В августе 1862 года семья Берс поехала навестить деда в его имение Ивицы и по дороге остановилась в Ясной Поляне. И вот тогда 34-летний граф Толстой, помнивший Соню еще ребенком, вдруг увидел прелестную 18-летнюю девушку, которая взволновала его. Был пикник на лужайке, где Софья пела и танцевала, осыпая все вокруг искрами молодости и счастья. А потом были беседы в сумерках, когда Соня робела перед Львом Николаевичем, но ему удалось ее разговорить, и он с восторгом ее слушал, а на прощание сказал: “Какая вы ясная!”

Вскоре Берсы уехали из Ивиц, но теперь Толстой ни дня не мог прожить без девушки, которая покорила его сердце. Он страдал и мучился из-за разницы в возрасте и думал, что это оглушительное счастье ему недоступно: "Каждый день я думаю, что нельзя больше страдать и вместе быть счастливым, и каждый день я становлюсь безумнее." Кроме того, он терзался вопросом: что это - желание или любовь? Этот сложный период попытки разобраться в себе найдет отражение в "Войне и мире".

Более сопротивляться своим чувствам он не мог и отправился в Москву, где сделал Софье предложение. Девушка с радостью согласилась.Теперь Толстой был абсолютно счастлив: “Никогда так радостно, ясно и спокойно не представлялось мне мое будущее с женой.” Но оставалось еще одно: прежде чем венчаться, он хотел, чтобы у них не былоь никаких секретов друг от друга.

Начало их романа походило на сказку. Мудрый, повидавший на своём веку многое мужчина, который даже не думает принимать близко к сердцу взгляды молоденькой девушки. И девушка, которая умудряется убедить его в серьёзности своих чувств, написав повесть об их пока несостоявшейся любви.

Графиня, пытаясь соответствовать идеалу жены, о котором Толстой ей не раз рассказывал, принимала у себя просителей из деревни, разрешала споры, а со временем открыла в Ясной Поляне лечебницу, где сама осматривала страждущих и помогала, насколько ей хватало знаний и умения.
Все, что она делала для крестьян, на самом деле делалось для Льва Николаевича. Граф принимал все это, как должное, и никогда не интересовался, что творилось в душе его супруги.

В смертях детей Льва Николаевича не только всё устраивало - он был доволен. Дело в том, что Толстой в жизни очень любил переживать сочувствие, жалость к кому-нибудь страдающему. Софья Андреевна писала в дневнике, что, когда она весела, общается с людьми, расцветает, муж делается мрачен. Когда же ей тяжело, он, напротив, становится мил, заботлив и счастлив. Непонятно, отдавал ли Толстой себе отчёт в своих чувствах, но наивысшее блаженство для него было смотреть, как кто-то умирает. Это видно из его дневников.

Однажды Софья Андреевна серьёзно заболела. Чтобы выжить, ей требовалась хирургическая операция: удаление гнойной кисты. Иначе её ждала не просто смерть, а смерть мучительная. Был вызван доктор. Он поговорил с Толстым, и реакция писателя его неприятно поразила. Сначала Толстой ответил решительным отказом и только под давлением близких и врача сказал, мол, делайте, что хотите.

В воспоминаниях Снегирева, опубликованных в 1909 году, чувствуется едва сдерживаемое раздражение на главу семьи и писателя, перед гением которого профессор преклонялся. Но профессиональный долг заставлял его снова и снова загонять Толстого в угол прямым вопросом: согласен ли он на рискованную операцию, в результате которой жена, возможно, умрет, но без которой умрет без сомнения? И умрет в ужасных мучениях...

Операция прошла успешно, Софья Андреевна выжила.

Дочь Толстых, Александра, вспоминала, что до приезда врача отец с упоением наблюдал за болезнью матери, ловя все её мучительные вздохи и умиляясь тому, как стойко она встречает смерть. Операция буквально лишила его этого удовольствия.

"С громадным терпением и кротостью мама переносила болезнь. Чем сильнее были физические страдания, тем она делалась мягче и светлее, - вспоминала Саша. - Она не жаловалась, не роптала на судьбу, ничего не требовала и только всех благодарила, всем говорила что-нибудь ласковое. Почувствовав приближение смерти, она смирилась, и все мирское, суетное отлетело от нее".

Вот это духовно прекрасное состояние жены и хотели нарушить, по убеждению Толстого, приехавшие врачи, которых, в конце концов, собралось восемь человек.

"Полон дом докторов, - с неприязнью пишет он в дневнике. - Это тяжело: вместо преданности воле Бога и настроения религиозно-торжественного - мелочное, непокорное, эгоистическое".

При этом он чувствует к жене "особенную жалость", потому что она "трогательно разумна, правдива и добра". И пытается объяснить Снегиреву: "Я против вмешательства, которое, по моему мнению, нарушает величие и торжественность великого акта смерти". А тот справедливо негодует, отчетливо осознавая: в случае неблагоприятного исхода операции вся тяжесть ответственности ляжет на него. "Зарезал" жену Толстого против воли ее мужа...

А жена в это время невыносимо страдает от начавшегося абсцесса. Ей постоянно впрыскивают морфий. Она зовет священника, но когда тот приходит, Софья Андреевна уже без сознания. По свидетельству личного врача Толстых Душана Маковицкого, начинается смертная тоска...

Чтобы Лев Николаевич почувствовал всю серьёзность положения, врачи показали ему вырезанную опухоль размером с детскую голову. Писатель взглянул на неё равнодушна. Он был разочарован, по определению дочери - чувствовал себя обманутым.

