то гипертрофиею подозрительности». После смерти цензора в его доме были обнаружены тысячи карточек о разных книгах, папки, документы, листы приказов, заполнявших комнату до потолка. Практически ничего больше там не было.

Бюрократических нелепостей в истории цензуры немало. В 1851 году Главное управление цензуры обсуждало вопрос о цензурировании нотных знаков, под которыми якобы могут быть сокрыты «злонамеренные сочинения, написанные по известному ключу».

Цензор-поэт

К 1858 году, когда во главе Комитета иностранной цензуры стал Ф. И. Тютчев, число запрещенных книг превышало 10 тысяч. Тютчев добился пересмотра многих решений и сам с удовольствием перечислял: «Прежде запрещенные, а ныне позволенные в целости или с исключениями мест… Спиноза, Тьер, Дюма, Гюго, Занд, Ламартин, Сю, Карлейль, Диккенс, Теккерей… и весьма многие другие». Поэт-цензор так переформулировал задачи своего комитета: «Но как умственный уровень с каждым годом возвышается, то и естественно, что цензурные действия должны быть весьма осмотрительны, и уже никак не иметь характер чисто запретительный, как это было в прежние годы. Цензура будет действовать только тогда с пользой, если она, не выходя из пределов закона и из солидарности с правительством, постоянно соображается с разумом закона, требованиями века и общества».

Антонио Вивальди родился 4 марта 1678 года

До сих пор то и дело находят очередное неизвестное произведение Антонио Вивальди. Каждый год пишутся его новые биографии. Но главное в характере и судьбе этого композитора до сих пор остается загадкой. Монах, который стал сочинять оперы. Гений, забытый на три столетия. Как такое могло случиться?

К началу XVIII века, когда ценители музыки впервые услышали о священнике Антонио Вивальди, Венецианская республика прошла пик своего торгового могущества. Число жителей сократилось на четверть (до 140 тыс.). Морская империя теряла население и острова, зато у гондольеров росли чаевые. Как водится, в период упадка многократно увеличилось число завсегдатаев опер, любителей кьянти и ночных прогулок, и город наводнило невиданное количество аристократов и просто бездельников со всей Европы, проматывающих фамильные достояния. Всех сводили с ума чад этих продуваемых насквозь тратторий, еженедельные премьеры опер, ошметки карнавальной мишуры, плавающей в каналах. Если бы не Великий пост, когда театры закрывались, могло бы показаться, что карнавал здесь никогда и не кончается, иногда только меняют замусоленные скатерти в ресторанах, а сам праздник тлеет круглый год, порой вспыхивая фейерверками, пожарами, выездом дожей, скандальным представлением.

Завоеватели затапливали Венецию не реже, чем море. Да и в мирное время площади города всегда осаждали толпы моряков, торговцев, скучающих снобов, психопатов и владык с разных концов света

В эту счастливую для музыкантов эпоху даже слава никому из них не обеспечивала безбедное существование, но и любители легко могли найти неплохую подработку. Музыкой жили так, как сегодня -- сериалами или футболом. Непрерывно в разных концах города звучали тенора, колокола, струны. А замолкали профессионалы, становилось слышно, как на канале дерет глотку гондольер или в ближайшей окне на бегу высвистывает модную арию официант.

Когда классика -- дурной тон

«Любой современный музыкант мечтал бы услышать, как звучала Венеция того времени. Хоть бы на пять минут туда!» -- говорит Ольга Мартынова, клавесинист, победитель нескольких музыкальных конкурсов (в том числе и в Италии), преподаватель Московской консерватории. Подход к музыке был тогда совершенно иным. «В Х VII - XVIII века в нотах записывали только басовую партию и общее направление движения, а дальше уж каждый исполнитель создавал собственное произведение. Примерно так сейчас играют джаз, -- рассказывает музыкант Дмитрий Синьковский, победивший прошедшим летом на конкурсе скрипачей в Брюгге. Да и слушатели эпохи Вивальди были люди иной культуры. В отличие от нас они очень легко считывали библейские сюжеты и цитаты в сложной ткани ораторий или кантат, но зато они никогда не слышали той музыки, которую мы привыкли считать классической. Ни Генделя, ни Моцарта. Классическая музыка, основанная на мажорно-минорной системе, только зарождалась. Сейчас эта система наиболее привычна для слушателей (хотя наряду с ней существуют и другие -- в церковных песнопениях, этнической музыке и проч.) и лежит в основе любой попсовой песенки, а тогда это было новостью. Кроме того, ничего похожего на нынешнее благоговение перед старинной музыкой не было. До Х I Х века, когда возник интерес к музыке прошлого, от музыкантов при каждом выступлении требовали новых сочинений, и композиторам приходилось регулярно и очень быстро сочинять. Вивальди мог написать ораторию за три дня, а оперу -- за пять. (Для сравнения: на оперу «Иоланта» у Чайковского ушло два месяца, на другие -- еще больше.) За ремесленную сноровку рыжий священник заслужил несправедливую насмешку более близкого нам по времени Стравинского, который заметил, что Вивальди написал не шестьсот концертов, а шестьсот раз один и тот же концерт.

