В начале 1837 года в Петербурге уже находились корреспонденты европейских газет, часто журналистикой занимались дипломаты посольств. Германия в те годы — калейдоскоп обособленных королевств и княжеств, но именно её газеты первыми дали наиболее полный отчёт о дуэли между камер-юнкером Пушкиным и кавалергардом Дантесом. Французские Le Temps («Время») и Journal des Debats Politiques et Litteraires («Газета политических и литературных дебатов») и единственная из английских газет — The Morning Chronicle («Утренняя хроника») — сочли возможным оперативно сообщить читателям, кто такой Пушкин и что он значил для России. И хотя их корреспонденции грешат неточностями, в некоторых поэта по ошибке называют графом Мусиным-Пушкиным (спутали его с другим дворянским родом), некоторые особенности в описании событий 1837 года для нас неожиданны.

Утрату осознали в германии

Сообщение о результатах дуэли в Европе получили в 20-х числах февраля 1837 года. Первой откликнулась Konigliche privilegierte Berliner Zeitung («Королевская привилегированная берлинская газета»).
«Россия. 10-го этого месяца умер в возрасте 37 лет выдающийся поэт Александр Пушкин. Русская литература понесла чувствительную утрату в лице пользовавшегося известностью и за границей Александра Пушкина. Вчера получены письма о кровавом поединке, в котором участниками были, с одной стороны, представитель русской знати, носящий выдающееся придворное звание, именно граф Мусин-Пушкин, а с другой иностранец, служащий кавалергардом. Граф Мусин-Пушкин пал жертвой первого выстрела и тотчас же скончался. Событие произошло на глазах императора, который повелел предать офицера военному суду».
Эта публикация, как мы понимаем, основана на слухах. А вот корреспондент немецкой газеты Blatter fur literarische Unterhaltung («Листок для занятий словесностью») сообщил интересные данные о последних годах жизни поэта. Мы спустя 180 лет считаем, что Александр Сергеевич был человеком верующим. Да и тело его покоится в могиле у Святогорского монастыря. Между тем иностранные современники дуэли подмечали другое: «Противоречием в характере этого, проникнутого резким национальным духом русского человека было то, что он не обращал никакого внимания на религию и с особенным усердием старался казаться атеистом. Он называл Вольтера и Руссо слабыми умами потому, что они признавали существование Бога».
Но вот Пушкин на смертном одре… Кто он: атеист или нет? Тот же немецкий корреспондент, видимо, вполне компетентный автор, пишет: «Незадолго до смерти Пушкин обратился к Государю с просьбою обеспечить свою семью, оставляемую им в бедности. Император вместо ответа послал к нему своего духовника, чтобы спросить: отрицает ли он Бога? Пушкин объявил, что раскаялся и освободился от всех сомнений. Получив этот ответ, Государь объявил, что он жалует его вдове пенсию и принимает детей на воспитание в казённые учреждения. Об этом Пушкин получил записку, написанную собственноручно Государем Николаем Павловичем карандашом».
Считается, что отпевание Пушкина в церкви на Конюшенной площади происходило тайно, почти без свидетелей, обставленное чуть ли не как секретная операция жандармов. А вот корреспондент немецкой газеты Frankfurter-Oder-Postamt Zeitung («Ведомости почтамта Франкфурта-на-Одере») описывает церковный обряд совсем по-другому. «Александр фон Пушкин, знаменитейший из русских поэтов, скончался в возрасте 37 лет. Его отец ещё жив и владеет в Псковской губернии имением, в которое было отвезено тело покойного по совершении над ним последнего церковного обряда. В присутствии толп молящихся в день его отпевания можно было судить о том сочувствии всего общества, которое было возбуждено его смертью, вследствие его литературной славы, приобретённой покойным во всей России. На церковную службу, назначенную в Конюшенной церкви, собрались бесчисленные толпы из всех слоёв общества. Среди молящихся можно было заметить как самых важных особ, так и многих иностранных дипломатов».

Полиция и жандармы в российской столице действительно тогда были переведены на усиленный режим службы. Но совсем не из-за боязни антиправительственных выступлений. Царь не мог допустить погрома посольства Нидерландов и самосуда над Дантесом и его приёмным отцом — бароном Геккерном. Как писал немецкий журналист: «Ввиду того что Пушкин был очень любим значительным большинством русского народа, здесь опасаются тех последствий, которые могут выявиться в невыносимом общественном положении, ставшем уделом отца убийцы русского поэта». Не зря секундант Дантеса — секретарь французского посольства виконт Д'Аршиак сбежал из Петербурга сразу в ночь после дуэли, даже не дожидаясь известий о состоянии раненого Пушкина. Он-то отлично понимал значение соперника Дантеса и «на что он руку поднимал»… Дантеса уж точно спасло от народного самосуда то, что он уже был арестован и его не столько сторожил, сколько охранял караул.
Дотошные репортёры выяснили и размер царских милостей в отношении семьи Пушкина. Вдове Наталье Николаевне — ежегодная пенсия в 5000 рублей, дочери — пенсион до замужества, сыновьям — средства на воспитание. Более того, Николай I повелел освободить имение Пушкина от залога в Дворянском банке и за счёт казны издать роскошное собрание сочинений поэта с передачей вдове всех средств, вырученных от продажи. Так что первому изданию полного собрания сочинений Пушкина Россия обязана «стартапу» Николаю I.

Европа горюет

Пушкин, возможно, и сам не подозревал, насколько пристально европейские дипломаты и журналисты следят за его творчеством, за темами, над которыми он работал. Французская газета Le Temps описала его работу над историей реформ Петра I: «История Петра Великого, над которою Пушкин работал по повелению Государя, должна была составить труд, вполне достойный удивления. Пушкин собрал материалы из всех архивов Петербурга и Москвы, он разыскал переписку Петра и даже его, писанные частью по-немецки, частью по-русски, записки к генералам, исполнявшим его ежедневные приказания. Он выработал совершенно новый взгляд на основателя Петербурга, и этот взгляд являл в нём менее поэта, чем великого и глубокого историка. Пушкин не скрывал, однако, значение затруднений в изображении Петра Великого русскому народу таким, каким он в действительности представлялся, когда почти с бешенством он все приносил в жертву намеченной им цели». Что и понятно: непредвзятое изучение деяний этого самодержца озадачило автора поэмы «Медный всадник». Как было рассказать читателям, что из себя представлял «государь на вздыбленном коне» по-настоящему? Но ничего рассказать поэт не успел.
Наконец, в лондонской газете The Morning Chronicle появилось публичное признание Пушкина: «Пушкин был патриотическим, народным русским поэтом, хотя с известной либеральной окраской направления. Критика уже более 15 лет привыкла считать Пушкина первым русским поэтом, а его соотечественники часто называли его русским Байроном. Даже английские критики не стесняются согласиться с таким эпитетом и допускают, что Пушкин при всем подражании английскому писателю сохранил всё-таки известную самобытность».
Жаль, что признание в Европе поэта и выход в свет полного собрания его сочинений на родине произошло лишь после его смерти. Интересно, а случись чудо и поэт бы выжил, когда бы в России увидели подобное издание? И ещё факт: английская, французская и немецкая печать в 1837 году раньше и полнее написала об обстоятельствах и причинах дуэли и её последствиях, чем петербургские газеты. Складывается впечатление, что соотечественники павшего гения сначала убедились, что Европа горюет, а потом уже осмелились сожалеть сами.