Толстой, разумеется, не желал смерти жены. Предположить такое не только чудовищно, но и неверно - фактически. И дневник Толстого, и воспоминания дочери Саши говорят о том, что он радовался выздоровлению Софьи Андреевны. В глазах Толстого было лишь временной победой материального над духовным. Она не имела для него настоящей цены и была всего лишь признаком животной природы человека, от которой сам Толстой, приближаясь к смерти, испытывал все большее и большее отторжение. Он понимал, что ему самому придется с этим расставаться, оно будет сложено в гроб, а что останется после? Вот что волновало его!
Вот о чем он непрерывно думал!

Однако вскоре ему удалось насладиться зрелищем чужой смерти сполна. Через два месяца сгорела от пневмонии дочь Мария. Отец опять ловил каждый её вздох, наблюдал за процессом умирания очень внимательно, словно упиваясь им.

Описание смерти дочери в дневнике Толстого словно является продолжением описания смерти жены, которая по причине вмешательства врачей не состоялась. "Сейчас, час ночи, скончалась Маша. Странное дело. Я не испытываю ни ужаса, ни страха, ни сознания совершающегося чего-то исключительного, ни даже жалости, горя... Да, это событие в области телесной и потому безразличное. Смотрел я все время на нее, как она умирала: удивительно спокойно. Для меня - она была раскрывающимся перед моим раскрыванием существо. Я следил за его раскрыванием, и оно радостно было мне...".

То же странное упивание, восторг от собственного умиления при виде умирающего родного человека виден в его записях о смерти сына Вани.

Толстой был настоящим "домостроевцем", придумав свой устав дальнейшей жизни, требуя его беспрекословного выполнения. Хаос бесчисленных домашних забот не позволял Софье Андреевне вникнуть в новые идеи мужа, прислушаться к нему, разделить его переживания.
Иногда Лев Николаевич выходил за грань разумного. То требовал, чтобы младших детей не учили тому, что не нужно в простой народной жизни, то хотел отказаться от собственности, лишив тем самым семью средств к существованию. То желал отречься от авторских прав на свои произведения, потому что считал, что не может владеть ими и получать от них прибыль.
Софья Андреевна стоически защищала интересы семьи, что привело к неизбежному семейному краху. Более того, ее душевные муки возродились с новой силой. Если раньше она даже не смела оскорбляться на измены Льва Николаевича, то теперь ей стали вспоминаться разом все былые обиды.
Ведь всякий раз, когда она, беременная или только что родившая, не могла делить с ним супружеское ложе, Толстой увлекался очередной горничной или кухаркой. Вновь грешил и раскаивался... Но от домашних требовал повиновения и соблюдения своего параноидального устава жизни.

Типичный пример того, как Толстой общался и обращался с женой - сцена вокруг рождения дочери Александры. Софья Андреевна дурно чувствовала себя: беременность была уже не первая, женщина была сильно истощена. Лев Николаевич, как обычно, пошёл к неё рассказывать о своей вине перед человечеством. Но супруге стало, наверное, не в первый раз обидно, что вину перед человечеством муж испытывает охотно, а перед ней - никогда. Она высказала ему свою обиду, разыгралась ссора, Толстой гордо ушёл в ночь. Тем временем у Софьи Андреевны начались схватки. Сын Илья довёл её до дома. 

Толстой вернулся около полуночи. Роды протекали очень тяжело, смертность среди рожениц в то время была высокой, так что Софья пришла к мужу в комнату, чтобы проститься: “Я, может быть, умру”. Лев Николаевич, как ни в чём не бывало, продолжил свою речь с того момента, где оборвала её жена в саду. Да, начал дальше говорить про свою вину и человечество.

Вероятно, это всё, что нам надо знать о великом человечище и светоче гуманизма Льве Толстом, чтобы адекватно оценивать его личность.

Через четыре года после смерти дочери Марии, умирая на станции Астапово, Лев Толстой звал не живую жену, но ушедшую дочь. Сергей Львович, сидевший у постели отца накануне смерти, пишет: "В это время я невольно подслушал, как отец сознавал, что умирает. Он лежал с закрытыми глазами и изредка выговаривал отдельные слова из занимавших его мыслей, что он нередко делал, будучи здоров, когда думал о чем-нибудь, его волнующем. Он говорил: "Плохо дело, плохо твое дело..." И затем: "Прекрасно, прекрасно". Потом вдруг открыл глаза и, глядя вверх, громко сказал: "Маша! Маша!" У меня дрожь пробежала по спине. Я понял, что он вспомнил смерть моей сестры Маши".

Уход и смерть Толстого тяжело подействовали на Софью Андреевну, она была глубоко несчастна, не могла забыть, что перед его кончиной не видела мужа в сознании. 29 ноября 1910 года она писала в «Ежедневнике»: «Невыносимая тоска, угрызения совести, слабость, жалость до страданий к покойному мужу… Жить не могу».

После смерти Толстого Софья Андреевна продолжила издательскую деятельность, выпустив свою переписку с мужем, завершила издание собрания сочинений писателя.

В одном обзоре я встретила такую оценку: «Может показаться: великий Лев Толстой вдруг предстает каким-то нравственным чудовищем. Но, задумавшись, понимаешь: есть люди, которых нельзя судить по нашим обыденным законам. Просто Толстой был "другой". С другим отношением к смерти даже самых близких людей.
И с другим пониманием любви».

А как думаете вы?

https://rg.ru/2015/12/04/rodina-tolstoy.html

https://kulturologia.ru/blogs/290318/38403/

https://kulturologia.ru/blogs/140317/33803/

https://zhiznteatr.mirtesen.ru/blog/43395332375/Ve...rtesen.ru&paid=1&pad=1