«В те времена, слава Богу, все композиторы смиренно считали себя ремесленниками, -- объясняет Ольга Мартынова. -- Это в XIX веке индивидуальное начало стало превозноситься, развился культ автора-творца. Композитору барочного, классического видения не могло даже в голову прийти, что это он сам сочиняет свою музыку. Музыка -- дар Божий. Поэтому и с авторским правом не было проблемы. Композиторы (и Бах, и Вивальди) постоянно использовали и развивали музыкальные темы, взятые у своих коллег, не всегда упоминая, у кого именно. И это не было плагиатом».

Не мистификация ли сам Вивальди?

Нам трудно представить, как звучала Венеция времен Вивальди, но главной загадкой остается характер самого музыканта, его двойственность: монах, который сочинял и ставил оперы. Документов о его жизни явно недостаточно. Беллетристы пользуются этим вовсю, заполняя белые пятна дикими выдумками -- вплоть до того, что среди творений Вивальди есть зашифрованная партитура Страшного суда. Серьезные же исследователи признают, что некоторые из недавно открытых сочинений Вивальди, да и отдельные биографические линии, могут оказаться мистификацией.

Слева: карикатура на Вивальди П.Л. Чеззи. 1723. Справа: Портрет Вивальди Франциса Мореллона де ля Кавве. 1725 г. Так по-разному видели его современники

Тем не менее, если держаться неоспоримых фактов, можно утверждать, что отец Антонио Вивальди был парикмахером. Это не мешало ему играть на скрипке в городском оркестре собора св. Марка и дать своему первенцу первосортное музыкальное образование.

Всего в семье музыкально одаренного брадобрея было шестеро детей. Старший, Антонио, в пятнадцатилетнем возрасте был пострижен в монахи. Из-за врожденного сужения грудной клетки у него часто случались приступы бронхиальной астмы. Однако Антонио, несмотря на болезнь, серьезно готовился к священническому служению. Он неукоснительно следовал правилам монашеской аскезы, исполнял церковные послушания, но с не меньшим усердием, чем главы Блаженного Августина, усваивал пассажи популярных тогда итальянских композиторов Арканджело Корелли, Томазо Альбинони и других гениев эпохи.

23 марта 1703 года юноша был посвящен в духовный сан. За цвет волос его сразу прозвали рыжим священником. Первое же самостоятельное богослужение чуть ли не закончилось обмороком. Как пишет итальянский исследователь Вирджилио Боккарди, «служба длилась дольше обычного, и когда под конец дон Антонио произнес слабеющим от волнения голосом « Ite Messa est », если бы не стоящий рядом настоятель, который поддержал его, рыжий священник упал бы у алтаря».

В итоге из-за астмы самостоятельные церковные службы он отправлял едва ли больше года. Венецианские остряки пустили слух, что рыжий священник постоянно покидал алтарь, чтобы записать приходившие в голову музыкальные темы. На самом деле, по признанию Вивальди в одном из писем, он отлеживался в ризнице, пережидая тяжелые приступы. Наконец духовное начальство разрешило ему ограничиться вычитыванием особого молитвенного правила, что монах-композитор и исполнял, до конца жизни не расставаясь ни с сутаной, ни с молитвенником.

Консерватория -- это сострадание

Консерваториями в Италии тогда называли детские приюты, где обучали ремеслам. Консерваторию Пьета основал один францисканец. Началось с того, что он ходил по городу и, громко взывая к венецианцам, собирал милостыню для брошенных детей. « Pieta !» («Сострадания!») -- кричал он. В 1346-м при поддержке властей города монах основал братство и на собранные деньги купил несколько домов около площади Багора. В 1700 году в Божием доме Пьета было около девятисот сирот.

Большую часть своей жизни Вивальди проработал преподавателем музыки в Пьета. К музыкальным занятиям были допущены только сорок воспитанниц. Они вели затворнический образ жизни и даже во время еженедельных, очень популярных концертов были скрыты на хорах от зрителей за резной позолоченной решеткой. Аплодисменты на этих концертах были запрещены. Идущая сверху музыка переполняла пространство небольшой, десять на двадцать метров, деревянной церквушки и вызывала у слушателей такой восторг, что они надолго сохраняли память о концертах, а славу о приютском ансамбле разнесли по Европе. Жизнь в приюте проходила в тишине и строго регламентировалась звоном колокольчика. «Весной и летом на сон отводилось не более семи часов, с приходом сезона дождей и первых холодов разрешалось поспать на час подольше, -- пишет Вирджилио Боккарди. -- Был общий запрет на общение с посторонними, за исключением близких родственников. За прилежание в труде и примерное поведение девушки могли рассчитывать на лиру-другую на карманные расходы. Ежедневные занятия были очень трудными и требовали беспрекословного послушания».

Тем не менее ученицы Вивальди находились в более завидном положении по сравнению с другими насельницами этих похожих на бастионы домов с маленькими окошками. Они могли общаться с маэстро, чудаковатым, строгим, но заботливым. А он старался, чтобы его музыка была им понятна. До сих пор можно услышать обвинения, что сольные партии во многих известных концертах Вивальди могут исполнить даже любители. Действительно, он много писал для начинающих, легко сочинял по любому поводу, зарисовывая настроение, музыкальную идею, увиденную птицу, услышанную историю.

В Средние века церковные композиторы иногда придумывали музыку, невозможную для исполнения. Она существовала только в виде нот, считалась, что это музыка не для земных слушателей. Вивальди невозможно представить в роли подобного композитора. Он писал для приютских воспитанниц, для знакомых исполнителей и готов был показать любому, как играть тот или иной пассаж. Но видимая легкость его сочинений очень условна. Если любитель и способен воспроизвести общий мелодический контур, то полноту звучания и точность гармонии все равно способны передать только настоящие мастера. «Вивальди -- это праздник инструментальной музыки, скрипичная феерия. Он сам был виртуозным скрипачом и лучше других знал, как показать самое эффектное в звучании скрипки», -- говорит Дмитрий Синьковский. Конечно, есть у маэстро и сочинения для виртуозов. Кроме того, остались свидетельства, что при исполнении своих сочинений дон Антонио -- обычно ближе к концу -- добавлял каприччио (импровизации), которые не включал в опубликованные партитуры. Они были слишком сложны для исполнительской школы того времени и на потрясенных слушателей производили впечатление почти цирковой уловки: как будто на их глазах пробегали по соломинке через пропасть.

Искушение оперой

До Наполеона, который в 1797 году покончит с независимостью Венецианской республики, еще было далеко. Но все искусства находилась в городе под неусыпным оком инквизиции. Постепенно утрачивая реальную власть, она стала изощреннее по части тайной. Совет Десяти, высший юридический орган Венеции, поддерживался армией платных агентов, и полномочия его простирались от цензуры до контрразведки. После оперного представления каждого именитого зрителя сопровождали две тени -- театральный служка с фонарем и неизвестный, от фонаря прячущийся. Дон Антонио, поучиться у которого приезжали со всей Европы, находился под надзором. Иногда в свиту ему посылалось сразу несколько филеров, и они становились так надоедливы, что маэстро отваживался на скандал. Секретарь инквизиции немедленно извинялся, признавая, что «произошла ошибка».

С какого-то момента Вивальди уже не хватало приютского ансамбля для реализации своих композиторских замыслов. Он решился на оперные постановки.

Опера в XVIII веке не была таким пафосным мероприятием, как сегодня. Карло Гольдони (сочинивший несколько либретто для Вивальди и оставивший ироничные воспоминания о нем самом) писал, что опера подчинена «особым правилам и обычаям, которые, правда, лишены здравого смысла, но которым приходится следовать беспрекословно». Например, сначала на сцену выводились второстепенные персонажи, чтобы публика успела рассесться. Зрители в ложах могли позволить себе пировать, отгородившись от зала шторками, плюнуть или что-нибудь бросить вниз, а те, кто стоял ниже лож, разговаривали, грызли каштаны, семечки, жареных кальмаров, свистели и вопили так громко, что заглушали певцов.

В эту клоаку Вивальди увлекала открывшаяся возможность творить целые музыкальные миры. Маэстро вовсю экспериментировал с составом оркестра, вводя разные экзотические инструменты, вроде охотничьего рожка, для разнообразия звуковой палитры, что позволяло пробуждать в воображении зрителей самые сложные сюжеты. Производили впечатление на толпу и стереоэффекты -- когда та или иная тема вдруг поддерживалась музыкантами, спрятанными за кулисами, отдаленное эхо усиливало ощущение тайны или предчувствие развязки. Опыт звуковой живописи он потом использовал и в Пьета. Долгое время в приютском ансамбле не было духовых инструментов, считавшихся неуместными в богоугодном заведении. Вивальди ввел их, наряду с неизвестной Венеции мандолиной, в оратории по библейской истории Юдифи и Олоферна. И зрителей окутала иудейская ночь, полная перекличек часовых, шороха шагов, тревоги и надежды.

«У Вивальди немало гениальной иллюстративной музыки, хотя, конечно, не все его произведения иллюстративные, -- рассказывает Ольга Мартынова. -- Но, например, замечательный концерт под названием “Ночь”. Или знаменитый “Щегленок” -- концерт для солирующей высокой флейты, самой маленькой тоненькой блок-флейты. Играя свои виртуозные пассажи, она с успехом имитирует птичьи переливы. А ноты знаменитых “ Времен года ” связаны со стихами. Например, стихотворение рассказывает, как идет человек по льду озера зимой и падает. В этот момент музыка изображает, как он падает. Так же оркестр изображает, как человек стучит зубами, как лают собаки вдалеке. Вообще-то в Венеции зимой дождь. Мне всегда было интересно, где Вивальди увидел это озеро со льдом».

Венский нищий

Своими неустанными трудами дон Антонио стяжал в итоге… забвение на три столетия. Равнодушие публики проявилось уже в конце жизни. Слава рыжего монаха порождала насмешки, пересуды. Дошло до того, что несколько опер, которые он готовил как импресарио, по ложному навету запретили. Пропали вложенные средства. Солисты из-за сорванных контрактов подали на него в суд. Вивальди уехал в Вену, где когда-то ему обещали покровительство, но и здесь былого любимца публики уже никто не ждал. На чужбине, загнанный долгами и совершенно больной, композитор умер. Не прошло и суток после кончины, как его похоронили в могиле для нищих. Через месяц в его венецианский дом, где жили две незамужние сестры, явились судебные приставы и описали все имущество.

А еще через несколько десятилетий о нем помнили только специалисты. Партитурами Вивальди в течение нескольких веков интересовались разве что монастырские мыши. Но в 20-х годах ХХ столетия нотные рукописи этих сияющих концертов были вдруг найдены и извлечены из забвения. Сотни композиторов прошлого так и остаются забыты, заперты в своих эпохах, а вот Вивальди в этом отношении оказался счастливчиком. И в какой момент!

Искусство, современное Первой мировой войне, напрочь забыло о цельности, гармонии. Пикассо выпустил в свет своих кубических девушек. Партитуры в своей подробности и заумности начали походить на описания станков. Возникла музыкальная система (атональная музыка), столь же далекая от мажора-минора, как дизельный двигатель от скрипки (композитор, герой знаменитого романа Томаса Манна, даже отдает душу дьяволу за изобретение этой системы). И тут вдруг Вивальди -- сокровище музыки солнечной, полной жизненной силы! После Второй мировой музыканты дружно принялись осваивали вновь обретенного композитора-монаха, поучиться точности и гармонии у которого призывал еще Бах.

В наши дни прозрачные концерты венецианца порезаны на звуковой фон для супермаркетов и рингтоны для мобильников. «Это абсолютно естественное применение», -- замечает Ольга Мартынова. Вивальди часто используют в кино, когда нет средств на современного композитора. Он превратился в стандартную музыкальную декорацию, которую можно легко экспортировать в любой пейзаж и любую стилистику. Это своеобразная палочка-выручалочка, опция, облагораживающая изображение, патина под старину. Кто не знает биографии Вивальди, никогда не догадается, что такую полную света, птиц, слез, печали, счастья музыку писал неудавшийся священник, чудаковатый монах, постоянно преследуемый приступами астмы. Да и тот, кто знает, не сможет ответить, почему нам, сложным, занятым современным людям, так нужна эта простая скрипка, которая рассказывает о каком-то путнике, пересекающем зимнее озеро по льду

Антонио Вивальди. Весна.